5. Не совсем чужие.

Утро в доме Сэндо встречало их запахом риса и чего-то незнакомого. Арина принюхалась — пахло ферментированными бобами, чем-то солёным и насыщенным. Она не знала точно, но предположила, что это мисо — основа многих японских супов. Она тихо поднялась, стараясь не разбудить Мичи, который спал, свернувшись калачиком на футоне. В коридоре пахло деревом и сушёными травами. Она вышла на кухню, поправляя волосы. Женщина у плиты обернулась первой. Невысокая, с тёмными волосами, собранными в пучок, и мягким лицом, на котором сейчас читались удивление и растерянность. Арина заметила, как её взгляд скользнул по пирсингу, по длинным волосам, по чёрным ногтям. Но не только. Она смотрела на одежду — чёрную водолазку, джинсы ( к сожалению, в которых пришлось спать), которые хоть и были не по сезону, но выглядели вполне обычно. На Мичи, который ещё спал в комнате, но она уже знала, что он проснётся в чистой футболке. «Она ожидала увидеть оборванцев», — вдруг поняла Арина. — «А перед ней — вполне приличные подростки». Саори замялась, явно не зная, как себя вести. Её сын вчера привёл домой двух иностранцев, которые спасли его от хулиганов. Она, наверное, всё утро представляла себе бродяг, бездомных, может быть, даже опасных. А тут… — Охайо годзаимас, — сказала Арина, вспомнив единственное, что успела выучить. Женщина улыбнулась — настороженно, но вежливо. — Саори, — представилась она, показывая на грудь. — Рин, — Арина показала на себя и тут же добавила, показывая в сторону комнаты, где спал Мичи: — Мичи. Мой брат. Саори кивнула, но всё ещё выглядела сбитой с толку. Арина огляделась. Небольшая, но уютная кухня. Чисто, всё по своим местам. Взгляд зацепился за раковину, потом за ванную комнату в конце коридора — ту самую, где она вчера доставала аптечку. — Где можно умыться? — спросила она, показывая жестами. — И расчесаться. Я готова хоть пальцем зубы почистить, но паста и щётка были бы лучше. Саори поняла, закивала, показала на ванную, потом достала из шкафчика новую зубную щётку и маленькую расчёску. Арина с облегчением выдохнула. — И ему надо, — она кивнула в сторону комнаты. Саори понимающе улыбнулась, протянула вторую щётку. Арина ушла в ванную, умылась, привела волосы в порядок. Зеркало над раковиной было маленьким, но она всё равно увидела себя — непривычную, чужую, но всё ещё свою. Она провела пальцами по лицу. Под левым глазом, у самого нижнего века, темнела родинка — крошечная, почти незаметная, но она знала, что она там есть. Скулы были, но не слишком выступали — в детстве тётя Марина говорила: «Худышка, но кость широкая, ничего, с годами раздашься». Щёки на вид были небольшими, но когда она подпирала рукой лицо, задумавшись, правая щека растекалась, и лицо становилось забавным — как у ребёнка, который надулся. Нос — вздёрнутый, прямой. Тоже мамин. А вот губы — вечно покусаные, с сухой кожицей по краям. Она почти всегда их закусывала, когда думала, волновалась, злилась. Иногда даже не замечала, как это происходит. Привычка с детства, когда волновалась. А волновалась она часто. Она коснулась языком пирсинга — маленький металлический шарик, который она так и не удосужилась поменять на что-то более удобное. Язык привычно нащупал его, потрогал, отодвинул. Иногда она закусывала верхнюю губу, чтобы почувствовать холодок металла. Катя говорила: «Ты с ним как с пустышкой, Шиповалова. Вечно его трогаешь». Арина тогда огрызалась, но знала — это правда. Пирсинг стал её успокоением, её маленьким ритуалом. Когда она нервничала, язык сам тянулся к шарику. Глаза. Большие, тёмные, с длинными ресницами. В России это было обычным, но здесь, глядя в зеркало в японской квартире, она вдруг остро почувствовала, насколько они чужие. Не японские. Не здешние. Она отвела волосы от шеи. Там, чуть выше ключицы, белел еле заметный шрам — тонкая полоска, почти невидная, если не знать. В детстве она умудрилась напороться