Кратко

Кто старое помянет — тому глаз вон, а кто забудет — тому оба.       Костерок, точно две дюжины лучинок, озарял поляну. Люд веселился на Иванов день, девицы прыгали через огонь — всё лукавого от леса отпугивали. Медовые косы Верески взлетали вверх. В такт задорным прыжкам сами бросались в пляску. Растрепались косы, раскраснелось лицо янтарём.       «Ох, не скучай ты по мне, о милый колдун... — шептала девица, поглядывая на молодцев, что один за другим сигали через костёр, — Лучше волком вой на луну от тоски по мне!»       И засмеялась Вереска задорно, в тёмных глазах блеснул отсвет костра. Гребешок, что кудри подбирал, вот-вот выскользнет. Негоже будет, коли люд увидеть её истинную красу. Не медовых кос, не колдовских чёрных глаз. Поправила гребень, да заплясала дальше.       Услышала вдруг, о чём мужики разговор ведут, да прислушалась: «А королевна-то, знамо, уж сгинула. Всё толки ходют, что ведьмою она сталась!» — «Типун тебе на язык, чего мелешь?». «А то! Давненько она не показывала, всё её отце-то прячет, как из лап колдунских вытащил…».       Ну и злые языки у люда! Вереска ногой притопнула, под ногами у них трава всколыхнулась, да травинки ноги босые царапнули. Да мужиков тех уж несло…       «Ведьмою обратилась, а? Думаешь, она сама колдунка теперь, раз сбежать смогла?». «Ведьма иль не ведьма, чёрт её знаешь. Да огонь ей уж точно к лицу будет!».       Ох, и вспыхнули чёрные глаза у Верески. Рукой махнула, так костёрные угли в воздух взмыли и в лица болтунов полетели, будто ветер огонь по холке потрепал. Те обожгли лица, успокоились, к речушке бросились. А Вереска, умаявшись от плясок, повалилась на стог сена, да в небо звёздами расцвеченное поглядела.       То же небо тёмное, лишь оттуда строго к югу, где окрест выцвел вереск, укрылся и колдун. Дивей его звали, да только имени того сторонились, как и дома его одинокого на отшибе. Злые языки всё о нём скрипели.       Как улетела его соколица, так был он один, над сокровищами своими чах, да ворожбою жил. Тоже он глядел на небо, то ли в боли, то ли в небыли, глаза прикрыв, всё горы видел. Живой был в тумане морока, а в самом деле — уж мертвец.       Глаза распахнул, огляделся в зеркало стальное, что в руках держал — могучий меч-кладенец. Чёрный глаз острую надпись на рукоятке проводил. Поднялся колдун, запахнул окно. Скрипнула протяжно рама, да ветер лохматый сдержала. В блюдце плеснул водицы, да ладонью стал водить — ворожить.       Её бы увидеть. Жива ль ещё? А коли мертва, так покажет ли ворожба хладный стан? Побежала по водице рябь — всё колдуну покажет, раз хочет узнать. Да только отвернул он руку, как от огня. В другой угол терема кинулся. Оцепенел, да не от страха. Глаза снова прикрыл. Пройдёт. Растворится образ девичий, быль всё украдёт — так и надо.       Не показала водица колдуну девичьи танцы. Не показала, как распахнув глаза, Вереска подскочила с сена да заметалась по поляне у потухшего костра. Кричал люд, волновался, бегали девки, вопили да рыдали.       «…Пропала! Тихомира пропала! Кто видел?», а потом ещё кричали так жалобно: «…украли небось!». «Нечисть? Аль сгинула уже!» — заметались в агонии.       Вереска понеслась к ним, птицей обернулась. Вернулась она на поляну, где Иванов день праздновали. Девки кусты обшаривают, а молодцы не знай их успокаивать, иль пропавшую искать. Присмотрелась к поляне Вереска — коли кто унёс, так следы уже затоптали. А коли сама пошла, по своей воле, так, может, сама и затоптала. Кто теперь разберёт.       