11. Отходняк, изюм и немного мыслей.

Квартира находилась в небоскрёбе «Роппонги Хиллз» — комплексе, открытом всего два года назад. Огромные панорамные окна выходили на ночной город: огни небоскрёбов, рекламу, бесконечный поток машин внизу. Здесь, на верхних этажах, было тихо — только иногда с улицы доносился приглушённый шум. Внутри — дорого, но без крикливого пафоса. Никакой чёрной кожи и золота. Стены светлые, почти белые, пол — тёплый паркет. Мебель простая, но явно качественная: мягкий диван из плотной ткани цвета графита, низкий столик из светлого дуба, на стенах — несколько абстрактных картин в тонких рамках. В углу — барная стойка из тёмного дерева. За ней — несколько бутылок дорогого виски, бокалы, лёд в ведёрке. Ран Хайтани выпивал, когда хотел снять напряжение. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы в баре не заводилась пыль. Он брал бокал, когда думал. Когда не мог заснуть. Когда смотрел на телефон и не видел нового сообщения. Риндо Хайтани выпивал редко. Мог взять бокал, пригубить — и отставить. Ему не нравился вкус, но он иногда составлял компанию брату. На полу — мягкий ковёр ручной работы. Рядом с диваном — лёгкий плед, накинутый небрежно, будто им только что укрывались. Ещё один плед, недавно лежащий на спинке кресла, сейчас был задействован одним из хозяев квартиры. В комнате пахло чистотой, деревом и чем-то ещё — пустотой, наверное. Так пахнет место, где живут двое парней, которые привыкли редко появляться дома. Ран сидел на диване, откинувшись на спинку, закутанный в мягкий потёртый плед — старый, но любимый. Волосы, обычно заплетённые в две аккуратные косы, сегодня были распущены — светлые, с чёрными прядями, которые начинались от корней и мягко уходили вниз. Без привычного плетения он выглядел моложе. И совсем не опасным. На нём были мягкие клетчатые штаны — чёрно-белая клетка, крупная, чуть небрежная, и свободная серая футболка без принта. Домашняя версия одного из братьев Хайтани. Без кос, с распущенными волосами, с татуировкой, которая днём скрыта под одеждой. В одной руке он крутил зажигалку — серебряную, дорогую, с гравировкой. В другой — бокал. Глоток, щёлк, глоток, щёлк. Экран телефона загорался и тухнул. Ни одного нового сообщения. Риндо сидел на полу — шпагат, корпус чуть наклонён вперёд. Ноги вытянуты, носки тянутся. Растяжка — его ритуал, когда нечем занять голову. На нём была белая футболка и мягкие штаны. На розовом бантике, который прилип к колену, было написано «Hello Kitty». Вся эта картина — растяжка, серьёзное лицо и кошачья морда на штанине — создавала абсурдное, но тёплое чувство. Это была история. Риндо наткнулся на них в секонд-хенде год назад. Хотел пройти мимо, но продавец, пожилая женщина, сказала: «Тебе идёт, молодой человек». Он не смог отказать, по причине, которую и сам-то не знал. С тех пор штаны стали его тайным сокровищем — домашним. Никто их не видел. И не увидит. На носу — круглые очки в тонкой металлической оправе. Дома он надевал их, когда уставал от линз. Зрение было не ахти, но на людях он предпочитал не прятаться за стёклами — слишком мягко выглядит. А дома — можно. Волосы Риндо, обычно висящие и распущенные, сегодня были собраны в высокий пучок на макушке — открытая шея, чистый затылок. Так он выглядел ещё спокойней. Рядом с ним на ковре лежала классическая гитара. Он то и дело отвлекался от растяжки и проводил пальцами по струнам — лениво, без цели. Не играл, просто трогал. Извлекал тихие, почти случайные звуки, которые тонули в тишине комнаты. — Неужели так и не ответила? — спросил он, не меняя позы. Ран усмехнулся. — Нет. — Оу, и ты не злишься? — Злюсь, — Ран щёлкнул зажигалкой. — Но это… по-своему забавно. Риндо оторвал пальцы от струн. — Забавно? Что-то новенькое, ты на это слово перешёл? — А какая разница? — Ран пожал плечами. — «Интересно», «забавно», «любопытно». Смысл один — она меня игнорирует. А я всё равно...