на торчащий гвоздь в старом сарае. Глупо, больно, но смешно. Тогда Марина сказала: «Будешь знать, как лазить где не надо». Она и знала. Но всё равно лазила. Пальцы скользнули ниже, к ключицам — острым, выступающим, когда она поднимала руки. На тонкой серебряной цепочке висел крестик. Церковный, освящённый, тот самый, который мать надела ей на шею перед крещением и сказала: «Носи, не снимай». Арина носила. Даже когда мать ушла из её жизни, когда они перестали понимать друг друга, крестик остался. Она считала себя верующей — настолько, чтобы знать пару молитв и перекреститься перед важным делом. Но понимала, что грешит больше раз, чем читает молитву. И в глубине души знала, что когда-нибудь за это придётся ответить. «Надо будет сходить в церковь», — подумала она, ощупывая пальцами тонкое серебро. — «Здесь же есть православные храмы? Должны быть». Она заправила волосы за уши, и они тут же выпали обратно. Тяжёлые, каштановые, они падали на лицо, лезли в глаза, путались на ветру. В России она носила их распущенными или собирала в небрежный пучок на затылке, закрепляя чем попало. Но здесь, в этой новой жизни, где нужно было быть настороже, где каждая секунда могла иметь значение, распущенные волосы стали помехой. В ушах блеснули серебристые колечки — по два в каждом. Пирсинг, который она сделала ещё в школе, назло матери, которая говорила, что «порядочные девушки так не делают». Колечки были тонкими, почти невесомыми, и Арина любила их за то, что они не требовали внимания — вставила и забыла. Как и весь её пирсинг, они были серебряными. Золото она не носила. Слишком ярко, слишком пафосно. Серебро было её — спокойное, холодное, но живое. «И надо будет купить резинку», — подумала она. — «Или крабик. Что-нибудь, чтобы собрать волосы». Она представила себя с высоким хвостом — удобно, практично, ничего не лезет в глаза. И, кажется, так она выглядит серьёзнее. А в этом мире серьёзность лишней не будет. Она провела рукой по волосам, взвесила их на ладони. Тяжёлые. Крабик нужен покрепче. «Выживу — куплю», — усмехнулась она своим мыслям — «Но куплю раньше, значит и выжить выживу» Потом посмотрела на свою одежду, одетую на ней. Водолазка, джинсы и куртка где-то в доме. Всё, что у них было. У Мичи — футболка с Человеком-пауком, кофта, куртка, штаны. И всё. На первое время хватит, но надолго не растянуть. Мичи, может, и сможет позаимствовать что-то у Ацуши — они примерно одного роста, хотя Мичи чуть выше. А вот ей… ей нужно будет что-то придумать для себя. Не ходить же в одной и той же водолазке неделями. И джинсы эти уже не первой свежести. «Одежда, обувь… деньги», — перечислила она про себя. — «И всё это — в чужой стране, без документов, без языка». Она вздохнула, отгоняя тревогу. Сначала документы. Потом — работа. Потом — всё остальное. Вгляд девушки переместился на тело. Руки были тонкими, длинными, с чёткими линиями мышц под кожей. В университете одногруппницы завидовали: «Шиповалова, у тебя руки как у пианистки». Пальцы и правда были длинными, тонкими, с аккуратными ногтями — даже чёрный лак не портил впечатления. А вот предплечья и плечи были под стать: такие же худые, без лишнего объёма, но с плотными мышцами, которые проступали, когда она сжимала кулаки. Зато ноги были другими. Тренировки по самбо, бег, приседания — всё это сделало своё дело. Бёдра были плотными, округлыми, с чётким рельефом мышц, который проступал под джинсами.