Часть 25

Утро выдалось по-настоящему свежим и прозрачным, словно сама природа решила подарить этому дню особую чистоту и значимость. Лёгкая дымка, похожая на тончайший шёлк, сотканный из утреннего тумана и солнечного света, стелилась над изумрудными лужайками поместья Эвансов, делая их почти сказочными, словно иллюстрацию к старинной легенде о заколдованных землях. Казалось, каждый листочек, каждая травинка были покрыты крошечными, сверкающими на солнце каплями росы, которые переливались всеми цветами радуги, когда сквозь них пробивались первые золотистые лучи, окрашивая мир в тёплые, нежные тона. Воздух, чистый и прохладный, был напоён ароматом мокрой травы, сладких цветущих роз, влажной коры старых деревьев и ещё чего-то неуловимого, того самого, что всегда предшествует большим переменам — волнующий запах предвкушения, смешанный с тихой грустью прощания. Где-то вдалеке пел дрозд, его звонкая, переливчатая трель вплеталась в утреннюю тишину, делая её ещё более звонкой, чистой и наполненной жизнью. Сам дом, старый и мудрый, с почерневшими от времени каменными стенами, увитыми густым, вечнозелёным плющом, будто подталкивал мальчишек к парадной двери — мягким, тёплым, золотистым светом, что лился из окон, тихим, едва уловимым шорохом магии, который витал в воздухе, и тем особым ощущением, что сегодня, именно сейчас, начинается что-то невероятно важное, что перевернёт всю их жизнь, оставив позади всё привычное, знакомое и скучное, открыв дверь в неизведанное. Гарри стоял у самого входа, крепко сжимая в правой руке тяжёлую клетку с Хедвиг, пальцы его побелели от напряжения, но он не ослаблял хватку. Снежно-белая сова беспокойно перебирала перьями, нервно хлопала широкими крыльями, задевая ими прутья клетки, и тихо, протяжно ухала, словно и она тоже чувствовала грядущие перемены и немного нервничала, разделяя волнение своего хозяина. Гарри на мгновение остановился, чтобы погладить её через прутья указательным пальцем, шепча что-то успокаивающее, тихое, предназначенное только для них двоих. Драко, стоявший рядом, с педантичной, почти болезненной аккуратностью поправлял свою безупречную чёрную мантию с серебристой отделкой, явно сшитую из самой дорогой, тончайшей ткани, которая мягко струилась при каждом движении, — будто собирался не в школу, а на какой-то важный дипломатический приём или в министерство магии. Ни единой складочки, ни пылинки, ни даже случайного волоска не было на его одежде; в руках он держал трость из чёрного дерева с массивным серебряным набалдашником в форме змеи, и весь его вид выражал спокойную, уверенную надменность, за которой, впрочем, опытный глаз мог бы угадать едва скрываемое, тщательно подавляемое волнение, выдаваемое лишь лёгким постукиванием пальцев по набалдашнику. Тео, нахмурив лоб так, что между бровей пролегла глубокая складка, в третий раз проверял длинный, исписанный убористым почерком список необходимых вещей, шевеля губами и то и дело зачёркивая какие-то пункты остриём пера, бормоча себе под нос: «Мантии парадные и повседневные — есть, котёл оловянный стандартный — есть, пергамент… точно ли положил запасной? А вдруг не хватит? Надо было взять ещё пару свитков…» Блейз, как всегда, выглядел так, словно сошёл с обложки модного журнала для волшебников: его мантия сидела идеально, подчёркивая фигуру, каждая пуговица была застёгнута, каждая складка на брюках была безупречна, а чёрные, как смоль, волосы блестели даже в это раннее утро, уложенные в идеальную причёску, над которой он, казалось, не провёл и минуты. Он лениво, с грацией кота, обмахивался изящным веером, поглядывая на остальных с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, но в его тёмных глазах тоже светилось нетерпеливое предвкушение, которое он тщетно пытался скрыть за маской равнодушия. Дадли, нервно теребя ремень своей новенькой, пахнущей кожей сумки, то и дело бросал быстрые, тревожные взгляды на остальных — он всё ещё не мог до конца поверить, что тоже едет в эту невероятную школу, что он тоже, какой бы нелепой ни казалась эта мысль, часть этого удивительного, волшебного мира. Его лицо, обычно круглое и румяное от сытой, беззаботной жизни, сейчас было бледным, почти серым, и он то и дело