Часть 101

Глава 101 Братья ночного дозора. Мейстер Каллен долго не мог заснуть, обдумывая всё, что увидел за день, и слова, сказанные местным правителем. С момента назначения в Сумеречную Башню он всегда думал, что за Стеной живут дикари, способные только убивать. Те, кто приходил к Стене в попытке перебраться через неё, всегда были жестокими и безжалостными; попав за Стену, они грабили, убивали, творили бесчинства. Местные не были похожи. Жители, которых он видел в селении, не походили на племена одичалых, что приходят из леса, — ни внешне, ни по одежде. Даже язык, на котором они говорили, был какой-то другой; множество слов не были понятны Каллену. Дом местного вождя не был жилищем варварского вожака, а был скорее похож на дом небогатого, но образованного купца или уважаемого мастера. Стулья, стол, шкафы, вешалки для вещей, аккуратная тумбочка для обуви, на стенах шкуры, посуда — хоть и простая, но её было много. И это только то, что он увидел в прихожей и в столовой. Слова, сказанные Златом, засели в голове: «Братья Ночного Дозора». И Каллен с тоской осознал, что вождь был прав в самой сути, хоть и не знал всех клятв и устоев. Братья Ночного Дозора и впрямь, если отбросить высокие слова о защите королевства от древнего зла, уже много поколений вели войну не с ним. Они убывали одичалых. Охотились на людей по ту сторону Стены, как на диких зверей, защищая Семь Королевств не от скрежущей тьмы и леденящего ужаса, а от других людей, которых сами же и загнали в угол вечным страхом и стальной хваткой. И от этого осознания, холодного и неумолимого, как камень его кельи в Сумеречной Башне, заснуть стало ещё труднее. А на утро его разбудили стуком в дверь. Завтрак – душистое тушёное мясо с какими-то травами – принёс в глиняном горшке молодой парень. Тот с нескрываемым любопытством разглядывал мейстера, его цепь и тёмно-серые одежды. «Мне сказали вас сопровождать сегодня по крепости, — выпалил юноша, словно повторяя заученную фразу. — Звать-то Орик. Сказали, чтобы присматривал за тобой. Тебе разрешено ходить по крепости, но запрещено выходить за пределы стен. Но это для твоего блага, — добавил он серьёзно. — Тут в крепости все уже знают о тебе. И… кто ты такой.» «Для твоего блага». Знакомая формулировка. Ей в Чёрном Замке часто прикрывали обычную бдительность или недоверие, — подумал Каллен, принимая горшок. Теплота еды была приятна. Но последняя фраза парня заставила его насторожиться сильнее, чем явный запрет. «Все уже знают». Знают что? Что он брат Ночного Дозора? Или что он пленник? Или гость, которого нужно беречь от необдуманных поступков? «Спасибо за предупреждение, Орик, — степенно сказал Каллен, доставая мясо из горшка. — И за сопровождение. Признаться, я и сам не рискнул бы выходить. Удивительно, как одно неверное движение или слово может изменить всё.» Орик кивнул, явно польщённый таким серьёзным ответом. Он присел на краешек лавки, продолжая наблюдать, как ест мейстер. «Ты… ты правда из-за Стены? Из королевств? — не выдержал он наконец. — Там правда весь год тепло и целые огромные города? И рыцари в железных доспехах?» Каллен чуть не поперхнулся. Этот вопрос, заданный с искренним, почти детским интересом, а не со злобой или страхом, был ещё одним камнем в ту стену предубеждений, что рушилась в его голове с момента встречи с Златом. «Правда, — тихо ответил он, глядя на свой горшок. — Тепло. И города. И рыцари. Но я последние годы жил возле Стены, а там также холодно, как и здесь.» Орик задумался, и его взгляд стал более взрослым, понимающим. Здесь, за Стеной, о холоде знали не понаслышке. «Пойдём, покажу тебе литейку, — предложил он вдруг, вскакивая. — И стойла. У нас есть лошади, они хорошие! После завтрака. Если хочешь.» Литейка. Стойла. Лошади. Жизнь. Обычная, обустроенная жизнь крепости, а не лагеря дикарей. Всё, что он видел, говорило о порядке, ремесле и общине. «Хочу, — твёрдо сказал Каллен, доедая мясо. — Покажи мне… покажи мне всё, что можно.» И в его голосе на этот раз звучало не просто вежливое согласие, а подлинная, жадная