Она иногда ловила на себе взгляды в спортзале — не только на лице, но и на ногах. От чего и отдавала предпочтения широким джинсам-багги или трубам. Был у неё «загон», как бы сказал Ваня, на счёт ног. Фигура была песочные часы: плечи и бёдра уравновешивали друг друга, талия узкая, грудь небольшая — второй размер, который смотрелся аккуратно, почти изящно, на её высокой худой фигуре. Она не считала себя красивой. Но знала, что выглядит необычно. Особенно здесь, в Японии, где девушки были миниатюрнее, а формы — другими. Кожа — уже тронутая загаром. Всего пару дней в этой стране, а солнце уже сделало своё дело. Но из-за водолазки и джинс, к сожалению, только лицо. Наследственная склонность к загару делала свое дело превосходно. Рин слегка посмуглела, и это делало её ещё больше похожей на местную, хотя и не до конца. Она посмотрела на своё лицо в зеркале, нахмурилась, потом удивилась, потом скривилась. Соня всегда говорила: «У тебя на лице всё написано. Ты как книга с картинками. Если ты кого-то не любишь, это видно за километр». Арина тогда поспорила, для вида, но знала — это правда. Неприязнь, удивление, злость, даже лёгкое смущение — всё отражалось на её лице, как в замедленной съёмке. И это было смешно. Особенно когда она пыталась скрыть эмоции, а они всё равно вылезали. «Субтитры», — называла это Катя. — «У тебя на лице субтитры, Шиповалова». Арина усмехнулась своему отражению. Она вновь коснулась пирсинга под нижней губой. Металлический шарик справа — тот самый, из-за которого её заносили в «группу риска». Второго, слева, так и не сделала. Левая сторона всё ещё казалась пустой. «Рин Сэндо», — подумала она, глядя на своё отражение.— «Арина Шиповалова. Кто я теперь?» Она не знала ответа. Но знала, что это лицо — её. С родинкой, со щеками, с покусаными губами, с чужими для этой страны глазами, со шрамом, который никто не увидит. И это всё, что у неё есть. Она вышла из ванной. *** Вернувшись на кухню, она открыла холодильник. Внутри были яйца, молоко, мука, зелёный лук, тофу. Не то, к чему она привыкла, но можно что-то придумать. Она вспомнила, как Марина учила её печь блины на завтрак для всей оравы. Тесто, сковорода, первый блин комом — всегда. Потом идеально тонкие, румяные. Она замесила тесто быстро, уверенно, как делала это сотни раз. Добавила мелко нарезанный зелёный лук и немного кунжутного масла — так блины получались не пресными. Саори смотрела на её руки с изумлением. Когда первый блин, как и положено, вышел комом, Арина усмехнулась, перевернула его на тарелку и принялась за второй. — Что это? — спросила Саори через Ацуши, показывая на сковороду. — Блины, — ответила Арина, не оборачиваясь. — Русские блины. Ацуши перевёл. Саори наклонилась, рассматривая тонкий, кружевной блин, который Арина ловко сняла со сковороды. В Японии блины были совсем другими — толстыми, пышными, их ели с бобами или соусом. А здесь… В этот момент из комнаты вышел Мичи. Он был в одной футболке — той самой, с Человеком-пауком, в которой спал, — волосы торчали в разные стороны, глаза ещё слипались. Он потянулся, зевнул и только потом заметил, что на него смотрят. — Охайо, — сказал он, вспомнив единственное слово, и тут же спохватился: — Охайо годзаимас. Саори улыбнулась, но Арина уже нахмурилась. — Умывайся, — сказала она. — Щётка в ванной. — А завтрак? — с надеждой спросил он. — Сначала умыться. Мичи вздохнул, но послушался. Вернулся он уже умытый, с мокрым затылком, и сел за стол. Ацуши пододвинул ему тарелку. — Оиссий? — спросил он, показывая на блины. — Пока не знаю, — Мичи взял один, откусил, жеванул, сделал вид, что задумался. — Ну, съедобно. Арина метнула в него взгляд, и он усмехнулся. — Вкусно, — сказал он Ацуши по-русски, но так, чтобы тот понял интонацию. — Очень вкусно. Ацуши улыбнулся, перевёл матери. Саори попробовала блин, и её глаза округлились. Она что-то быстро заговорила, жестикулируя. — Мама говорит, что это очень вкусно, — перевёл Ацуши. — Она никогда не ела такие блины. И она спрашивает, где ты научилась так готовить. — Дома, — коротко ответила Арина. — У нас в семье я всегда готовила на всех. Ацуши перевёл. Саори покачала головой с уважением. Теперь в её глазах не было настороженности — только искреннее удивление и, кажется, восхищение. Её сын привёл домой не оборванцев, а самостоятельных, умеющих готовить и убирать за собой иностранцев, которые ещё и спасли его от