сглатывал, сжимая и разжимая кулаки, словно пытаясь унять подкатывающий к горлу противный комок волнения. Петунья, с влажными от едва сдерживаемых слёз глазами, которые она безуспешно пыталась промокнуть носовым платком, обнимала каждого из мальчиков по очереди, прижимая их к себе так крепко, словно боялась, что они исчезнут в любой момент. Её объятия были крепкими, по-настоящему материнскими, в них чувствовалось такое тепло, искренняя забота и любовь, которые не нуждались в лишних, громких словах. Она задержалась чуть дольше на Гарри — он всё ещё был для неё тем самым маленьким, испуганным мальчиком в очках, которого она когда-то, превозмогая страх и неуверенность, приняла в свой дом, — а потом и на Дадли, своём родном сыне, и в её голосе, когда она наконец заговорила, звучала непоколебимая, твёрдая уверенность, которая не позволяла усомниться в её словах. — Вы справитесь, — сказала она тихо, но твёрдо, глядя каждому из них прямо в глаза, стараясь передать им частицу своей веры. — Все. Я верю в вас. Я знаю, что у вас всё получится. И помните: вы всегда можете написать мне. Если что-то пойдёт не так, если вам будет трудно, страшно или одиноко — я здесь. Я всегда буду здесь, чтобы вас выслушать и поддержать. — Она вытерла набежавшую слезу тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и попыталась улыбнуться, хотя губы её дрожали. — А теперь идите. Не опаздывайте на свой поезд. Всё будет хорошо. Люциус Малфой и Северус Снейп стояли чуть поодаль, молчаливые и строгие, словно две величественные статуи, высеченные из холодного мрамора и чёрного, непроницаемого обсидиана. Их длинные, струящиеся мантии слегка развевались на лёгком утреннем ветерке, придавая им ещё более внушительный и величественный вид. Но в глубине их глаз, за привычной маской ледяного спокойствия и аристократической отстранённости, виднелась гордость — тихая, сдержанная, но от этого не менее сильная. Люциус едва заметно, почти неуловимо кивнул Драко — коротким, рубленым движением головы, — и Драко, поймав этот знак, ответил таким же лёгким, едва видимым кивком, словно между ними произошёл безмолвный, полный глубокого понимания разговор на языке, известном только им двоим. Северус перевёл свой пронзительный, чёрный взгляд с Драко на Гарри и, кажется, позволил себе самую лёгкую, почти неуловимую улыбку, тень улыбки, которая тут же исчезла, но Гарри, внимательно наблюдавший за ним, успел заметить этот мимолётный знак одобрения. В этой улыбке, в этом коротком взгляде было что-то тёплое, почти отеческое, что согрело Гарри изнутри. — Пора, — сказал Северус, и его низкий, бархатистый голос прозвучал как чёткая, не терпящая возражений команда, разбившая утреннюю тишину на мелкие осколки. Мир вокруг мягко дрогнул, на мгновение сжался до размеров точки, словно кто-то гигантской, невидимой рукой сдавил само пространство, а затем снова развернулся — и все они, моргнув, оказались на шумном, многолюдном вокзале Кингс-Кросс. Ощущение аппарации было странным, щекочущим, но уже знакомым и поэтому не пугающим: лёгкое, почти незаметное головокружение, непривычная щекотка в кончиках пальцев, словно по коже пробежали тысячи крошечных искр, и вот они уже стоят, окружённые галдящей, суетящейся толпой. Толпа здесь была поистине огромной, казалось, весь Лондон, все волшебники Британии решили собраться в этом одном месте в этот самый час. Родители, обнимающие детей, первокурсники с широко раскрытыми от удивления глазами, напуганные совы, ухающие и хлопающие крыльями в своих клетках, громоздкие, тяжело заклинаемые чемоданы и сундуки, котлы, гремящие при каждом шаге, суетящиеся и невидимые для магглов домовые эльфы, — всё это смешивалось в один невообразимый, шумный, пёстрый и пахнущий углем и магией поток. Гарри глубоко, полной грудью вдохнул запах дыма, горячего угля, разогретого металла рельсов и ещё чего-то неуловимого, древнего, что напоминало магию в чистом, неразбавленном виде — необычный, терпкий, но уже такой родной запах далёких путешествий и грядущих приключений. Он почувствовал, как его сердце забилось чаще, громче, сильнее, словно пойманная птица, рвущаяся на волю, готовая взлететь в высокое, серое небо, подёрнутое лёгкой дымкой. — Впечатляет? — спросил