Охали да рыскали, да самого рассвета. Вот уже заполыхал огнём лес, поднялось солнышко над мохнатыми верхушками. К тому уж вся деревня на ногах была, вилы точила — молва ходила о колдуне, что когда-то князичью дочь выкрал.       Опять за своё! С него-то станется невест таскать! Но не он это, не он. Если б он — от девиц только косточки обглоданные и остались. Так Вереска и сказала всякому, кто хотел услышать. Да только послушали ль они её?       Деревенский люд яростным ураганом хлынул на отшиб, да к покосившемуся, мхом заросшему терему колдуна Дивея. А Вереска, соколицей обернувшись, на ветке сосновой сидела и вслед им глядела. Глупый, глупый люд!       Тот скорее нутром почуял, точно волк степной, чем увидел, иль услышал. Подскочил колдун с лавки, заглянул в оконце — с вилами идут, к пригорку подходят, огонь в руках несут. Ясно дело, чего хотят. Да у разъяренной толпы разве спросишь, в чём вина в этот раз. Вот и колдун, долго не думавши, подхватил узелок с травками колдовскими, да кладенец, кровью добытый. Распахнул дверь в терем, обернулся волком, да через лес кинулся. Шерсть грязными комьями, трава луговая в пасть лезет. А люд кричит вслед, огнём грозит. Всё девичьи имена кличет. Да не то, что он услышать не желает. Уж не из-за пропавших в здешних местах невест… Думают, он девиц крадёт? Не чур ли это, его винят да за дельце полоза проклятого.       Решил колдун к змею болотному заскочить да выяснить. А тем временем Вереска уже вовсю слушала причитания матушки крайней пропавшей: «...ой, а дочурка-то моя какая покладистая — некуда без спросу, всё в избе да в избе, да водой только к колодцу-то и ходила!». Негоже за водицей девицу одну отправлять, вот дурная голова… «Да какая ж из неё невеста-то, непутёвая наша дочурка. Люда как калёного железа чуралась. Нечисть сама к ней тянулась, всё к мавкам на болотце бегала, дурная!».       Думала Вереска, да толку — чуть, только толпа схлынула, полетела в избу пропавшей. Раз — и в печной трубе скрылась. Об угли сизые крылья обмарала, об неистлевшее полено стукнулась. Вывалилась из печки соколица вся исчёрна. Кинулась избёнку обрыскивать. Под лавкой нашла бересту, исписанную острыми каракулями, да не по душе ей они пришлись. Неужто непроста девка, колдунством баловалась? Заглянула Вереска за печь и обомлела. Пучки трав сушёных: горицвет, полынь, да чертополох, за паутинкой в тёмном углу. Узнала те травки Вереск, потому как сама ведьмой звалась. Да только не для балованья это. Ей-то, Вереске, уже всё равно, а вот девице беззаботной — горе. Не с тем она связалась.       А если уж хотела та девица кое-чему и научиться, то лучшего места, как у Яги, что в лесной чащобе век хоронит, так и не найти. Бывала у неё Вереск, да только решилась девица сама ворожбу осилить… Много с тех пор утекло воды, да, похоже, придётся вспомнить путь-дорогу до старушки. Коли среди мертвецких костей пролететь сможет.       Меж тем с рассветными лучами забрёл Дивей в болотистые угодья змеиного царя. Тот пустил колдуна, точно старого друга. Великий полоз, свернувшись дюжиной колец, восседал на пожухлой прелой травушке. На мху, точно царица на пуховой перине, дремал он, и лишь единый глаз горяще-янтарный на гостя взирал. Змейки у них под ногами шептались. Копошились, хвосты друг дружке крутили, острые язычки путали. Разгнездились мысли в чумной голове Дивея. Свистящий шёпот раздался из его рта-раны. Скользкий змеиный язык облизал чешую:       — Ш-ш-шего хоч-ч-чеш-ш-шь, колдун? Уж-ш-ш не отобедать з-с-снать приш-ш-шёл.       — Честь мне с тобой отобедать будет, — кивнул колдун, да тихонько ладонь на рукоять кладенца положил, — да только не пью я кровь мышиную, да мелких птиц мне не нужно.       — Тебе вс-с-сё с-с-соколиц-с-с подавайте… — засмеялся полоз, зашипел точно ворожбой околдованный.       — Не поминай-ка быль. Поговорить мне с тобою надобно, да только и я с гостинцами явился, — Дивей ухмыльнулся волчьей улыбкой, да махнул рукавом — а из него выкатился бокальчик хрустальный. По взмаху ладони тот забулькал кровью мышиной. — Отведай-ка, Великий полоз!       — Хитрый ты колдун, похитрее многих будешь, — зашипел полоз гневно, будто понял всё, да только хвостом скрутил ножку бокальчика да осушил. — А чего пришёл и святость строишь, и до конца хвоста мне того не понять.       — Спасибо тебе, коли зайти в твои болотные угодья мне позволил, да только лукавить не стану, напрямик скажу. Нашептали тебе коли змейки, коли нет, да только невесты вокруг пропадают…       Да только прав был змей клятый, не был Дивей дураком. Не рассчитывал он, что тварь двуязыкая ему правду скажет, оттого решился на ворожбу. Дивей старательно глядел, подействовали ли колдовские травки на полоза, будет ли тот ему правду отвечать, аль нет. Змей бокальчик отбросил, свернулся на мху, глаза прикрыл да молчал. Снова колдун спросил:       — По совести ответь: то за тобой дело, аль я ошибся?       Полоз растянул зубастую пасть, оскалился, да признался:       — Ош-ш-шибс-с-ся ты, колдун, да не с-с-серч-ш-шаю я.       На том и распрощался Дивей с полозом. Крепко задумался, кому ещё в окрестных землях девицы молодые сдались. Молодые, да здоровые… Нечисти кругом противной много, да кто осмелился? Разве, что мавки да кикиморы сестриц себе ищут…       Те же мысли и Вереску одолевали, да только у неё ответ свой был на вопрос, кто же девиц украл. Да где же это видано, чтобы девица к мавкам-то сама бегала? Дух нечистый попутал поди. Скорей уж Яга постаралась, увела девицу. Во служение ей такие нужны, а в уплату и ворожить научить может. Вспоминая дорогу, Вереска уж обернулась птицей и устремилась в лесную чащобу.       Темнели тропки, вверх тянулись изумрудные ели. Коли не найти дорожки до Яги, так сгинуть здесь недолго — впереди туман, да позади туман. Тишина, белизна. Ладно да складно одолела соколица полпути, а вот дальше, как тьма собралась беспросветная — то в полдень то, — так трусит. На ветку мохнатую присела, крылья сложила. Девичьим голосом заговорила:       — Ты, Яга, мне дорогу к себе открой, не путай меня!       Эхом голосов девичий пронёсся. Зашумел лес, заворчали дубы да сосенки. Отчего бы старой ведьме да скакать перед пташкой, точно кобылица?       — Открой дорогу, вопрошать буду... Мне не ответишь, так люд разозлённый тебя заставит.       Тишина. Только трескот лесной, сова ухнула, и травки сухие шепчут. Молчала Вереска, да только упряма она была под стать старухе:       — Ты ль девиц, что невестами звались, похитила, Яга?       То ли ребёнок, то ли козлёнок на весь лес зашёлся хохотом. Чужим да мертвецким, противным хохотом. Аж не по себе стало, да тельце птичье содрогнулось от дрожи.       — На кой чёрт мне девицы ваши? — проскрипел лес старческим голосом. Вереска взбодрилась, поняла, что до Яги дозвалась. Пролетела сквозь ветки колючие ввысь, к избушке на курножках.       — Во служении. Верно, ворожбе обучать? Я бы стала у тебя ведьмовству учиться, так отчего бы другие не стали? — спросила, да клюв так и защёлкнула. Никогда бы она не пошла к Яге… Скверно Вереске стало от вранья. Да как по-другому правду выманить?       — Прочь отсюда, колдовская невеста! Брысь, пока цела! — разозлилась Яга, ветка дубовая перед соколицей выросла да хлестнула по крыльям. Не понравилось старой, что соврала Вереска, да только…       — Не невеста я ему! — закричала Вереска, трепыхаясь да падая на сырую землю. В листья да иголках, точно камнем брошенная, оказалась она.       — Чуя я твою злобу, ой как чую. Всю нечисть сча притянешь, — поднялся ветер, как будто, правда, Яга принюхалась. Вдалеке избушка показалась, да только соколица хотела к ней лететь, как... — Знамо же, девка, кто невест украл, так чего к нему не летишь?       — Не знаю, кто украл! — как сказала это, так тишина. Сомкнулись лихие тропы, посерел туман, да избушки и след простыл. Поняла Вереска, что ничего ей больше старуха не скажет. Кажись, не она девиц ворожбой увела…       — Исчё соврёшь Яге, дорогу к былью забудешь, — зазвучал голос издалека, как бы на прощанье. От отчаяния, вдруг её охватившего, задохнулась соколица.       — И до него дойду! И его убью.       — Убьёшь, девка, убьёшь. А меня не трожь, коли ворожить не мне тебя учить. Брысь! — и потухли в чаще все колдовские звуки, даже туман чуть рассеялся. Снова ухнула сова. Зашумели листвой деревья.       Кинулась Вереска в обратную дорогу, пока старуха не стала ворожбу на неё смертную накладывать — с неё станется, с обидчивой-то. Догонять её уж нет смысла, придётся на слово поверить. Пока летела соколица, вздыхала горестно да дрожь в крыльях сдерживала — кто знает, может, и нет уже девиц похищенных на этом свете? Уж если не Яга виновна, тогда надежды живыми их найти ой как мало осталось.       Колдуна вести тоже не радовали. Убравшись от царя змеиного, он заподозрил, что без нечисти всякой да народцев колдовских не обошлось. Побрёл на речушку, а там — мавки да кикиморы. Ворожбой одну связал да начал расспрашивать. Только понял Дивей, что путного ничего от кикиморы не добьётся. Та извивалась в путах колдунских, черные лохмы по костлявым плечам растрепала. Всё заискивала, крутилась перед ним — видно, уболтать хотела да в глубине утопить.       — Скажешь, где невесты, отпущу. Куда вы с сестрицами их попрятали? — мечом сверкнул перед болотным лицом, так кикимора в крик. Птицы повзлетали с веток от визгливого её вопля: «‎...не мы то, колдун, клянуся, не мы то!».       — Ты, нечисть, любишь слукавить. Мало было комаров глотать да мошками зуб точить, девок молодых заманили, так или не так?       — Не так, колдун, совсем не так! — верещала кикимора, да плачем заходилась — слишком уж громким, слишком уж жалобным.       — Врёшь, нечисть!       Обиделась, видно, тварь болотная, потому как точно не из пугливости кривой рот захлопнула. Позвала его за костяшки её схватиться да нырнуть — там под гротом водяным и вынырнуть. Негде им больше девиц прятать, как там. Это уж коли ей он не верит, будто не они невест украли. Дивей-то сообразил, что не просто так болотная его под глубину утащить хочет, опасно это. Да куда же деваться?       Схватился за костяшки да нырнул следом. Поплыли они через мутную воду под грот, сквозь водоросли тягучие да тусклые, вынырнули под пещерным сводом. Да только вынырнули и Дивей увидал, что ни девиц живых, да никого вообще — кости лишь звериные, а то и человечьи, средь камней раскиданы, так давай его кикимора тащить, да за волосы таскать. Видно, и путы колдовские её уже не пугали, и меч.       