хулиганов. Когда все сели за стол, Мичи не стал ждать, пока его попросят. Он поднялся, собрал пустые тарелки, отнёс в раковину и начал мыть. Саори попыталась возразить — вскочила, замахала руками, но Мичи только пожал плечами. — У нас так принято, — сказал он, глядя на Ацуши, чтобы тот перевёл. — Рин готовит, я убираю. Мы с детства так. Ацуши перевёл. Саори перевела взгляд на Арину, потом на Мичи, и в её глазах появилось что-то вроде восхищения. — Я думала, иностранцы… другие, — призналась она. — А вы… как свои. Ацуши перевёл. Арина услышала и улыбнулась краем губ. — Скажи ей, что мы просто выросли в большой семье, — сказала она. — И что мне приятно, что ей нравится моя стряпня. Ацуши перевёл. Саори улыбнулась и снова принялась за еду, но теперь уже без той настороженности, что была утром. В дверях появился мужчина. Невысокий, с усталым лицом и тёмными кругами под глазами — видимо, вернулся с ночной смены. Саори что-то быстро сказала ему, показывая на гостей, но он смотрел на Арину. Взгляд тяжёлый, оценивающий. Арина выдержала его, не отводя глаз. — Кэнго, — представился он коротко, без улыбки. — Рин, — ответила она. — Это Мичи, мой брат. Она взяла переводчик, набрала текст, протянула. Кэнго прочитал: «Спасибо, что приютили нас. Мы не доставим хлопот». Он кивнул, вернул переводчик. — Вы надолго? — спросил он. — Надеемся, не очень, — ответила Арина. — Завтра пойдём в посольство, восстановим документы. А дальше — посмотрим. Кэнго кивнул, посмотрел на Мичи, который всё ещё мыл посуду, на Ацуши, который стоял рядом, чуть напряжённый. Потом перевёл взгляд на Арину. — Ладно, — сказал он. — Поживёте пока. А там — посмотрим. Арина кивнула. Она поняла: он не против, но и не доверяет. Пока. *** Когда они вышли из дома, Ацуши задержался у двери, проверяя замок. На улице было жарко. Июльское солнце пекло не по-сибирски. Арина постояла секунду, потом сняла куртку, которую накинула по привычке, и перекинула через руку. — Ты чего? — спросил Мичи. — А ты не чувствуешь? — она показала на небо. — Тут +30, а я в водолазке. Я сейчас расплавлюсь. Мичи усмехнулся. — А я в футболке. И то жарко. Ацуши смотрел на них с недоумением, но ничего не сказал. Арина машинально сунула руку в карман куртки, которую держала на сгибе локтя. Пальцы нащупали что-то знакомое. Она вытащила телефон. Тот самый, который она держала в руке, когда они шли в парк. Он не ловил сеть — в 2005 году его сети просто не существовало, — но работал. Часы показывали время, которое уже не имело значения, и дату, которая была чужой. Арина сунула руку глубже. Нашла маленький попрыгунчик — оранжевый, с улыбающейся рожицей, который она выбила из автомата за пять рублей, когда была на первом курсе. Тогда ей показалось, что это глупая трата денег. Теперь это была единственная вещь, которая напоминала о доме. Она сжала его в кулаке, потом убрала обратно в карман. — Надо будет как-то зарабатывать, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Деньги, документы, одежда… Мы не можем вечно сидеть на шее у Сэндо. Мичи посмотрел на неё. — У тебя есть идеи? — Нет, — честно ответила она. — Но придумаю. Они шли по утренней Сибуе. Ацуши вёл их через переулки, то и дело оглядываясь — проверял, не следит ли кто. Рин заметила это, но ничего не сказала. У каждого сейчас были свои демоны. — Аккун, — позвал Мичи, когда они вышли на более оживлённую улицу. — Кто на тебя вчера напал? Ацуши вздохнул. Взял переводчик, долго набирал текст. Потом протянул. «Мёбиус. Они враждуют с Тосвой». — Мёбиус? А ты тут причём? — Рин нахмурилась. Название ничего ей не говорило. Она ещё не успела погрузиться в местные бандитские расклады. Миша перевёл. Ацуши кивнул и снова застучал по клавишам. Пальцы дрожали. «Мой друг Такемичи недавно познакомился с Майки. Много кто это видел. Решили, что трогать Такемичи опасно — за свою жизнь. А вот друг его нового друга…» Он не дописал, но Рин поняла. Лёгкая