Драко, с вызовом вскинув одну идеально выгнутую бровь, но в его голосе, вопреки обыкновению, слышалось не привычное высокомерие, а искреннее, неподдельное восхищение, которое редко прорывалось наружу. — Очень, — ответил Гарри, и его зелёные глаза сияли таким ярким, чистым светом, отражая огни вокзала, что Драко на мгновение замер, поражённый этой открытой, незамутнённой радостью, а потом улыбнулся — широко, по-настоящему, без тени обычной для него насмешки или превосходства. Они уже собрались направиться к барьеру между платформами девять и десять, ведущему на платформу 9¾, когда раздался знакомый, звонкий, перекрывающий общий шум вокзала голос: — Поттер! Малфой! Эй! Стоять! Подождите нас! Фред и Джордж Уизли, словно два маленьких, но разрушительных урагана в вихрях рыжих волос, энергично проталкивались сквозь плотную толпу, размахивая руками, широко и заразительно улыбаясь. Их глаза горели тем особым огоньком предвкушения грядущей шалости, который был хорошо знаком всем обитателям «Норы», а рыжие, непослушные волосы торчали в разные стороны, делая их похожими на двух безумных, но гениальных учёных, только что вышедших из лаборатории после удачного, хоть и взрывоопасного эксперимента. Их мантии, хоть и новые, уже были помечены едва заметными, но всё же различимыми следами копоти и каких-то химических реакций, но это нисколько не умаляло их кипучей харизмы и обаяния. — Мы думали, вы уже внутри, проскочили и забыли про нас! — крикнул один из них, подбегая и с размаху хлопая Гарри по плечу, отчего тот чуть не пошатнулся. — А вы тут стоите, как два почтенных памятника самим себе! — подхватил другой, весело подмигивая Драко, который смотрел на их появление со смесью снисходительности и любопытства. — Решили застрять навечно среди всего этого маггловского безобразия? За ними, с более спокойным, солидным видом, шли Билл, Чарли и Перси, которые пришли проводить младших братьев и заодно полюбоваться суетой перед началом учебного года. Билл, со своей серьгой в ухе в виде клыка, длинными рыжими волосами, собранными в низкий хвост, и в потёртой кожаной куртке, дружелюбно и открыто улыбнулся, излучая уверенность и жизненный опыт, накопленный в Египте. Чарли, крепкого, коренастого телосложения, с обгоревшей на румынском солнце и обветренной кожей, смотрел на всех с доброй, чуть насмешливой усмешкой; его руки, покрытые мелкими, бледными шрамами — безмолвные свидетели его опасной работы с драконами, — были спокойно скрещены на груди. Перси же, наоборот, важно поправил очки в роговой оправе, надул грудь колесом и окинул всю компанию строгим, оценивающим взглядом, словно собирался сделать официальный выговор за нерациональное использование времени. — Удачи, — коротко, но искренне сказал Билл, хлопнув Гарри по плечу своей сильной рукой. — И держитесь вместе. В Хогвартсе всякое бывает, особенно поначалу. — И не ввязывайтесь в неприятности, — добавил Чарли, но в его голосе чувствовалась явная ирония, и он, понизив голос, доверительно добавил: — Но если всё же ввяжетесь, то хотя бы делайте это красиво и эффектно. Чтобы было что вспомнить. — И не нарушайте правила! — строго начал Перси, поднимая вверх указательный палец, намереваясь прочесть нотацию, но его тут же грубо перебили. — Он шутит, — усмехнулся Фред, толкая брата локтём в бок. — Нарушайте. Обязательно нарушайте. Правила для того и существуют, чтобы их с блеском нарушать. — Но красиво, — добавил Джордж, подмигивая Гарри и подкручивая воображаемые усы. — Запомните: стиль — это главное. Всё остальное — детали. Гарри рассмеялся, запрокинув голову. В этом смехе, лёгком и звонком, было столько искренней радости и душевной лёгкости, что даже суровый Люциус Малфой, стоявший поодаль и молча наблюдавший за этой шумной, дружеской сценой сквозь полуприкрытые веки, казалось, едва заметно расслабил плечи, и в его холодных, серых глазах на краткий миг мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее одобрение. Они без труда нашли свободное купе, одно из тех, что расположены почти в самом конце длинного, красного поезда. Купе оказалось на удивление просторным, но с ними было столько багажа — чемоданы, коробки, клетки, сумки, — что свободного места почти не