Оттянула она голову колдуна за мокрые волосы да как тряхнула о каменный свод. У того так голова кругом и пошла. Меч выхватил да и рубанул кикиморе по костлявым когтям. Та в визг. Вода забултыхалась, закипела, а Дивей болотницу оттолкнувши, нырнул да поплыл обратной дорогой.       Выплыл у речного озерца в лесной чаще схороненного, да воды наглотавши, плевался, за берег зацепившись. Чуть дух под водой не испустил, да и кикимора тут ни при чём. Лежал, отдышаться пытался, да точно утопленник. Шумело в ушах, сквозь шум всё шорохи леса да трав, всё шепот ветра да лесного зверья.       Вот и змейки рядом ползают, шепчутся о своём: «...вот невестушка будет для нашего царя…», а другая ей в тон шипит: «да, хороша невестушка новая, та, что на Иванов день притащена…». Подскочил колдун, схватил змейку, кое-как удержав вихлястую тварь. О полозе и невестах расспросил. Вот как — соврал царёк болотный, выходит? Да как же на ворожбу и хвостом чешуйчатым своим не повёл… Может, заметил чего? Иль змейки успели… Нечисть поганая!       Понёсся Дивей к царству полозову, пусть ответ перед ним, да перед людом деревенским держит. А коли не захочет — так голову не сносит. Пока колдун злопыхал да до болот добирался, в волка обернувшись, соколица уж из чащобы Ягищенской вылетела.       В окольном лесу много было колдовских мест, коли знать или поискать хорошо. Было и заклятое озеро, в котором если искупается простая девица, так птицей обратиться — раз, и навсегда. А коли зайдёт ведьма, так силы свои пополнить сможет. Вереска к тому озерцу прилетела, всё ещё черна от печной сажи, да уставшая от старухи Яги. Платье льняное стянула, косы расплела, да в воду зашла.       Стылая вода бодрость духа дарила, холодом — огонь ведьмовской разжигала. Укутала водица девичье тело, ополоснула соколиные перья, что в копну волос забились. Вздохнула Вереска полной грудью, пришла в себя да стала думать, куда же дальше отправиться на поиски. Не к колдуну, не к колдуну только…       Не одна она, кажись, решила прохладой в летний зной насладиться. Из-за рогоза да с противной стороны увидала она ещё девицу, что к кромке воды спускалась. Нагая, да точно зачарованная, к водице шла. Встревожилась Вереск, поближе подплыла. Смотрит — а девица нагая уже в воде по колено. Упала на мелководье, да круги оттуда поплыли. Нет девицы, только пташка, крылья обмочив, трепыхается, а взлететь не может. Вереска поспешила на помощь. Да только не успела.       По водной глади, как по зеркальцу, поползли змейки — потянулись к пташке, да и опутали её своими хвостами-жгутиками. Трепыхалась пташка пуще прежнего, да только уже волокли её сквозь камыши, да через ручеёк. Ясно, куда волокли. К змеиному своему хозяину. Вереск из воды выпрыгнула, обсушилась и кинулась за ними. Вот оно что. Проклятый полоз девиц ворует! И как только на ум ей это сразу не пришло.       Как и колдун, полетела Вереска в болотные топи. И хоть клялась соколица, что нет на свете дороги, чтобы их вела друг к другу, к нему навстречу она и летела… Не зная ещё, чем встреча эта закончится.       У бурелома соколица присела на землю, спряталась в высокой траве, чтобы перевести дух. Чересчур густ был лес, ветви то и дело тянули свои когти к крыльям, то и дело жаждали сцапать. Обернулась соколица снова девицей, да побрела во трясину. Царапали босые ноги сухие травы да коряги, но скоро вышла Вереск на прогалину перед входом в полозово логово.       