цель. — А где вы живёте? — спросила она, чтобы перевести тему. — Как называется район? Ацуши набрал ответ: «Сэтагая. Это недалеко от Сибуи. Тихое место. Школа тоже здесь». — А Роппонги? — вдруг спросил Мичи. — Это далеко? Ацуши удивлённо посмотрел на него, но ответил: «Не очень. На велосипеде минут двадцать. Но туда лучше не ходить. Там… шумно». Рин и Мичи переглянулись. Роппонги — район, где, если она правильно помнила, орудовали братья Хайтани. Но спрашивать об этом Ацуши она не стала. Мичи слушал, и его лицо постепенно каменело. Рин знала это выражение. Не холодное — злое. То самое, когда он переставал шутить, когда его обычная ленивая усмешка исчезала, оставляя только сжатые челюсти и тяжёлый взгляд. «Он уже считает Аккуна своим», — поняла она. — «За такой малый срок Мичи решил, что этого мальчишку с малиновыми волосами можно записать в друзья». — Они хотели, чтобы я передал Такемичи, что они его ждут, — Ацуши снова набирал текст, стирал, набирал заново. — Сказали, если сделаю — отпустят. Но я не мог. Я знал, что они его просто изобьют. А может, и хуже. — И они начали бить тебя, — тихо сказала Рин. Не вопрос — утверждение. Ацуши кивнул. — А ты не сдался, — голос Мичи прозвучал глухо. — Не выдал друга. Ацуши прочитал перевод и покраснел. — Ну, — Мичи вдруг усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку, — зато теперь у тебя есть мы. Два русских психопата, которые умеют бить морды. Ты только скажи, кого навестить. Ацуши посмотрел на него с ужасом, потом понял, что это шутка, и нервно хихикнул. — Только, — добавил Мичи, — сначала дай нам освоиться. А то мы тут сами ещё не местные. Рин фыркнула. На её лице отразилась целая гамма эмоций — от удивления до сдерживаемого смеха — и Ацуши, глядя на неё, заулыбался шире. Чёртовы субтитры. «Как в России», — подумала она. — «Всегда ищут тех, кто слабее». Она чувствовала, как в груди поднимается что-то тяжёлое. Не жалость. Злость. На этих уродов, которые бьют тех, кто не может ответить. На себя — за то, что не может изменить мир. На судьбу, которая закинула их сюда, в это время, в эту историю, где она знает, что будет дальше, но не знает, сможет ли что-то изменить. Злость была знакомой. Она жила в ней с детства — когда мать закрывалась от очередной затрещины, когда Ваня возвращался с синяками, когда сама она сжимала кулаки, но ничего не могла сделать. В школе тоже было что вспомнить. Как мальчишки дразнили одноклассницу, которая носила очки, а учителя смотрели сквозь пальцы. Как старшеклассники отжимали деньги у младших, и все делали вид, что ничего не происходит. Как она сама однажды, в седьмом классе, не выдержала и врезала одному такому, что тот полетел в стенку. Тогда её чуть не исключили. А классная сказала: «Ты что, думаешь, кулаками мир изменишь?» Арина тогда не ответила. Но запомнила. И потом, когда выбирала профессию, уже знала: кулаками мир не изменишь. Но законами — можно. Или хотя бы попытаться. Поэтому она и пошла учиться на правоохранительную деятельность. Чтобы не просто бить, а знать, как это делать по правилам. Чтобы не быть той, кто закрывает глаза. Она сжала кулаки, потом разжала. Посмотрела на свои ногти — чёрные, миндалевидные, с покрытием, которого в этом времени ещё не существует. Ещё одна деталь, которая выдаёт в ней чужую. «А кто я без Арины Шиповаловой?» — вдруг подумала она. — «Рин Сэндо? Иностранка с маникюром из будущего и пирсингом, которая умеет драться? Которая прикидывается дальней родственницей? И которая забывает, как её зовут на самом деле?» Она вспомнила, как совсем недавно, перед выходом из дома, тянула Мичи за рукав и объясняла: «Я теперь Рин. Ты — Мичи. Сэндо. Если мы хотим здесь остаться, нужно играть по правилам». А сама всё ещё в мыслях путается. Она перевела взгляд на Ацуши. Малиновые волосы, растрёпанные, падают на глаза. Плечо, которое он всё ещё трёт. И взгляд — испуганный, но упрямый. Он не сдался. Не