Или "I'm fine — I know"

Дин терпеть не мог болеть. Не в смысле «это противно», а в смысле «это до глубины души оскорбляет сам факт моего существования». Охотник не имеет права болеть. Вампиры не подождут, пока у тебя спадёт температура, а вендиго не извинится и не уйдёт, если услышит, что ты кашляешь как старый туберкулёзник. Именно поэтому Дин отрицал само понятие «болеть». Болеть — это значит свалиться в постель с температурой под сорок, бредить и не отличать Сэма от Импалы. Всё остальное не считается. Если ты на ногах и делаешь вид, что всё нормально — всё и правда нормально. Сэм знал об этом правиле с детства. Он помнил, как в одном из мотелей Дин, которому было тогда лет четырнадцать, сжимал челюсти так, что скрипели зубы, чтобы не стучать ими от озноба, и доказывал, что у него просто «аллергия на пыль». Он кашлял так, что, казалось, вот-вот выплюнет легкое, но при этом готовил Сэму макароны с сыром, а потом натягивал куртку и выходил на улицу, чтобы ещё раз обойти мотель и убедиться, что опасности нет. Тогда Сэм был маленьким и просто боялся. Боялся, что Дин упадет где-то там, в темноте, и его хрипов никто не услышит. Теперь Сэм вырос, стал выше брата на полголовы и намного лучше понимал, как устроен этот механизм отрицания. Он перестал давить. Потому что давление переключало Дина в режим упрямого осла, из которого было невозможно выбить ни капли правды. ***— Я в пог’ядке, — доносится из ванной. «Кому ты врёшь?», — хочет спросить Сэм, но не спрашивает. Смысл? Хрипеть, как курильщик со стажем, и гнусавить, как французская путана, Дин не перестанет от этого вопроса. Только нервы друг другу испортят. — Я знаю, — отвечает Сэм, не отрывая взгляда от экрана ноутбука и отхлёбывая кофе. В ванной слышен подозрительный звук, словно кто-то пытается откашляться, но делает это так тихо, словно кашель — это секретные материалы с сайта Пентагона и слышать его никому не положено. Дин выходит обратно в комнату, щурясь от яркого света, бьющего в не занавешенное ничем окно. Он бледнее обычного, с тенями под глазами, но старательно делает вид, что готов и на передовую, и на показ мод. «Ты выглядишь, как Смерть», — хочет сказать Сэм. Но не говорит. Бесполезно. — Нашёл дело в Техасе. Пока проверяю, по нашей части или нет, — говорит Сэм, глядя, как Дин садится и начинает чистить пистолет. И делает вид, что не замечает, как брат зависает, глядя вникуда. Дин держит пистолет в руках. Или держится за него, уже не понятно. Прохладная тяжесть металла на ладони — единственное, что сейчас удерживает его в реальности и даёт сохранить лицо. До тех пор, пока он не поднимает глаза и не ловит взгляд Сэма. Взгляд «Я всё вижу, упрямый ты кретин, но слишком тебя люблю, чтобы пилить мозги, пока тебе плохо». — Я в пог’ядке, Сэмми. Пг’осто устал, — и снова заходится неприятным лающим кашлем, так что слово «устал» звучит как полуразборчивый хриплый шёпот. — Я знаю, Дин. «Просто устал» на их языке значит «Я сейчас рухну лицом в пол, но скорее дам себя сожрать заживо, чем признаю это». Сэм это понял давно. Выяснил опытным путём. Он просто лениво лезет свободной рукой в рюкзак и кидает в сторону Дина какой-то коробочкой. — В круглосуточном на углу по акции были, один берёшь — второй в подарок. Грех выгоду упускать. Но мне не нужны, если тебе тоже не надо — можешь выкинуть. Дин подтягивает коробочку к себе. Леденцы от кашля с ментолом, его любимые. Конечно, это в том круглосуточном, где по акции бывают только шоколадки или презервативы. Хочется возмутиться и сказать, что он не ребёнок, чтобы конфетки сосать, но горло дерёт так, что желание говорить пропадает. А через пять минут Сэм слышит тихое шуршание картона и фольги. ***Вечер надвигается мягко и незаметно, как большое одеяло. Вот ещё одно одеяло Дину не помешало бы. Он изо всех сил не показывает, как его потряхивает от озноба последние минут пятнадцать. И замечает, как Сэм начинает ёжиться и тянется к пульту от кондиционера, прибавляя температуру до комфортно-тёплой. — Замёрз что-то, — говорит Сэм, делая вид, что согревает свои руки дыханием. — Ты не против? Вот только сейчас август и на улице вполне приятные 27 градусов выше нуля по шкале Цельсия. И Сэму даже жарковато теперь со включённым подогревом в номере, но, глядя на расслабившегося в тепле Дина, он готов потерпеть. — Что-то ты г’аньше не мёг’з, Сэмми… — подозрительно протягивает Дин, но не спорит. Слишком не хочется тратить энергию. Слишком хорошо сейчас, под тёплыми струями воздуха из кондиционера. ***Но надолго спокойствия старшего Винчестера не хватает. Поздно, наверняка Сэм уже хочет есть. А что Дина самого тошнит от мысли о еде — пустяки. Главное, чтобы брат был накормлен. Дин с кряхтением, достойным дома престарелых, поднимается с кровати и подходит к холодильнику, заглядывая в него. А в холодильнике мышь повесилась ещё вчера. Пусто, разве что перекатиполе ещё не катаются, как в его любимых фильмах про ковбоев. — Надо за пг’одуг’тами ехать, Сэмми. Жг’ать нечего. Думать о том, как он поведёт машину, не хочется. С одной стороны — херня а не задача, он и в худшем виде водил. С другой — лечь и проспать пару суток хочется в десятки раз сильнее. — Да нууу, Дин. Лень. Может, закажем что-нибудь? Там какой-то китайский ресторанчик рядом. На самом деле Сэм просто не хочет, чтобы Дин сначала ехал в магазин, а потом ещё и готовил в таком состоянии. Во-первых, он зачихает все кастрюли, не гигиенично. А во-вторых, он окончательно потратит все остатки сил и завтра точно не встанет. — Мы не можем г’аждый г’аз тг’атить ден’ьги на доставку. Я сам могу пг’иготовить… — снова этот кашель. Бесит. — Дин, ну я очень хочу том ям. Я давно его не ел. — Дин сдаётся и кивает. Этим щенячьим глазам брата он не может противопоставить ничего. Только потом, после ужина, он вспоминает, что Сэм не любит том ям. Том ям любит сам Дин. ***— Сэмми… — А? — Спасибо. *Смешок*— Я в порядке. — Я знаю. Сэм — внимательный парень. Дин это знает.