осталось. Гарри, Драко, Тео, Блейз и Дадли с трудом расселись, раскладывая вещи, пытаясь найти удобное положение среди гор чемоданов и коробок с совами. Хедвиг недовольно и громко ухнула, выражая своё неудовольствие, когда её клетку водрузили на самую верхнюю полку, где она слегка раскачивалась в такт движению поезда, но вскоре, устав от суеты, затихла, нахохлившись. Поезд уже тронулся, плавно набирая ход; за окнами поплыли сначала серые, унылые дома Лондона, потом зелёные поля, густые леса, маленькие деревушки, и мальчики наконец-то выдохнули, чувствуя, как напряжение уходит. Драко, не глядя, достал из кармана мантии шоколадную лягушку и небрежно, почти лениво, бросил её Тео, который ловко поймал её, не отрываясь от своего списка. Блейз, вытянув длинные ноги, лениво листал какой-то модный журнал, изредка комментируя наряды волшебниц. Дадли, прильнув к стеклу, заворожённо смотрел в окно, не веря своим глазам — мир за стеклом менялся слишком быстро, становясь всё более необычным, сказочным и волшебным, расплываясь в зелёно-золотой акварельный пейзаж. Дверь купе вдруг тихо, почти робко приоткрылась, и в образовавшейся щели показался мальчик. У него было круглое, доброе, немного полноватое лицо, пухлые, розовые щёки и большие, карие, немного испуганные и растерянные глаза, которые смотрели на всех с надеждой и опаской. Он нервно переминался с ноги на ногу и теребил в руках край своей мантии, которая была ему слегка великовата. — Эм… простите, что я мешаю… вы случайно не видели жабу? — его голос дрожал, срываясь на шепот. — Я… я потерял Тревора… он снова убежал… он всё время куда-то убегает, просто ужас… Гарри, не раздумывая ни секунды, сразу же улыбнулся ему своей открытой, приветливой улыбкой, в которой не было ни капли высокомерия или насмешки. Что-то в этом неуклюжем, растерянном мальчике с первого взгляда вызывало симпатию и желание помочь, защитить его от всех невзгод. — Заходи, не стесняйся, — сказал он, освобождая место на скамейке и пододвигая свой тяжёлый чемодан поближе к себе. — Мы поможем искать твоего Тревора. Вместе всегда быстрее и веселее. Как тебя зовут? — Невилл… Невилл Лонгботтом, — ответил мальчик, робко, словно боясь, что его сейчас прогонят, переступил порог и присел на самый краешек сиденья, готовый в любой момент вскочить и убежать. Так в их компании, неожиданно и органично, появился Невилл Лонгботтом — тихий, добрый, немного неуклюжий и постоянно пребывающий в лёгкой растерянности, но с удивительно искренним, чистым и открытым сердцем. Он рассказал, как его бабушка, почтенная Августа Лонгботтом, чуть не забыла его на платформе, увлёкшись разговором с профессором Спраут, что он панически боится, что его распределят не в тот факультет, куда хочет бабушка, и что его жаба — единственное существо во всём мире, которое его слушается, и то далеко не всегда. Но на этом утренние сюрпризы не закончились. Не прошло и пары минут, как дверь снова, без стука, открылась — и в купе заглянула девочка с длинными, светлыми, почти белыми волосами, которые обрамляли её бледное, задумчивое лицо. В ушах у неё покачивались странные серёжки в виде редисок, а в руках она держала потрёпанный, с загнутыми уголками экземпляр журнала «Придира», который она машинально, не глядя, перелистывала. — Здравствуйте, — произнесла она мечтательным, слегка отстранённым, будто плывущим голосом, словно говорила о чём-то совершенно обыденном и само собой разумеющемся. — Вы не видели мою волшебную палочку? Она просто бесследно исчезла, испарилась. Но я почти уверена, что это происки нарглов. Знаете, они такие маленькие, невидимые глазу существа — просто обожают воровать блестящие и блестящие вещи. А моя палочка очень, ну просто невероятно блестящая, она из вишнёвого дерева с сердцевиной из волоса кельпи. Драко изумлённо, даже слегка растерянно моргнул, явно не зная, как реагировать на столь необычное и эксцентричное заявление. Он открыл рот, чтобы, вероятно, сказать что-то едкое по поводу её умственных способностей, но, взглянув на её безмятежное лицо, передумал. Блейз приподнял одну идеальную бровь, на его лице застыло выражение смеси любопытства и лёгкого, снисходительного скептицизма. Тео, напротив, тихо, почти про