Часть 2

II

      Первые дни она почти не выходит. Люмин спит много, беспробудно, как спят люди, у которых внутри ураган и хаос из самых разных эмоций, которые н как не разложатся обратно по полкам. Проще говоря — в голове каша, мысли путаются, а привести себя в порядок у нее не получается. Потому она и сбежала сюда. Девушка просыпается в полдень, смотрит в потолок, где солнечные зайчики рисуют узоры, и не может вспомнить, какой сегодня день. Ида приносит чай наверх, ставит на тумбочку и уходит, не нарушая тишину. На подносе всегда есть что-то ещё — кусок хлеба с маслом, печенье, иногда маленькая вазочка с вареньем, и Люмин ест медленно, чувствуя вкус, который возвращается к ней по кусочкам, будто она учится быть живой заново. Она думает о том, как всё случилось. Это было не сразу — сначала мелкие неприятности, которые можно было списать на случайность. Потом одно, другое, третье, и вдруг она оказалась в точке, где всё пошло под откос, и не было ни одного человека, который мог бы удержать её за руку. Увольнение стало ударом. Ей сказали, что она нарушила конфиденциальность, использовала служебное положение, — Люмин даже не сразу поняла, о чём речь. Документы, которых она не подписывала, электронные письма, которые она не отправляла, и лицо начальника, который смотрел на неё с сожалением, смешанным с чем-то ещё — с неловкостью человека, который знает правду, но не может её сказать. «Мы провели внутреннее расследование», — говорил он, и слова падали на стол между ними, тяжёлые и бесполезные. Люмин не оправдывалась. Она смотрела в окно и думала о том, как быстро рушится то, что строилось годами. Потом был ее, уже бывший, парень. Они встречались два года, и Люмин думала — наивно, как теперь казалось, — что это серьёзно. Он приходил к ней после работы, они заказывали пиццу, смотрели глупые сериалы, и она верила, что это и есть счастье, такое простое, будничное, почти незаметное. А потом она узнала. Не от него. От своей подруги. Мона была её подругой, той самой, с которой они делились всем с университета. Мона звонила сама —смеялась, счастливая, не зная, что Люмин ещё не в курсе. «Ты представляешь, он такой...», — и дальше слова, которые Люмин слышала, но не могла осознать. Она стояла посреди кухни, прижимая телефон к уху, и смотрела на чашки, которые они с бывшим покупали вместе — две одинаковые, синие, с трещиной на ручке у одной. Она не устроила сцены. Не кричала. Просто положила трубку и пошла в ванную, где долго, очень долго смотрела на своё отражение, пытаясь понять, что она сделала не так. Родители были далеко — в другой стране, где у них была своя жизнь, свой дом, свои заботы. Люмин не хотела их беспокоить. Брат писал редко, и в его сообщениях всегда было что-то торопливое, словно он отвечал на бегу, и она тоже не стала ему рассказывать, а зачем? Что он мог сделать из-за океана, кроме того, что начал бы волноваться? Люмин словно осталась одна. Это чувство, быть одной, оказалось самым тяжёлым. Не потому, что она не умела быть одна. Умела. Но раньше это был выбор: остаться дома с книгой вместо вечеринки, погулять одной по парку, выпить кофе в одиночестве, наслаждаясь тишиной. А теперь одиночество стало фоном, воздухом, которым она дышала. Оно было везде: в пустой квартире, в телефоне, который перестал звонить, в выходных, которые тянулись бесконечно. И она решила уехать. Выбрала этот городок наугад — название на карте, которое ни о чём ей не говорило, просто слово, за которым можно было спрятаться. Ида ответила на объявление быстро, написала: «Приезжай, место есть». Никаких вопросов, никаких «зачем» и «почему». Просто приглашение. И теперь Люмин сидит на краю кровати, смотрит на море в окне и думает, что, возможно, это единственное правильное решение, которое она приняла за последние полгода.