выдал друга. Несмотря на страх. «Может, и я не сдамся», — решила она. — «Рин Сэндо — это просто имя. А то, кто я на самом деле, зависит от того, что я делаю. А не от того, как меня зовут». — Какое сегодня число? — спросила она вдруг. Ацуши моргнул, достал кнопочный телефон, посмотрел. — 8 июля. 8 июля. Такемичи уже встретил Майки. Уже начал свой путь. Но до битвы с Мёбиус — почти месяц. До Кровавого Хэллоуина — несколько месяцев. «Мы в самом начале», — поняла она. — «И у нас есть время». — А школа? — Мичи, кажется, тоже задумался о времени. — Ты же должен быть в школе. Ацуши пожал плечами. «Каникулы через две недели. Я… я просто не пошёл сегодня». Он не договорил, но Рин поняла. После вчерашнего он просто не смог. И кто бы его осудил? — Пойдём, — сказала она. — Нам ещё в посольство. *** Здание посольства оказалось не таким внушительным, как она ожидала. Обычное административное здание с флагом над входом. Арина вдруг почувствовала, как её сердце забилось чаще. Она столько раз проходила мимо таких зданий дома, не обращая внимания, а теперь от них зависело всё. Внутри пахло бумагой, полиролью и чем-то казённым, знакомым до боли. Они ждали в очереди. Миша нервничал, крутил головой, разглядывал плакаты на стенах. Рин сидела с прямой спиной, положив руки на колени, и старалась не смотреть на свои чёрные ногти, которые так неуместно смотрелись здесь. Когда их вызвали, она подошла к окошку. За стеклом сидела женщина лет сорока с усталым лицом. Она окинула их взглядом — высокую девушку с пирсингом, парня с тёмными кругами под глазами, мальчика с малиновыми волосами, который держался чуть позади. — Документы? — спросила она по-русски. — Нет, — Рин старалась говорить ровно. — Нас ограбили. Паспорта, деньги, билеты — всё украли. Женщина прищурилась. — Где? Когда? — Вчера. В поезде по дороге из аэропорта. Мы приехали на каникулы, в гости к знакомым, — она кивнула в сторону Ацуши. — Он нас приютил. Женщина перевела взгляд на Ацуши, который сжался под её взглядом, но не отступил. — Имена? Даты рождения? Рин назвала свои и Мичины данные. Номер студенческого. Название университета. Женщина что-то печатала, сверялась с экраном, хмурилась. Тишина затягивалась. — Ваши данные совпадают, — сказала она наконец. — Но без паспортов восстановить документы быстро не получится. Я выдам временные справки. Тридцать дней. За это время вы должны связаться с вашим университетом, чтобы подтвердить статус. Она протянула два листка бумаги с печатями. Рин взяла их, чувствуя, как пальцы дрожат. — Повезло, что нашлись люди, — женщина кивнула на Ацуши. — В Японии без помощи местных сложно. — Спасибо, — сказала Рин. Выходя на улицу, она сжала документы в руке так сильно, что они хрустнули. — Тридцать дней, — сказал Мичи. — Тридцать дней, — повторила она. — А дальше посмотрим. Ацуши смотрел на них, и в его глазах было что-то вроде надежды. — Вы остаётесь? — спросил он. Рин посмотрела на Мичи. Тот ждал её ответа. — Похоже, что да, — сказала она. *** Они вернулись, когда солнце уже клонилось к закату. Ацуши сказал, что ему нужно встретиться с друзьями — Такемичи ждал его в парке. — Ты им расскажешь про нас? — спросила Рин. Ацуши покачал головой. «Не сейчас. Я не хочу вас подставлять». — Это твоё решение, — она кивнула. — Но если что-то случится, ты знаешь, где мы. Он кивнул и вышел. Рин смотрела в окно, как он идёт по улице, сутулясь, как будто пытается стать меньше. «Боится», — поняла она. — «Но идёт». Она перевела взгляд на Мичи. — Я тоже прогуляюсь, — сказала она. — Ненадолго. — Я с тобой, — он уже поднялся. — Нет, — Рин покачала головой. — Посиди здесь. Я хочу побыть одна. Миша хотел возразить, но посмотрел в её лицо и промолчал. Он знал это выражение — когда она что-то решала, спорить было бесполезно. На её лице было написано всё: и усталость, и решимость, и что-то ещё, что он не мог прочитать. — Не долго, — сказал он. — Не долго, — кивнула