м-м-м наблюдаю. — Ты не находишь это странным? — Нахожу, — Ран отпил виски. — Но это лучше, чем скука. Риндо взял гитару и провёл большим пальцем по струнам — короткий, небрежный аккорд. — Ты сидишь и ждёшь, когда тебе ответит девчонка, которая даже не знает, кто ты. Гениально. Ран усмехнулся — криво, с налётом горечи. — Она уже знает, кто я, — он поставил бокал. — Видать, донесли. Поэтому и не отвечает. — Три варианта, — сказал Риндо. — Либо ты ей не нужен как прошлогодний снег. Либо она не оценила твою красоту, что самое драматичное. Третий вариант — успешная женщина, которая не ищет приключений на свою голову, но по ней так не скажешь. Ран посмотрел на брата. — Ты утешаешь или добиваешь? — Констатирую, — пожал плечами Риндо. — Но если хочешь, могу добавить пару вариантов с твоей невезучестью. Ран усмехнулся — уже не криво, а почти нормально. Помолчал. Взял зажигалку, покрутил в пальцах. — Ты же всё равно считаешь, что я жду, — сказал он негромко. — А что ты делаешь? — спросил Риндо, не глядя на него. — Наблюдаю, — Ран щёлкнул зажигалкой в последний раз и бросил её на столик. — Разница есть. Ждут, когда что-то случится. А наблюдающий уже знает, что случится. Просто ждёт подтверждения. Риндо не стал спорить. Только усмехнулся — беззлобно, как человек, который уже сто раз слышал эту фразу. — И что же случится? Ран откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. — Понятия не имею. Но если она решит сбежать — я узнаю об этом раньше, чем она успеет завязать шнурки. — Звучит угрожающе. — Так и есть, — Ран открыл глаза. — Я не привык, чтобы меня игнорировали. И мне не нравится, когда что-то идёт не по моему плану. — У тебя был план? — Риндо поднял бровь. — Ещё нет, — Ран усмехнулся. — Но я над ним работаю. Риндо покачал головой, а пальцы вновь легли на струны, и комнату наполнил тихий, почти беззвучный перебор. Не мелодия — так, мысли вслух. — Ты говоришь об этом уже месяц, — сказал он негромко. — Скоро слова потеряют смысл. — Не потеряют, — Ран взял бокал, сделал последний глоток. — Она не из тех, кто даёт скучать: что ни день, то ситуация. Риндо не ответил. Только тихо провёл по струнам — и затих.

***

Рин сидела на крыше дома Сэндо. Колени обхватила руками, подбородок положила на них. Волосы трепал ветер — уже не влажный, не августовский, а какой-то новый, сентябрьский. Солнце клонилось к закату, тени вытягивались вдоль домов. Жара давно спала, но бетон под ней всё ещё был тёплым — она чувствовала это через джинсы. Город внизу шумел, но здесь, наверху, было тихо. «Прошло две недели, — подумала она. — Целых две недели». Она даже не помнила, когда нормально ела в последний раз. Внутри была пустота — не голод, не усталость, а именно пустота после пережитого. Воспоминания о фестивале оставались неизгладимым впечатлением. Рин была уверена: ещё не скоро забудет тот дождливый вечер. Она закрыла глаза — и перед ними поплыли воспоминания этих дней. *** Утро после фестиваля было необычайно тихим. Или это казалось из-за событий вчерашнего дня? Рин проснулась, но не чувствовала, что спала. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Десять часов. В голове — туман, в теле — тяжесть. Каждое движение давалось усилием воли. Села — и скривилась. Поясницу тянуло. Замечательно. Потом зашипела — левое плечо отдало тупой болью. О да, она помнила, как её зацепило той цепью. В дыму, когда дралась с Баджи спина к спине. Тогда, в силу обстоятельств и адреналина, который бушевал как никогда, Рин предпочла проигнорировать. Оставить на потом, как и всегда. Но это её «потом» наступало всегда слишком и слишком быстро. Синяк, огромный, фиолетово-багровый, от плеча почти до локтя. Каждое движение отдавалось тупой болью. Она пошевелила пальцами — рука работала. Значит, не сломано. Просто ушиб. Сильный, но не смертельный. Она повернула голову. Аккун спал как убитый, решил выспаться в кое-то веке. А вот футон Мичи был пуст. Аккуратно застелен, подушка на месте — будто он вообще не ложился. Подушка пахла мылом и слегка — всё ещё дымом, который въелся в волосы. Рин поморщилась. Она мылась, но этот запах, кажется, будет преследовать её ещё неделю. «Я выгляжу как зомби, — подумала она. — И чувствую себя соответственно, но вопрос: где братишка?». Тревога кольнула под рёбрами. Она встала, стараясь не делать резких движений, и вышла в коридор — в том, в чём спала. Старые серые спортивки и чёрный топ. Волосы спутаны, на щеке — след от подушки. Левая рука прижата к груди. На кухне Саори мыла посуду, напевала что-то тихое. — Доброе утро, — сказала Рин. — Мичи где? — Он ушёл гулять, — ответила Саори, не оборачиваясь. — Сказал, что хочет проветриться. — Во сколько? — Часа два назад. Рин нахмурилась. — Он выглядел нормально? Саори на секунду замерла, потом повернулась. — Не очень, — призналась она. — Бледный. Глаза красные. Я спросила, не заболел ли он, но он сказал, что просто плохо спал. Рин сжала кулаки. И сорвалась с места. Она вылетела в прихожую, нашарила ногой сланцы — на одном порвался ремешок, она мысленно выругалась — сунула босые ноги и выскочила на лестничную клетку. — Рин! А твоя рука?! — донеслось вслед. Но Рин уже не слышала. Дверь за ней хлопнула. Она бежала по тротуару, шлёпая сланцами. Солнце уже поднялось высоко, но сегодня было прохладно, ветер срывал с деревьев первые жёлтые листья. Левая рука болела при каждом шаге, и она прижимала её к груди, чтобы не раскачивалась. Поясницу тянуло, но она не останавливалась. Она знала, где искать. Приблизительно. У них с Мичи было одно место в России — старая детская площадка за их домом. Там стояла ржавая горка и качели с порванными сиденьями. А ещё — старая ива с толстой веткой, на которой можно было сидеть, свесив ноги. Ветка была низкой, а крона — густой. С улицы его не было видно. Она называла это состояние «отходняком». После напряжённых дней — после драк, после ссор с матерью, после того, как он не мог справиться с собой — Мичи уходил. Садился где-нибудь в тихом месте и просто молчал. Не плакал — почти никогда. Но если он возвращался с красными глазами, Рин знала: он плакал. Здесь, в Японии, у него не было такого места. Но она знала, что он его найдёт. Она проверила парк у реки — пусто. Детскую площадку за школой — только пара ребятишек с мячом. Пустырь за старым складом — никого. И вдруг она вспомнила. Дерево. Недалеко от дома, во дворе, где они гуляли с Аккуном в первую неделю. Старый дуб с толстыми ветками и густой кроной. Тогда Мичи залез на него и сказал: «Хорошее место. Никто не найдёт». Рин тогда засмеялась: «Ты теперь как белка». Мичи пожал плечами: «Зато меня никто тут не потревожит, кроме муравьёв». Сейчас она не смеялась. Она свернула в проулок, перепрыгнула через низкий забор — левая рука дёрнулась, боль прострелила до локтя, она зашипела, но не остановилась. Дуб был на месте. Она задрала голову. Ветка на высоте трёх метров. И на ней — серый силуэт, почти сливающийся с ветками. — Миша, — позвала она тихо. Силуэт не шевельнулся. Рин подошла ближе. Воздух пах мокрой корой и прелыми листьями. Она ухватилась за нижнюю ветку здоровой рукой, подтянулась. Поясница заныла, левая рука отозвалась тупой болью, но она стиснула зубы и полезла выше — неловко, в сланцах, которые скользили по коре. Мичи сидел на толстой ветке, прислонившись