себя, но так, чтобы его услышали, задумчиво произнёс: — Интересно. Честно говоря, никогда не слышал о нарглах. Но, возможно, они действительно существуют. Мир не исчерпывается тем, что мы знаем. Гарри, не колеблясь ни секунды, снова широко и искренне улыбнулся, отодвигая свою мантию, чтобы освободить место: — Заходи к нам, — сказал он. — Мы поможем поискать твою палочку и заодно проверим, не утащили ли её нарглы. Вместе всегда веселее. Я Гарри, а это Драко, Тео, Блейз и Дадли. А тебя как зовут? — Луна. Луна Лавгуд, — ответила она, без тени смущения входя в купе и усаживаясь рядом с Невиллом, который смотрел на неё с нескрываемым удивлением, но без страха, скорее с любопытством. — Очень приятно познакомиться. Так в их тесной, но уютной компании появилась Луна Лавгуд — мягкая, немного странная, но вся словно сотканная из лунного света, как светлячок, случайно залетевший в тёмный, дремучий лес и осветивший всё вокруг своим мягким, нежным сиянием. В купе стало совсем тесно, но от этого как-то особенно тепло, по-домашнему уютно и надёжно. Невилл, немного освоившись, достал из кармана мантии пачку лакричных палочек и, краснея, предложил всем угоститься. Луна, приняв угощение, начала свой неторопливый, завораживающий рассказ о мозгошмыгах, которые, по её твёрдому убеждению, невидимо летают вокруг каждого человека и питаются его мыслями, особенно тревожными и путанными. Драко сначала скептически фыркал и закатывал глаза, но потом, сам того не заметив, заинтересовался её необычной теорией и даже задал пару уточняющих вопросов, пытаясь найти логические нестыковки в её стройной системе мира. Но, как это часто и бывает в жизни, мир, даже самый волшебный, не бывает идеальным и безоблачным. Не успели они как следует освоиться и начать дружно смеяться над очередной, невероятной теорией Луны о том, что Министерство магии уже много лет скрывает от общественности существование рудольфовых единорогов с золотыми рогами, как дверь с громким, резким стуком распахнулась настежь — так резко, словно по ней ударили ногой, и она с силой ударилась о стенку купе. — Гарри Поттер! Я знала, что найду тебя здесь! Где ты ещё мог быть! На пороге, подбоченившись, стояла девочка с густыми, растрёпанными каштановыми волосами и надменным, почти высокомерным выражением на лице, которое, казалось, было вылеплено из одного упрямства. В руках она держала стопку книг, перевязанную ремнём — стопка была такой высокой, что, казалось, вот-вот выскользнет и с грохотом рухнет на пол. Её мантия была застёгнута на все пуговицы, до самого верха, а на груди, на самодельной ленточке, красовался яркий, игрушечный значок старосты, явно изготовленный собственноручно, — хотя старост на первом курсе, как известно, не бывает, но она, по всей видимости, готовилась к этой почётной должности заранее и со всей серьёзностью. — Я Гермиона Грейнджер, — представилась она, задрав подбородок. — И я хочу сказать тебе, что ты, как известная личность, как знаменитость, должен сидеть с нормальными, приличными учениками, а не… — она окинула пренебрежительным, колючим взглядом Драко, Тео и Блейза, задержалась на Дадли, который заметно сжался под её пристальным взором, и добавила с особым, нарочитым пренебрежением, — …с этими подозрительными личностями. Я всё про вас знаю. Малфои — тёмные маги, Нотты — то же самое, Забини — вообще непонятно кто и откуда… Драко холодно, с какой-то ледяной, почти оскорбительной вежливостью улыбнулся одними уголками губ. Его голос был спокоен, даже ленив, но в каждом слове звенела скрытая сталь: — А ты, может быть, сначала научишься элементарным правилам приличия и будешь стучать, прежде чем вламываться в чужое купе? Здесь тебе не библиотека, хотя, судя по твоему поведению, ты и там, наверное, ведёшь себя как слон в посудной лавке. И вообще, кто дал тебе право, мисс Всезнайка, лезть в чужие дела и указывать, с кем нам общаться? Гермиона вспыхнула ярким, алым румянцем, как маков цвет, и на её щеках выступили неровные красные пятна. Она крепче, почти судорожно прижала к груди стопку книг и сделала шаг вперёд, словно собираясь прочитать ещё одну уничтожающую лекцию. — И ещё! — продолжила она, понизив голос до заговорщицкого, шипящего шёпота, хотя это