Понеслась бы дальше, в царство змеиной, да услышала кое-что и осеклась. Затаилась за мхом поросшем деревце да пригляделась. Взвыла беззвучно от бессилья, когда увидала знакомую угольную голову да колдовские одежды. Сами собой тонкие пальцы обуглились, злость сдерживая.       Видно, плохо Вереска пряталась, потому как колдун обернулся и рукой повёл, травы отодвигая, рассмотреть желая, кто же затаился да за ним наблюдает. Дернулась девица, да с места не сошла. Вздернула подбородок храбрясь.       — Коей нечистью сюда забрела, девка? — спросил Дивей, подходя ближе и присматриваясь к странному, храброму существу.       — Сестрицу мою уволокли сюда, как не забрести… — просипела Вереска да глазами блеснула. Поправила гребень колдовской, покрепче в волосы вставила.       — Коли чащобу прошла, так не из пугливых ты, девица. Хочешь, так пойдём со мною к полозу. Скажу ему, мол, тебя принёс ему в дар.       Вереска вспыхнула пуще прежнего, словно раненый зверь, вскрикнула, да хотела ворожбой с ног колдуна сбить, да только он уже отвернулся и побрёл в болотце. Побрела за ним Вереска. Вскинув кладенец, колдун разрубал ветки перед собой, путь расчищая. Когда он так близко, да ещё и спиной — легко ударить. Легко мстить. Да только сзади бить — то последнее дело.       Да и девиц ей одной от полоза не вызволить. Если уж колдун с мечом пришёл, то быть битве. Может, в ведьмовстве-то и поднаторела, да мечом иль противной сталью не разжилась. Вновь затаилась Вереска, да на сейчас раз — за спиной врага своего.       Подошли они к входу в змеиное царство. Змеи под ногами извиваются, шипят вовсю, а чаща пуще прежнего шумит. Дивей давай со змейками шептаться, чтобы те полозу о гостях передали. Пусть, мол, впустят его, да его гостинец.       Посланники уползли, скрылись в трясине болотной, а остальные змеязыкие всё шумят, под ногами путаются. Видно, не поверил полоз в добрые намерения колдуна, покуда уж солнце стало садиться, а ни хозяина, ни посыльных его так и нет. Да и не пускают их в болотные края.       Присела Вереска на кочку в глубоких раздумьях. Она всё молчала, не желала с Дивеем заговаривать. Может, тон речей её, или словечки знакомые — и он сразу раскусит её. А ей бы придумать, как всё в свою пользу вывернуть. И пока он не знает, кто перед ним, она спокойна.       Долго сидели Дивей и Вереска во мшистой траве да среди камышей. Пока солнце не уплыло за деревья, пока не сгорели, да не истлели последние деревяшки — всё хозяина болот ждали. Меч, что Дивей рядом с собой оставил, всё сверкал в закатных лучах. Что, если б ей этим мечом завладеть? Змею поганого изрубить, а потом и за колдуна взяться. Больно ли по сердцу собственным же оружием?       Тут запела Вереска сладким, точно мёд, и пьяным, точно середина лета, голоском. Колдовской тот был голос, нехороший, да ласковый. Не заметил Дивей, как очи его колдовские закрылись, как расслабился стан, как уснул он наворожённым сном. Что за колдун, коего ведьма смогла так запросто усыпить? А может, не в ворожбе дело, а в ведьме…       Девица поднялась с травушки, подошла к колдуну, подняла кладенец. Взглядом скользнула по точеным скулам, по сизым ресницам, по чёрным волосам. Ладонью потянулась провести по лицу, попрощаться, да одёрнула себя. На себя же разозлилась.       Меч покрепче перехватила и встала у камышей, за которыми открывалось царство полоза. Громко сказала, могуче:       — Вылезай, змей проклятый! До тьмы-ноченьки я ждала тебя, негоже так гостей встречать! Или выходи, или дай мне войти к тебе.       