спиной к стволу. Колени поджаты к груди, руки обхватывают голени. Он смотрел прямо перед собой — пустым, отсутствующим взглядом. Бледный, маленький. Будто ветка держала не человека, а его тень. Она знала, почему он здесь. Он не спал всю ночь. Прокручивал в голове каждую секунду фестиваля — цепи, нож, крики. И свою беспомощность, когда она отбивалась одна, а он был занят другим. Ей удалось вытащить Дракена, но Мичи видел, как легко можно потерять жизнь, но как трудно её сохранить. И это засело в нём. Она не говорила ему, что это нормально. Он бы всё равно не поверил. Рин осторожно села рядом. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответил он. Голос был хриплым, будто он долго молчал, что понятно и так. Рин посмотрела на его лицо. Бледное, глаза красные, под глазами — тени. Брат не плакал сейчас, но плакал до этого. Она знала. — Ты как? — спросила она. — Нормально. — Врёшь. Мичи промолчал. Рин не стала спрашивать дальше. Она просто придвинулась ближе, обхватила его плечи здоровой рукой и притянула к себе. Мичи сначала напрягся — на секунду — потом расслабился, уткнулся лицом ей в плечо. Он был холодным. Она чувствовала это даже через топ. Она чувствовала, как он судорожно вздохнул. Как напряглись его пальцы на коленях. Как постепенно — капля за каплей — её плечо становилось мокрым от слёз. Он не всхлипывал. Не трясся. Просто плакал молча. Рин гладила его по голове, по ёжику, что отрос сильнее за всё время, по затылку. Не говорила ничего. Просто была рядом. И постепенно — от её тепла, от её рук — он начал согреваться. Через несколько минут Мичи выдохнул — шумно, прерывисто — и отстранился. Глаза были красными, щёки мокрыми, но он уже не плакал. — Я скучаю, — сказал он тихо. — По дому. По маме. По папе. По Ване. По Вике. По… по своей комнате. По запаху слякоти марта. По… Голос его дрогнул. — Я хочу домой, Рин. Я не хочу здесь умирать. Рин смотрела на него. Внутри у неё всё сжалось — не от страха, от боли. За него. — Ты не умрёшь, — сказала она твёрдо. — Я не дам. — Ты не можешь это контролировать. — Могу, — Рин взяла его за руку. — Я всегда тебя защищала. Дома. Здесь. Всегда. И буду защищать. Пока я жива, с тобой ничего не случится. Мичи посмотрел на неё. В его глазах всё ещё стояли слёзы, но в них появилось что-то ещё — надежда? Или просто усталое облегчение. — Обещаешь? — спросил он. — Обещаю, — Рин сжала его пальцы. — Честное при честное. Мичи усмехнулся — криво, через силу. — Ты говоришь это так, будто это что-то значит. — Это значит всё, — серьёзно ответила Рин. — Потому что я не нарушаю обещаний. Они помолчали. Ветер шевелил листья, где-то вдалеке лаяла собака. — Сланцы Аккуна? — спросил Мичи, глядя на её ноги. — Ага, — Рин усмехнулась. — Он уже не спрашивает, куда они деваются. — Привык. — Да. Он перевёл взгляд на её левую руку — и замер. Огромный фиолетово-багровый синяк, от плеча почти до локтя, с жёлтыми краями. Даже в тени под деревом было видно — её вчера зацепили серьёзно. — Это тебя цепью..? — спросил он тихо. — Ага, — Рин пожала здоровым плечом. — Не сломано, просто ушиб. Болит, конечно, но не смертельно. — Я должен был… — Не начинай, — перебила Рин. — Ты сделал всё, что мог. Ты держал повязку у Дракена. Ты не убежал. Ты был рядом, ты помог. Это главное. Мичи хотел возразить, но передумал. — Сейчас страшнее то, что я голодная, — Рин усмехнулась. — И что Саори, наверное, инфаркт словила от моего побега. — Ты выбежала в чём спала? — Ага. Некогда было наряжаться. — И с синяком во всё плечо? — И с плохой неделей вдобавок, — Рин усмехнулась. — Так что, считай, я сегодня в ударе. Мичи покачал головой, но уголки его губ дёрнулись вверх. «Я мужчина, — подумал он. — Я должен защищать сестру, а не сидеть на дереве