выглядело скорее театрально, чем устрашающе. — Я слышала, что вы дружите с теми, кто связан с тёмной магией! С семьями, которые… которые… — она запнулась, на мгновение потеряв нить своей пламенной речи и лихорадочно подбирая нужные, самые уничтожающие слова. Блейз лениво, даже не удосужившись поднять на неё взгляд, ответил, поправляя безупречную манжету своей мантии: — А я, в свою очередь, слышал, что ты связана с такими ужасными вещами, как напрочь отсутствующие манеры, полное отсутствие такта и воспитания. Редкое, я тебе скажу, сочетание. Просто уникальное. И, знаешь, один лишь запах книжной пыли и заученные наизусть параграфы ещё никого не сделали по-настоящему умным, если при этом напрочь отсутствует элементарное чувство деликатности. Гермиона обиженно фыркнула, громко и демонстративно, развернулась на каблуках так резко, что её юбка взметнулась, и, гордо задрав голову, вышла из купе, с силой хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в окнах. Невилл вздрогнул от неожиданности, а Луна, ни на секунду не отрываясь от чтения своего журнала, спокойно, будничным тоном заметила: — У неё, наверное, в детстве вормунт укусил. Очень неприятные существа. Говорят, они кусают исключительно заносчивых и слишком самоуверенных людей, оставляя после себя зуд в области чувства собственной важности. Все, кто был в купе, дружно рассмеялись — легко, освобождающе, и то напряжение, что внесла своим появлением неприятная девочка, бесследно испарилось. Но, как оказалось, на этом утренние испытания не закончились. Едва за Гермионой закрылась дверь, как она снова, спустя всего лишь минуту, с грохотом распахнулась, и в проёме возник Рон Уизли. Он стоял, красный, как его собственные огненно-рыжие волосы, злой, с перекошенным от едва сдерживаемой ярости лицом. Его кулаки были крепко сжаты, костяшки побелели, а в глазах горела глубокая, обжигающая обида. Он тяжело, прерывисто дышал, словно бежал за уходящим поездом несколько миль. — Поттер! — выкрикнул он, и его голос от ярости сорвался на высокий, почти истерический визг, привлекая внимание проходящих мимо учеников. — Ты… ты… предатель! Ты дружишь с Малфоем! С этими… — он ткнул дрожащим, обвиняющим пальцем в сторону Драко, Тео и Блейза, — с ними! После всего, что было между нами! Я думал, мы друзья, Поттер! Я думал, мы одна команда! Гарри посмотрел на него спокойно, без тени злобы или раздражения, но очень твёрдо и уверенно. Он медленно поднялся со своего места, чтобы оказаться с Роном на одном уровне, и посмотрел ему прямо в глаза. — Они мои друзья, — сказал он, чётко и раздельно выговаривая каждое слово, чтобы Рон не мог ничего перетолковать. — А ты, Рон, мне теперь никто. Ты сам выбрал свой путь, когда начал завидовать и злиться на меня без всякой причины. Я не забыл, как ты смотрел на меня в магазине на Косой Аллее, когда твоя мать скандалила с твоими братьями. Ты стоял и смотрел, ты не сделал ничего, чтобы её остановить или хотя бы отвлечь. Дружба, настоящая дружба, не строится на зависти и обидах, Рон. Запомни это. Рон побагровел ещё гуще, до цвета спелого помидора, открыл рот, чтобы выпалить что-то в ответ, но не нашёл достойных слов. Его глаза предательски наполнились слезами обиды и бессильной злости, но он из последних сил сдержал их, не позволив им пролиться. Он резко, дёргано развернулся и выбежал из купе, с силой захлопнув за собой дверь. Несколько долгих секунд в коридоре были слышны его удаляющиеся, тяжёлые шаги, а затем всё стихло. В купе на мгновение повисла глубокая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колёс поезда. Затем Невилл, тихо, словно боясь спугнуть хрупкое спокойствие, неуверенно произнёс: — Они… какие-то странные, правда? Я имею в виду, сначала та девочка, потом этот рыжий парень… У них обоих такой странный, встревоженный вид, будто они сами не знают, чего хотят, и злятся на весь мир. Луна, не отрывая взгляда от страниц своего журнала, задумчиво кивнула, перевернула страницу: — Да, у них обоих аура сильно перекошена и искажена. Особенно у того рыжего. От него исходит много чёрной энергии — гнева, обиды и горькой, разъедающей душу жалости к самому себе. Ему нужно научиться прощать, иначе он так и останется глубоко