ГЛАВА VI:« а что будешь делать, если я уйду?»

«В моей душе нет серой зоны: либо ад, либо рай. Поэтому если я тебя ненавижу — знай, я всё ещё тебя очень сильно люблю».

… — Стыдно? — переспрашивает Наджия, и в её голосе проскальзывает что-то похожее на удивление. — Ты? Финкс молча насыпает заварку — две ложки, хотя хватило бы одной. Жесткая экономия, которой его научили давно, ломается об этот жест, будто он сам не замечает. — Бывает. — Он заливает кипяток, и пар взмывает вверх, скручиваясь в маленькие спирали. — Редко. Но бывает. Наджия смотрит, как он двигается — плавно, почти крадучись, даже когда просто достаёт чашки. Привычка, въевшаяся в кожу. Или проклятие. — Ладно, — говорит она тихо. — Твой стыд — твоё дело. А мой чай? Финкс пододвигает ей кружку. Смотрит поверх пара, и в этом взгляде нет ни приказа, ни просьбы. Просто — смотри, я здесь. Я делаю, что могу. — Твой чай, — кивает он. — И сахар тоже твой. Весь. Она берёт щипцы, кладёт два куска — для себя. Третий замирает на полпути. — А ты? — Я горький пью. — Он уже отпивает, не дожидаясь, пока остынет. Морщится, но не жалуется. Они сидят в тишине, которая больше не давит. Где-то за стеной скребётся мышь, и слышно, как ветер играет с неплотно прибитой ставней. И это — тоже часть «здесь». — Финкс, — Наджия обхватывает кружку ладонями, греет пальцы. — А что, если я однажды уйду? И оставлю тебя тут одного, в этой темной пирамиде. Он не вздрагивает. Не меняется в лице. Только ставит кружку на стол аккуратно — почти нежно. — Смирюсь. — И всё? — И ничего, — он смотрит на свои руки. — Не держат тех, кто хочет уйти. Это я тоже уже где-то слышал. Она кивает. И понимает вдруг, что верит ему. Не потому, что он честный — он вряд ли умеет быть честным до конца. А потому, что усталость в его глазах слишком настоящая, чтобы врать. — Тогда рассказывай про звёзды, — просит она. — Прямо сейчас. Финкс молчит секунду. Потом тянется через стол — медленно, давая ей возможность отодвинуться. Берёт её руку. Переворачивает ладонью вверх. — Вот смотри, — он водит пальцем по линиям. — Эта — Млечный Путь. А эта — созвездие Потерянных Ключей. — Ты выдумываешь. — Конечно выдумываю. — Он улыбается — в первый раз за вечер так, что улыбка добирается до глаз. — Но тебе же нравится. И она не спорит. Потому что на самом деле — да. Нравится. И этот полумрак, и пахнущая травой тишина, и его тёплые пальцы на её холодной ладони. — Смирюсь, — повторяет она тихо, пробуя слово на вкус. — Звучит как… — Как правда, — заканчивает он. Наджия смотрит на их переплетённые пальцы. Его рука тяжелее, грубее, с узловатыми венами — как корень старого дерева, которое всё равно тянется к свету. — А ты когда-нибудь уходил? — спрашивает она. — Не в смысле — красться по крышам. В смысле — оставлял кого-то, кто тебя держал? Финкс замирает. Его палец перестаёт чертить линии на её ладони. — Один раз, — говорит он после долгой паузы. — И с тех пор не пробовал. Не понравилось. — Что именно? — Пустота. — Он поднимает глаза, и в них нет ни бравады, ни самоуничижения. Только ровное, спокойное знание. — Когда уходишь ты — ты в движении. Когда остаёшься — стоячая вода. А когда тебя оставляют… это просто дыра. Которая не зарастает. Она не отводит взгляд. — А я не зарастаю? Он усмехается уголком губ — криво, почти больно. — Ты ещё не ушла. Спроси меня потом. — потом будет поздно. — Вот именно, — кивает Финкс. — Поэтому я сейчас пью чай и рисую у тебя на руке созвездия. Потому что потом может не быть. Эти слова висят в полумраке, тяжёлые и простые, как старый железный ключ на дне кармана. Наджия чувствует, как горло сжимается — не от страха, а от чего-то другого, чему она пока не знает имени. — Тогда нарисуй мне такое созвездие, — говорит она чуть охрипшим голосом, — которого нет ни у кого. Финкс склоняется ниже. Кончик его пальца выводит замысловатый узор от основания её большого пальца до запястья — плавно, почти не касаясь. — Это, — шепчет он, — созвездие Тех, Кто Остался. Оно появляется только у тех, кто мог уйти, но не ушёл. — И много таких? — В моей жизни — одна. — Он поднимает голову, и теперь их лица совсем близко. — Сидишь напротив и пьёшь сладкий чай. Наджия не дышит секунду. Потом медленно переворачивает руку и сжимает его пальцы — не сильно, но так, чтобы понял. — Я не ушла, — говорит она. — И пока не собираюсь. Финкс молчит. Только смотрит на неё — долго, пристально, как рассматривают что-то очень ценное и очень хрупкое. А потом отпускает её руку, откидывается на стуле и говорит самым обыкновенным голосом: — Чай остыл. Греть или новый заварить? Она почти смеётся — от облегчения, от тепла, от того, как легко он снимает напряжение, будто стряхивает плащ с плеч. — Новый. И в этот раз положу сахар и тебе. — Не надо, я же сказал — горький. — А я сказала — положу. Он смотрит на неё с прищуром, и в этом взгляде — старое, привычное «меня ещё никто не переспорил». Но потом он вдруг сдаётся. Первый раз за весь вечер. — Ладно, — вздыхает Финкс, поднимаясь. — Один кусок. Но только потому, что дверь всё ещё грязная, а мне лень её мыть в одиночку. — Ах вот оно что, — улыбается Наджия. — Ты меня сахаром подкупаешь. — Работает же, — бросает он уже со стороны печи, и в его голосе снова появляется что-то лёгкое, почти мальчишеское. Она смотрит, как он возится с заваркой — хмурится, сыплет лишнего, ругается шёпотом. И думает: может, «здесь» — это не место. Может, «здесь» — это просто сидеть напротив человека, который не просит тебя быть другой. А уже совсем темно. И где-то высоко, над этой старой пирамидой, над грязной дверью и остывшими кружками — зажигаются первые звёзды. «Настоящие». Без выдумок.