и реветь ей в больное плечо». — Не думай об этом, — вдруг сказала Рин. — О чём? — О том, что ты «должен». Ты уже сделал всё, что мог. Мы справились. Вместе. Мичи посмотрел на неё. — Ты читаешь мои мысли? — Нет, — Рин усмехнулась. — Просто у тебя на лице всё написано. — Пойдём домой? — спросил Мичи. — Пойдём, — ответила Рин. Она спустилась первой, подставила здоровую руку, чтобы он мог опереться. Мичи спрыгнул неуклюже, чуть не упал, но она подхватила его за локоть. — Держи равновесие. — Сама держи. — Я держу, — Рин усмехнулась. — Тебя. Они пошли домой — лохматые, помятые, в чужих сланцах. *** Саори стояла у плиты, когда они зашли. Она повернулась, увидела их — Рин с огромным синяком на плече, Мичи с красными глазами. Она не задала ни одного вопроса. Просто взяла две чистые кружки. Керамика приятно грела ладони. Налила чай из заварочника — горьковатый, крепкий, с лёгким запахом жасмина. Поставила перед ними. На стол легла миска с рисовыми шариками. Просто так, без объяснений. — Пейте, — сказала она. — Чай горячий. Аптечка в ванной. Рин посмотрела на неё. Саори уже отвернулась к плите, помешивала что-то в кастрюле. Тарелки на сушилке были расставлены идеально ровно — привычка человека, который держит дом в порядке, когда всё вокруг рушится. — Спасибо, — тихо сказала Рин. — Не за что, — ответила Саори, не оборачиваясь. Они сидели молча. Мичи сжимал кружку, Рин смотрела в окно. Проснувшийся Аккун сидел рядом и тоже молчал. *** Саори развернулась, вытирая руки полотенцем. — Мичи уже легче? — спросила Саори, садясь напротив, когда мальчики ушли. — Да, — Рин кивнула. — Он приходит в себя. — Ты хорошая сестра, — сказала Саори. — Я вижу, как ты заботишься о нём. Рин отвела взгляд. — Я просто делаю то, что должна. — Не каждая делает, — Саори покачала головой. — Ты сильная. Но не забывай и о себе. Женщина кивнула на руку. — Постараюсь, — усмехнулась Рин. Позже Рин осталась одна за столом. Смотрела в окно, но не видела улицу. Кружка остыла, чай она так и не допила. По привычке. Через несколько минут из коридора выглянул Аккун. Хотел что-то спросить, но увидел её лицо — и молча ушёл. Потом вернулся. Принёс яркий плед, накинул ей на плечи. Рин не шевельнулась. Аккун постоял секунду и вышел. *** Вечером того же дня Мичи ушёл в комнату и закрыл дверь. Рин не зашла. Дала ему пространство. Аккун тоже не лез. Утром он не вышел к завтраку. Рин оставила тарелку с рисом на столе — он остыл. Саори посмотрела на неё, но ничего не спросила. *** А потом была неделя. *** Аккун подсовывал шоколад. На обёртке было написано «Сила внутри». Рин ненавидела такие надписи, но шоколад всё равно ела. Мичи и Аккун переглядывались за её спиной. — До следующего раза, — сказал Мичи. — До следующего раза?! — Аккун побледнел. — У неё каждый месяц. Привыкай. Аккун закрыл лицо руками. *** Они бегали по утрам. Мичи поднимал её с футона, она ругалась, материлась, но вставала. — Как ты бегаешь в таком состоянии? — спросил Аккун однажды. — Злость помогает, — ответила она. — А если не помогает? — Тогда вспоминаю, что у меня плохая неделя, и бегу быстрее, чтобы выплеснуть. Когда бежала, воздух обжигал лёгкие. Но ей нравилось это чувство. Боль отвлекала. Во время одной из пробежек она заметила, что не смотрит по сторонам. Раньше всегда осматривалась по привычке — оценивала обстановку, фиксировала выходы. А сейчас просто бежала. Это её пугало. Она становилась слишком беспечной. Аккун смотрел на неё круглыми глазами. — Не обращай внимания, — сказал Мичи, не сбивая темпа. — У неё частенько так. — До тебя долго доходит. — усмехнулась Рин и побежала дальше. Она бежала, стараясь не сбивать дыхание. Но каждый шаг отдавался в левом плече глухой, ноющей болью. Синяк уже сменил цвет — с фиолетово-багрового на просто синий. Это значило, что заживает, хоть и медленно. Рин сжала зубы и побежала дальше. *** Тренировки она тоже решила не прекращать. Она гоняла Аккуна на тренировках. Показывала блоки, уклоны, короткие удары. Он страдал, но не сдавался. Однажды, после того как он наконец-то правильно поставил блок, Рин подошла и положила руку ему на плечо. — Молодец, — сказала она. Без сарказма. Просто — молодец. Аккун замер. — Ты… ты правда? — Правда. Ты стал лучше. Ещё месяц назад ты даже кулак сжать не умел. Аккун смущённо улыбнулся. — Это ты научила. — Это ты старался, — поправила Рин. — А теперь давай ещё раз. Аккун застонал, но встал — уже с улыбкой. На следующей тренировке Рин показывала Аккуну бросок через бедро. Крутанулась, захватывая руку партнёра, и на секунду замерла — левая рука не вышла на нужный угол. Она сделала вид, что так и задумано. Аккун ничего не заметил. *** И учёба шла своим чередом. Рин сидела на футоне ровно до тех пор, пока очередное «а вот это слово читается так, а пишется эдак, но если перевернуть — будет другое» не сломало её окончательно. Она рухнула на спину, раскинув руки в стороны, и уставилась в потолок. Синяк на плече ныл — она рассеянно потрогала его пальцами. Рука всё ещё слушалась не на все сто. — Я этот японский в рот и наоборот, — прошипела она. — Я его маму любила. Я его папу в баню сводила. Я его дедушку в домике... Мичи сидел на диване по-турецки, подперев голову рукой, и с удовольствием наблюдал за потугами сестры. Он заметил, что она морщится, и молча подкинул ей подушку под спину. Рин сделала вид, что не заметила. Мичи сделал вид, что так и надо. Аккун лежал рядом с Мичи, но на спине: ноги закинул на спинку дивана, голову свесил вниз. Так он видел Рин вверх ногами, что, по его мнению, делало её мучения ещё более эпичными. — Козлина ты, Мичи, — не оборачиваясь, бросила Рин. — И ты, Аккун, тоже. Лежите и ржёте, а я ваши "сяси-масяси" учу. — Я не ржу, — возразил Аккун, но плечи его тряслись. Рин снова начала бубнить, глядя в потолок: — ...ёбаный в рот этот ихний кандзи, я его на... куда? налево? направо? ё-моё, как читать-то? японский, блять, в рот, в нос, в ухо, в... — В сердце, — подсказал Мичи. — И в сердце, блять! Аккун вздохнул. Из всей этой тирады он понял только «ёбаный», «кандзи» и «блять». Он иногда, когда Рин была занята, брал переводчик и по памяти пытался перевести её бубнеж. Получалось криво. Очень криво. Но он всё равно пытался. Рин замолчала — видимо, набирая воздух для следующей порции. Аккун воспользовался паузой. — Это слово читается не «ёбаный», а «ё-ба-н». Рин закрыла лицо руками. — Да пошло оно всё! — Не пошлётся, — спокойно сказал Аккун. — Давай ещё раз. Он сел нормально, свесил ноги с дивана и начал терпеливо: — «Окиру» — вставать. «Окиру» — будить. — Как — одинаково?! — Одинаково. Но смысл разный. — И как понять? — По контексту. — Какой, блять, контекст, если я просто слово говорю?! — А ты не просто слово говоришь. Ты говоришь предложение. — А если я хочу сказать «я встаю и бужу кота»? — Скажешь. Тебя поймут. — Не поймут. — Поймут. Рин застонала. — Ладно. Дальше. — «Каэру» — возвращаться. «Каэру» — лягушка. — Ты издеваешься? — Нет. — Как лягушка может возвращаться?! — Ну, лягушка возвращается на болото. Логично же. — Ни хрена не логично! Мичи из своего угла усмехнулся. — «Ками», — продолжил Аккун. — Бумага. И...