жажда понять этот мир по ту сторону стены, который оказался так не похож на все рассказы у горящего очага. Лори вошёл в дом Златоуста с лицом человека, который нёс не просто отчёт, а разобранную на части чужую жизнь. Он положил на стол несколько грубых листов бересты, испещрённых его собственными, ещё неуверенными значками — первыми попытками записать услышанное. — Про Риккера, — начал он без предисловий, указывая на зарубки. — Собирал по кусочкам. Допрашивал трёх его людей отдельно, потом слушал, что он сам говорит мейстеру. Картина сложилась. Он ткнул пальцем в первую серию значков. — Его люди, простые солдаты Дозора, знают только легенду. Что он — «пришлый с юга», бывший солдат, который «устал от их грязных игр» и принёс свой меч Стене. Для них он не человек, а каменная гора. Непогрешимый, беспощадный, но справедливый в своей жестокости. Он вытащил из передряг многих, но никого не приблизил. Держал дистанцию. Они боятся его, но идут за ним в огонь, потому что с ним шанс выжить — выше. Лори перешёл ко второму листу, где значки были мельче, запутаннее. — А вот что выудил из него самого, когда он думал, что говорит только с мейстером… Он не просто «устал». Он сбежал. Служил мечом одному мелкому лордишке у Трезубца. Тот поссорился с соседом из-за мельницы. Дело должно было решиться парой стычек наёмников. Но его хозяин… — Лори поискал нужное слово, — решил задать жару. Нанял банду головорезов, и те ночью вырезали деревню на спорных землях. Женщин, детей. Чтобы запугать и сделать землю проклятой. Златоуст молча слушал, его лицо было непроницаемым. — Риккер командовал прикрытием. Он видел это. И понял, что его меч, его навыки, его жизнь… они служат не войне. Они служат подлости, прикрытой знаменем. Он провёл там всю ночь, а наутро дезертировал. Не к врагу. Просто ушёл. Шёл на север, потому что юг ему опостылел. Слышал про Стену — последнее место, где есть хоть какое-то правило, пусть и безумное. Он пришёл к воротам Сумеречной Башни, бросил к ногам коменданта свой ржавый южный меч и сказал: «Вот вам ещё один меч. У меня больше ничего нет». — И они приняли? — тихо спросил Златоуст. — Приняли. Потому что такие, как он, там ценились. Он не был вором или насильником. Он был солдатом. И он искал не свободы от наказания, а новой службы. Чистой. Где враг — это враг, а не безоружная деревня. Где долг ясен. «Стоять и не пускать». Вся сложность мира для него свелась к этой простой формуле. Он в неё вцепился как утопающий. И служил не за страх, а за совесть. Точнее, за потребность в том, чтобы его умение убивать наконец имело ясную, чёткую цель. Лори отложил бересту. — Он не ненавидит одичалых, Злат. Он их классифицирует как угрозу системе, которой служит. А мы для него — новая, неучтённая угроза высшего уровня. Он будет бороться с нами не из злобы. Из профессиональной необходимости. Потому что если он признает, что его система ошибалась, что мы — не просто дикари… то рухнет всё, ради чего он жил эти двадцать лет. Вся его искупительная служба станет фарсом. Риккер учит выделенных ему подростков езде, уходу и тому, как общаться с лошадьми. Работает методично, без спешки и без раздражения. Уже помог нашим мастерам поправить сёдла и упряжь, сделав их удобнее и надёжнее. В целом, он постоянно наблюдает. Присматривается к подросткам, отмечая, кто способнее. Изучает людей вокруг — как они работают, как общаются, как устроен быт в крепости. Молча, без суеты, будто составляет в уме подробную карту нового места. Со времени появления Риккера одомашнивание лошадей пошло быстрее. Он научил наших людей смотреть на животное не как на добычу или упряжную силу, а как на партнёра. Он показал, как читать лошадь по мельчайшим деталям: по дрожи кожи, поставу ушей, взмаху хвоста. «Не тащи её за собой, — говорил он, — стань для неё точкой покоя. Пусть она сама захочет быть рядом с тобой». Он изменил сам подход к приручению. Вместо того чтобы изолировать и ломать волю голодом и страхом, он велел держать новичков рядом с уже прирученными табунами. Дикая кобыла видела, как её