она и вышла. *** Она шла по улицам, не зная, куда именно. Просто впитывала город — чужой, шумный, неоновый. Люди сновали мимо, не замечая её, и это было даже хорошо. Она чувствовала себя призраком, который на время выскользнул из чужой жизни. Перед выходом она заглянула в прихожую и заметила на вешалке кепку и чёрную маску — Аккун, видимо, пользовался ими, когда хотел остаться незамеченным. Рин заколебалась на секунду, потом натянула кепку, надвинув её пониже, а маску подняла до переносицы. В зеркале прихожей отразилась чужая девушка — только глаза выдавали, что это она. И рост. Кепка не могла скрыть её метр семьдесят пять. «Ну, хоть что-то», — подумала она и выскользнула за дверь. Она шла, не разбирая дороги, сворачивала то в один переулок, то в другой, пока не поняла, что не знает, где находится. Дома вокруг стали выше, улицы шире, и она потеряла ориентир. Вокруг были незнакомые вывески, чужие лица. Она остановилась, огляделась. Сердце колотилось, но не от страха — от досады. В университете у них были специальные занятия по ориентированию на местности — для будущих следователей это важно. Преподаватель говорил: «Запомните три ориентира. Солнце, шум, высота зданий. Если заблудились — найдите самую высокую точку, определите направление, вспомните, откуда пришли». Рин подняла голову. Солнце клонилось к закату, значит, запад там. Она пришла с востока. Высокие здания были в центре, значит, ей нужно в противоположную сторону, туда, где дома ниже. Она выбрала направление и пошла. Через двадцать минут, когда ноги уже гудели, она узнала знакомую улицу — здесь они проходили утром по дороге в посольство. Значит, дом уже близко. Она ускорила шаг, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. «Спасибо, Артём Александрович», — мысленно поблагодарила она преподавателя, который заставлял их запоминать эти правила. Она вышла к дому Сэндо, когда уже начало темнеть. Но домой не пошла. Вместо этого свернула в переулок, чтобы перевести дух. *** Его лицо выделялось даже в толпе. Острые черты, прищуренные глаза, длинные волосы — у корней светлые, к концам темнеющие, по всей длине переливающиеся от тёплого блонда к тёмно-русому, заплетённые в две косы, которые падали на грудь. Он знал всех в этом районе. Каждого торговца, каждого хулигана, каждую девчонку, которая считала себя крутой. Но эту он видел впервые. Высокая. Кепка надвинута на глаза, чёрная маска закрывает пол-лица — явно не хотела, чтобы её узнали. Но кепка не могла скрыть рост, а маска — походку. Уверенная, пружинистая, не та, что бывает у местных девчонок, которые шаркают ногами или семенят на каблуках. И руки — не в карманах, не расслаблены, а чуть согнуты в локтях, готовые к чему угодно. Она шла и что-то бросала в асфальт — маленький оранжевый кружок, который отскакивал и возвращался в ладонь. Такой странной привычки он тоже никогда не видел. «Не местная», — пронеслось у него в голове. Губы растянулись в усмешку. Он уже хотел двинуться следом, когда рядом раздался голос: — Ран, ты опять за кем-то сталкеришь? У тебя хобби такое или просто делать нечего? Ран не обернулся. Он продолжал смотреть на удаляющуюся фигуру. — Интересная, — сказал он. — И-и-и не местная. — И что? — Риндо подошёл ближе, тоже глядя в ту же сторону. — Очередная игрушка? — Посмотрим. Ран сделал шаг, но девушка свернула за угол. Когда он вышел на ту же улицу, её не было. Только пустой переулок, тишина… и на земле валялись кепка и маска. Ран наклонился, поднял их. Кепка была обычная, потёртая, маска — чёрная, из тех, что носят, когда не хотят, чтобы тебя узнали. Он повертел их в руках, усмехнулся. — Раскрыли, — сказал Риндо, подходя ближе. — И вещи бросила. Не дура. — Не дура, — согласился Ран, всё ещё глядя в ту сторону, где скрылась девушка. — Интересная. Он сунул кепку под мышку, маску — в карман. — Пойдём, — сказал он. — Ещё увидимся. Риндо хмыкнул, но спорить не стал. *** Рин