несчастным человеком. Все, кто был в купе, дружно и с облегчением рассмеялись — легко, свободно, сбрасывая с плеч остатки неприятного разговора. Напряжение ушло окончательно, растворилось в дружеском смехе. Даже Драко, который обычно не терпел присутствия посторонних, особенно таких необычных, как Луна, улыбнулся уголком губ и снисходительно заметил: — Лавгуд, а ты, оказывается, не так глупа и наивна, как может показаться на первый взгляд. В твоих словах есть доля истины. — Спасибо, — ответила Луна с абсолютно серьёзным, невозмутимым лицом. — Я знаю. Мне часто говорят об этом. Тем временем «Хогвартс-экспресс» начал плавно замедлять свой ход. За окнами уже давно стемнело, и в густых вечерних сумерках, прорезаемых лишь редкими огоньками далёких деревень, начал постепенно проступать грандиозный, величественный силуэт огромного замка. Острые шпили башен, зубчатые стены, множество светящихся окон — всё это казалось декорациями к какой-то древней, великой легенде, материализовавшейся наяву. Ночь была тёмной, безлунной, но замок, выраставший из темноты, казался живым, дышащим. Множество тёплых, манящих огней в высоких, стрельчатых окнах, остроконечные башни, устремлённые в чёрное, усыпанное звёздами небо, арочные мосты, перекинутые через глубокие ущелья, зубчатые крепостные стены — всё это было по-настоящему волшебным, величественным, загадочным и пугающе прекрасным. Казалось, сам древний камень, из которого был сложен замок, дышал многовековой историей, впитывая в себя тайны и легенды. Мальчики, захватив свои вещи, вышли из поезда, и их встретил великан с густой, косматой бородой, закрывающей половину лица, и добрыми, маленькими глазами, — Рубеус Хагрид. В своей огромной руке он держал большой, старый фонарь, отбрасывающий тёплые, танцующие тени. Он громогласно поприветствовал первокурсников и провёл их через тёмный, извилистый путь к маленьким, покачивающимся на чёрной воде лодкам. Они поплыли через тёмное, как расплавленная смоль, озеро, и только редкие отблески огней далёкого замка дрожали и расплывались на его маслянистой, непроницаемой глади. Гарри, не отрываясь, смотрел на замок, который с каждым взмахом вёсел становился всё ближе и величественнее, и его сердце заполнялось странным, тёплым чувством, которое он не мог описать словами — это было щемящее, сладкое чувство возвращения домой. В место, где его ждали. Они вышли из лодок, ступив на замшелые, скользкие камни, поднялись по широкой, пологой лестнице, и, пройдя через тяжёлые, окованные железом дубовые двери, наконец вошли в Большой зал Хогвартса. Он был не просто огромен — он был грандиозен, величественен. Сотни и сотни свечей, парящих в воздухе, освещали пространство мягким, мерцающим светом. Таинственный потолок, зачарованный так, что отражал небо снаружи, сейчас был чёрным, глубоким, словно бархат, и густо усыпанным тысячами ярких, пульсирующих звёзд. Длинные, дубовые столы, за которыми сидели ученики в чёрных мантиях, тянулись вдоль всего зала. Гул десятков голосов, смех и звон посуды стихли, когда первокурсники вошли. Распределяющая Шляпа, старая, потрёпанная, с заплатками и протёртыми до дыр местами, уже лежала на табурете, ожидая своего часа. Профессор МакГонагалл, строгая женщина в изумрудно-зелёной мантии, держала в руках длинный пергаментный свиток с именами первокурсников. В зале стало торжественно и тихо. Один за другим, под прицелом сотен любопытных взглядов, они подходили к профессору. — **Драко Малфой** Шляпа, едва коснувшись его светлых, платиновых волос, тут же, без малейшего промедления и раздумий, громко и чётко выкрикнула: — **Слизерин!** Драко, с гордым, торжествующим видом, с лёгкой, удовлетворённой улыбкой на тонких губах, твёрдой, уверенной походкой направился к зелёному столу, где его встретили одобрительные, громкие хлопки. Он сел рядом с другими слизеринцами, гордо выпрямив спину и окинув зал надменным взглядом. — **Теодор Нотт** — **Слизерин!** Тео с едва заметным, но явным облегчением выдохнул, его напряжённые плечи расслабились, и он, бросив короткий, тёплый взгляд на Гарри, пошёл к своему новому столу. — **Блейз Забини** — **Слизерин!