сородичи спокойно едят из рук человека, как им чистят шерсть, и её собственный страх таял куда быстрее. Он научил особому, неторопливому подходу: сначала просто стоять в поле зрения, потом медленно приближаться по дуге, а не в лоб, давать понюхать руку, не делая резких движений. Самым ценным оказался его метод работы с уже пойманными, но нервными животными. «Не заходи в денник как хозяин, — наставлял он. — Зайди как гость. Сядь в углу и сиди. Пусть она изучит тебя, обойдёт, обнюхает. Твоя задача — быть самым скучным и предсказуемым предметом в её мире». И это работало. Лошади, которые раньше бились о стойла, через день-два начинали сами подходить к неподвижному человеку. Он принёс и чисто практические вещи. Показал, как вязать особый, мягкий недоуздок из сыромятной кожи, который не натирает морду. Объяснил, как правильно распределить вес седла, чтобы не повредить спину лошади на долгих переходах. Наши мастера, глядя на его чертежи углём на стене, начали делать первые по-настоящему удобные хомуты. Всё это он делал не по принуждению, а потому что не мог смотреть на неправильную, с его точки зрения, работу. И потому что эти лошади, даже если они теперь наши, заслуживали правильного обращения. Хорошо. Следи за ним. Особенно за тем, что он рассказывает подросткам, которых учит. Он не может убежать — от его работы зависит жизнь его братьев, — но может попытаться настроить против нас своих учеников. Проследи, чтобы у него ничего не получилось. Что скажешь про остальных Лори? Элрик — «Каменная Стена» Когда-то он был каменотёсом в замке одного из северных лордов. Мастер, чьи руки чувствовали камень. Его жизнь разбилась в один день: его молодую жену и ребёнка убили разбойники, пока он работал на очередном участке стены. Лорд не стал искать убийц. Охваченный немой яростью, Элрик в пылу ссоры с гвардейцем лорда, который насмехался над его горем, размозжил ему голову своим же молотом. Его схватили и дали выбор: эшафот или Чёрное. Он выбрал Стену. В Сумеречной Башне он остался таким же — его горе и ярость не остыли, а застыли, как камень. Он вспыльчив, часто лезет в драки из-за любого косого взгляда или неосторожного слова. С людьми уживается плохо, предпочитая одиночество каменной кладки или дальние дозоры. Он предан Дозору не из любви к братьям, а потому что видит в Стене такое же молчаливое, непоколебимое и вечное существо, как и сам. Вне её пределов ему нет места. Торвен — «Пастуший Сын» Он вырос сыном пастуха у Кремнёвых Утёсов. Их жизнь была тяжёлой, но своей. Пока не пришли морские разбойники с Железных Островов. Они убили его отца, пытавшегося защитить стадо, угнали овец и сожгли дом. Четырнадцатилетний Торвен остался один посреди пепелища. Чтобы не умереть с голоду, он пешком, питаясь кореньями и подаянием, добрался до ближайшего замка и вымолил у лорда право присоединиться к каравану, идущему к Стене. Он пришёл в Дозор ещё мальчишкой, с пустыми глазами и сжатыми кулаками. Здесь он вырос, научился держать копьё и ненавидеть всех, кто приходит с моря или со стороны леса, чтобы отнять чью-то жизнь и кров. «Королевский Вор» Кеил Родился и вырос в вонючих переулках Королевской Гавани. С малых лет научился резать кошельки и горла, если того требовала ситуация. Попадался не раз, отсидел в тюрьме, был бит плетьми. Последний раз его схватили за вооружённый разбой — он с бандой попытался ограбить лавку золотых дел мастера. Охрана оказалась крепкой, его товарищей перебили, а его, раненого, доставили к судье. Судья, уставший от этого отребья, дал ему выбор: пожизненно грести на галерах под кнутом надсмотрщика или отправиться на Стену, где кнут будет мороз, а надсмотрщиком — смерть. Кейл, не раздумывая, выбрал Дозор. Торвен, надеюсь, он ещё не позабыл, как ухаживать за животными и пасти стада. Направь его в помощь нашим конезаводчикам. Только проследи, чтобы они с Риккером не пересекались. Направь его в посёлок, где проходит первичное приручение. Пусть учит наших пастухов обращению с теми лошадьми, которых мы признали непригодными к седлу и тасканию грузов.