заскочила за угол, прижалась спиной к стене и быстро скинула кепку, стянула маску. Волосы, собранные в высокий хвост, рассыпались по плечам — теперь она выглядела иначе. «Прости, Аккун», — мысленно извинилась она за кепку. — «Придётся тебе новую покупать». Она не знала, кто за ней следил, не знала, заметил ли он её лицо, но чувствовала — что-то было не так. Её лицо, всегда такое живое, сейчас было напряжённым — губы сжаты, брови сдвинуты, кончики ушей начали краснеть. Она злилась. На себя, на этого лиса с косами, на всю эту ситуацию. Она перевела дыхание. Сердце колотилось, но не от страха. Скорее от того странного, почти охотничьего азарта, который всегда просыпался в ней, когда она чувствовала опасность. «Если что — смогу ответить», — подумала она, поправляя волосы. — «На немой вызов неизвестности я всегда умела отвечать». Она выглянула из-за угла. Улица была пуста. Только двое парней удалялись в противоположную сторону — один высокий, со светлыми косами, другой чуть ниже с короткими, насколько можно их обозначить таковыми на фоне патлатого. Они не обернулись. Но один из них держал в руке что-то знакомое — её кепку. Рин выдохнула и пошла обратно. Она не знала, кто это был. Но почему-то была уверена — это не последняя их встреча. Она вернулась, когда уже начало темнеть. Мичи встретил её взглядом, полным облегчения. Его лицо было спокойным, но она знала — он переживал. — Долго ты, — сказал он. — Задумалась, — она пожала плечами и села рядом. — Всё нормально. Она не стала рассказывать, что чувствовала на себе чей-то взгляд. Что обернулась, но никого не увидела. Что внутри всё сжалось, и она ускорила шаг, сворачивая в переулки, пока не сбросила преследователя. И что один из них забрал её кепку. Но по её лицу Мичи всё понял — на нём было написано всё: и тревога, и злость, и лёгкое смущение. — Ладно, — сказал он, не спрашивая. — В следующий раз я пойду с тобой. Рин хотела возразить, но посмотрела на него и промолчала. Кэнго вернулся с работы поздно. Он зашёл на кухню, где Рин разогревала ужин. — Всё в порядке? — спросил он. — Да, — она протянула ему временные документы. — Тридцать дней. Потом нужно будет продлевать. Кэнго прочитал, кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Поживёте пока. А там — видно будет. Рин кивнула. Она не ждала большего. *** Позже, когда все легли, она снова сидела у окна. В руках — временные справки. Тридцать дней. Потом — неизвестность. Она посмотрела на Мичи. Он спал, свернувшись калачиком, и во сне выглядел совсем ребёнком. Рин вспомнила, как он посмотрел на неё, когда она сказала «постараемся» вместо «вернёмся». Вспомнила, как он промолчал. «Он знает», — поняла она. — «Он всегда знал». Она перевела взгляд на пустую вешалку в прихожей. Кепки там не было. Её забрал тот лис с косами. Рин вдруг подумала, что это была не просто потерянная вещь. Это был первый след, который она оставила в этом городе. Первая вещь, которая связывала её с кем-то, кто теперь знал о её существовании. «Лис с косами», — подумала она. — «Кто ты?» Она не знала ответа. Но знала, что их следующая встреча будет совсем не случайной. Она встала, подошла к столу, взяла листок бумаги и ручку. Написала крупными буквами: «Купить резинку для волос. Крабик. Крепкий». Подумала и добавила ниже: «Одежда — себе и Мичи. Спросить у Саори, где можно купить недорого». Положила записку на видное место, чтобы не забыть. Потом посмотрела на Мичи, потом на Аккуна, который спал, уткнувшись носом в подушку. «Завтра новый день», — сказала она себе. — «Начнём с малого». Она легла на футон, который Саори нашла сегодня где-то в шкафу — не спать же гостье на полу всё время. Натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Город за окном продолжал шуметь, но здесь, в этой маленькой комнате, было тихо. И впервые за долгое время она заснула не с мыслями о том, как выбраться, а с мыслями о том, как встроиться. ***