Зашипели змейки, встали на хвостах, зашептались. Ветер поднялся, травку от земли поднял. Побежали по холодной коже мурашки, точно жучки, во все стороны, да меч Вереска из рук не выпустила.       — Аль хуже я, что сама пришла, от тех, кого змеи твои тебе притащили? Может, ворожбы моей испугался?       Глядь — а перед ней расступились камыши. Услышал её полоз, распахнул врата, дорожку изо мха выстрелил. Видно, не хуже, чем остальные.       — Заходи, с-с-соколиц-с-са…       Шагнула Вереска смело, и глазом не моргнув от испуга. Погрузилась в болота, опутали её камыши, заплели в объятия травы. Вот уже и ни звёзд, ни луны не видно в зеленеющей тьме. Лишь ноги в мягком мху утопают, а лодыжки ласкает болиголов.       Среди затхлого зальца разлёгся величавый змей, вскинув голову на неё с янтарным глазом. Поглядела Вереска, как тот высунул язык, как раздаётся шипеньем, а потом увидала скрытые за ним под корягами клетки. В клетках, ветвями перевитые, за сталью схороненные, трепыхались испуганные птицы. Ласточки да голубки, вороны да совушки, бились о прутья, ранили крылья, перья во все стороны летели…       — Ж-ш-шёнуш-ш-шки мои, луч-ш-шую выберу-у-у… Одной из-с-с них будеш-ш-шь…       Заблестели глаза у Верески. Само собой колдовство из пальцев выплеснулось, обожгло полозову чешую, зашипел он яростно. Хвост взлетел, воздух рассекая. Хлестнул девицу по лицу. Снова взметнулся, навис над ней. Увернулась. Махнула ладонью, посылая огонь на змея.       Да только могуч был хозяин болот, и Вереска уж поняла, что быть ей подо мхом и схороненной. Только вспомнила она о кладенце, и, подняв сталь, подставила ту под новый удар змеиного хвоста. Раз, и шипенье яростное огласило болота. Змейки, хозяйской боли не вытерпев, поползли к ведьме, стали ту по ногам оплетать, лодыжки её обкусывать Зазмеились твари по её телу, ноги и руки опутали, стянули.       Только холод в руках и тяжесть не давали девице пасть духом, и продолжала она отбивать хлёсткие удары. Обрубивши кончик хвоста полозу до самой середины, Вереска испугалась, что змея не убить просто так вовсе. И только она то подумала, как кинулась к ней клыкастая пасть, обвила за горло кровавым языком. Не сама то Вереска, как рука её, от неё отдельно, снова вскинула меч. Раз — и полозова голова взметнулась в воздух. Глухо упала во мшистые болота.       Тут же и змейки, хозяина лишившись, поняли, что не сносить и им голов. Испугавшись, уползли да забились под коряги, не прекращая злобно шипеть. А Вереска кинулась к птицам в клетках. Сверкал меч, летели щепки. Перед глазами мутный, белёсый туман.       Защебетали пташки, успокоившись, обняли сестрицу крыльями, когда с клеткой их проклятой было покончено. Все вместе взмыли ввысь из болот выбираясь. Туда, где ни мха нету, ни мыслей ядовитых и чёрных. Туда, где есть только небо, вечное небо.       Следом за ними вылезла из болотного царства Вереска. Змеями искусанная, с водицей солёной на щеках, да с мечом в руках. Вскинула голову, птиц провожая. Вдохнула воздух обжигающе стылый. Покрепче сжала рукоять, к новой, смертельной, готовясь битве.       Нависнув над спящим, Вереска махнула ладонь, ворожбу снимая. Разбудить его надо бы. Чтобы глаза настоящие видел. И его глаза, чтобы всё видели ясно, чтобы понимали.       Дернулся Дивей, как только сон наведённый его отпустил. Оглядел девицу с его мечом в руке, да намеревался подскочить. Не успел. Вереска в мгновение ока скользнула рукой по волосам, вытянула из медовых локонов зачарованный гребень, и локоны те тотчас потемнели до угольных кудрей. Охнул колдун и привалился снова к дереву, прислонившись к которому раньше, уснул. Узнал колдун девицу. Соколицу свою. Узнал, да и слова вымолвить не смог.       — В былое загляни, в глаза мне взгляни, коль не помнишь, или забыть хочешь, — зашептала Вереска, да голос её сорвался. Голос её услышав, колдун размягчился.       — Нечего вспоминать, ненаглядная моя…       И, как во сне, потянул к ней руку, чтобы коснуться. Убедиться, что живая. Что она стоит перед ним, что не морок сна то. Не забава нечисти. Да только девица его сверкала глазами в гневе, не в силах сдержать своё горе.       — Покажу тебе, как обидел меня. Ну, гляди!       Не успел колдун и дёрнуться, как оказались над ним родные очи горечавки цвета и поплыли в прохладном тумане образы. От боли сжималось девичье сердце.       Увидел он её глазами, как запер он, колдун, её в тереме тёмном, как забил все оконца да двери, как печь заложил, чтобы та не сбежала. Как обломала она себе все ноготки, как руки в кровь исцарапала, к свободе стремясь. Да так до тех пор, пока он в соколицу её не обратил. Птицей сделал да оставил метаться в просторной клетке.       Как металась она по терему, кувшины да миски сбивала, как в сундуки врезалась да белье выворачивала, как крылья ломала о стены бревенчатые. Как исклевала глаза ему, и исцарапала когтями руки, да только непреклонен он был. Станешь невестой моей, говорил, тогда отпущу. А не станешь, так век тебе птицей безвольной быть.       Заметались в тумане соколиные перья, как уснул он, смогла она обернуться девицей да замок отворить. Ворожбе она тихонько училась, у него самого же. Улетела она соколица, а не осталось безвольной.       Увидел колдун, как дальше стала она ведьмовству учиться, травки собирала, с нечистью водилась. Подучилась, может, и посильней колдуна стала. Да только рана осталась живая, пульсирующая, рваная. И вся это боль её отражалась теперь в его глазах колдовских.       — Коли хочешь убить... Так бей там, где ран не случилось ещё, — просипел Дивей, а в глазах — ни злости, не борьбы. Тоска только боль топит.       Вереска не сводила глаз с его лица, умиротворённого да с горящих радостью очей. Вгляделась в него и затихла, точно против течения плыть собиралась.       — В сердце не бей. То изрезано уж давно. Тобой изранено, — продолжал своё колдун проклятый.       Бухнуло вниз девичье сердце. Дивей прикрыл глаза, внимая наказанию. Да разве же это месть? Да разве можно убить того, кто смерть ищет? А он и подтвердить то рад: — От твоей руки смерть мне счастьем покажется. На рукоять кладенца погляди, невестушка.       Поглядела Вереска туда, куда он сказал. Надавила остриём на грудь сильнее, рубаха разошлась, как открытая рана, а под неё заблестела кровь. На кладенце высечены были острые символы… Имя девичье.       Затряслась у Верески рука, а улыбка колдуна лишь острее стала. Взмахнула она мечом, глубоко очертила на груди рану и отбросила меч. Не убила. Не смогла. Может, к лучшему?       — Живи, зная, что тебя я помиловала. Живи, зная, что моё сердце ты не поберёг. Живи, зная, что никогда не сойдутся снова наши дороги. Вот моя месть, а не смерть твоя.       И, обернувшись соколицей, понеслась Вереска прочь. Мутнел раньше чистый небосвод, звёздочки яркие пересвечивались. Чёрные горькие глаза не сводили взгляда с птичьих крыльев, на рану пальцы давили стократно — да только не там, а внутри болело.       Утопал в травушке перед колдуном кладенец, что в честь Верески назван.