** Блейз с изящным, чуть театральным поклоном в сторону преподавательского стола, словно артист, выходящий на поклон, с царственной грацией занял своё место за зелёным столом. — **Дадли Дурсль** Шляпа на его крупной, тяжёлой голове задумалась. Она долго молчала, шевелила складками и прорезями, словно ведя безмолвный внутренний диалог. Дадли стоял бледный, как мел, его пухлые руки мелко дрожали. Гарри из-за спин других учеников подбадривающе кивнул ему, и Дадли, заметив это, чуть приободрился. — Храбрость… неожиданная сила… скрытая верность… — прошептала Шляпа наконец так, чтобы слышал только сам Дадли. — Но есть и глубокая неуверенность… страх перед неизвестностью… Ты можешь стать настоящим героем, если сумеешь перестать бояться. **Гриффиндор!** Дадли выдохнул с таким облегчением, что, казалось, из него вышел весь воздух. Ошарашенный и всё ещё немного испуганный, но уже с тенью улыбки на лице, он направился к красному столу, где его встретили одобрительные хлопки и несколько удивлённых, но дружелюбных взглядов. Он сел рядом с коренастым, веснушчатым мальчиком, который широко ему улыбнулся. — **Невилл Лонгботтом** — **Гриффиндор!** Невилл, краснея до самых корней волос, чуть не споткнувшись о собственную, слишком длинную мантию, поспешил к своему новому дому, где его встретили тёплые, ободряющие взгляды. — **Луна Лавгуд** Шляпа на её светлых волосах задумалась дольше, чем на других, касаясь их своими полями, словно размышляя, а затем, после долгой паузы, объявила: — **Когтевран!** Луна, без тени смущения или удивления, с той же мечтательной, загадочной улыбкой, с какой вошла в купе, направилась к синему столу, где её встретили с любопытством и каким-то особым пониманием. И наконец, настала очередь того, кого все в этом зале, от первого курса до седьмого, от профессоров до привидений, ждали с особым, трепетным вниманием. — **Гарри Поттер** Тишина в зале стала абсолютной, гулкой, почти осязаемой. Казалось, даже пламя сотен свечей перестало мерцать, и сам воздух застыл в ожидании. Шляпа медленно опустилась Гарри на голову, закрыв ему глаза, и он услышал в своей голове тихий, старый, мудрый и чуть хрипловатый голос, звучащий, казалось, из глубины веков. — О‑о‑о… очень интересный случай… чрезвычайно интересный… — протянула Шляпа задумчиво. — Ум… несомненная, большая сила, и немалая… тонкая хитрость… глубокая, безграничная верность… и огромная, жгучая жажда доказать себе и всему миру, что ты чего-то стоишь, что ты не просто мальчик, который выжил. — Ты мог бы достичь великих высот… но ты сам этого хочешь? — Ты хочешь быть не просто великим и знаменитым. Ты хочешь быть там, где твои по духу. Там, где тебя принимают и понимают без лишних слов. Ты слишком устал быть один, не так ли, Гарри? — Что ж, я знаю, куда тебе направиться. — **Слизерин!** Зал ахнул. Этот звук, похожий на единый, испуганный вздох тысячи человек, прокатился под высокими, расписными сводами. Кто-то из гриффиндорцев возмущённо зашептался, не в силах поверить своим ушам. Но тут же стол Слизерина взорвался громом оглушительных аплодисментов и радостных, приветственных криков. Драко вскочил со своего места, сияя от неподдельной гордости, и захлопал громче всех, его ладони покраснели. Тео и Блейз хлопали, не жалея ладоней, с широкими, искренними улыбками на лицах. Даже профессор Снейп, сидевший за преподавательским столом, позволил себе едва заметную, но абсолютно искреннюю улыбку, и в его тёмных, непроницаемых глазах на мгновение мелькнуло что-то очень тёплое, почти отеческое. Гарри, чувствуя, как по всему телу разливается невероятное, всепоглощающее тепло и поддержка, с высоко поднятой головой направился к зелёному столу. Сердце его колотилось где-то в горле, но это было приятное, радостное волнение. Он сел рядом с Драко, Тео и Блейзом, которые тут же обступили его, хлопая по плечам, обнимая и наперебой поздравляя. Драко под столом крепко, по-братски, пожал его руку, и Гарри, не раздумывая, ответил на это пожатие. Впервые за долгие, долгие годы Гарри Поттер почувствовал, что он наконец-то вернулся домой. В настоящий, тёплый, живой дом, где его искренне ждали, где его понимали без лишних слов, где он был по-настоящему нужен и важен таким, какой он есть — не как знаменитость, не как мальчик, который выжил, а просто как Гарри.