бог. — Это я помню. Бумажный бог. Или божественная бумага. Какая разница. Аккун не стал спорить. — Ну, — сказал Аккун. — В каком смысле «ну»? — не поняла Рин. — Не нукай мне тут. — В смысле «саа», — ответил Аккун. — По-японски это слово, которое мы говорим, когда не уверены. Или когда хотим кого-то подтолкнуть. Или просто делаем паузу. По-русски это звучит как «ну». — «Саа», — повторила она. — Ну, не знаю. — Ты только что его использовала, — заметил Мичи. — Использовала? — «Ну, не знаю». Ты сказала «саа», только по-русски. Рин задумалась. — Вы, японцы, странные. — Кто бы говорил, — вздохнул Аккун. Она отняла руки от лица, села. — Ладно. Давай дальше. Аккун вздохнул и продолжил. *** Но страдала в эти недели не только Рин. *** Вечерами Рин заставляла Аккуна читать японский уголовный кодекс. Он ныл, но читал. Рин переспрашивала каждое второе слово, и он объяснял — сначала терпеливо, потом сквозь зубы, потом с мученическим взглядом. — «Ханзай-о окотта моно-ва…» — Стоп. «Ханзай» — это? — Преступление. — А «окотта»? — Совершил. — То есть «тот, кто совершил преступление»? — Ага. — Запоминаю. Дальше. Аккун продолжил. Рин переспрашивала, он отвечал. Его голос становился всё тише, а взгляд — всё стекляннее. — «Мо-ши-ва-ке-на-й» — простительно. «Кэй-ба-цу» — наказание. «Тё-э-ки» — тюремное заключение. «Со-са-рэ-ру» — подлежит. — А если проще? — Его посадят, — вздохнул Аккун. — Вот это я понимаю. Через десять минут он уже ныл: — Рин, я устал. — Потерпи. — Мне скучно. — А мне интересно. — Я не хочу! Рин отвесила ему лёгкий подзатыльник. — Ты помогаешь мне узнать законы этой страны. Это благородное дело. Расширяй кругозор. — Я не хочу расширять кругозор уголовным кодексом! — Хочешь, — спокойно ответила Рин. — Просто пока не знаешь об этом. Читай дальше. Аккун вздохнул и снова уткнулся в книгу. Под вечер, когда Рин наконец закончила мучить Аккуна, они вышли на кухню перекусить. Мичи уже сидел за столом. Саори вытирала руки полотенцем. — Ну как успехи? — спросила она. — Я больше не могу слышать слово «преступление», — простонал Аккун, опуская голову на стол. — Это ты ещё не слышал, как она учит статьи, потом рассказывает и повторяет, — заметил Мичи. — Да и в целом про учёбу. Саори заинтересованно подняла бровь. — Университет же? А что там? — Садитесь, — усмехнулся Мичи Рин. — Это надолго. Рин вздохнула, села за стол, налила чай. — Я уже говорила, что училась на правоохранительной деятельности, — сказала она. — Третий курс закончила. Остался год. — И чему вас там учили? — спросил Аккун, уже жалея, что вообще начал этот разговор. — Всему, — Рин усмехнулась, начиная загибать пальцы. — Уголовное право, криминалистика, криминалогия, юридическая психология, тактика спецопераций и далее-далее-далее. Аккун вытаращил глаза. — Тактика спецопераций?! — Ага. Чтобы знать, как действовать, если вдруг в здание ворвутся террористы. Или если нужно кого-то присечь так, чтобы сотрудник потом не присел, — Рин подмигнула. Аккун побледнел. — Она шутит, — сказал Мичи, не поднимая головы. — Шучу, — подтвердила Рин. — Но не совсем. Нам правда рассказывали, как работает полиция изнутри. Как они думают, как принимают решения. Это полезно, когда нужно понять, куда бежать и чего не делать. — И зачем тебе это у нас? — спросила Саори. — Затем, что законы везде одинаковые, — Рин пожала плечами. — Ну, почти. Японские я ещё учу. А российские знаю наизусть. — Наизусть? — не поверил Аккун. — Часть первая статьи 23 федерального закона «О полиции», — начала Рин, и Мичи застонал. — Не надо, Рин. — «Сотрудник полиции имеет право применить огнестрельное оружие лично или в составе подразделения…» — Рин! — «…в следующих случаях: для защиты другого лица либо себя от посягательства…» — Я не хочу это знать! — Аккун закрыл уши руками. — «…для пресечения попытки завладения огнестрельным оружием…» — Рин сделала паузу и усмехнулась. — Ладно, хватит. Потом расскажу, а пока живите. — Не надо потом, — простонал Аккун. Саори смотрела на них, качая головой, и хихикая — Смешная ты, — сказала она. — И умная. *** Через несколько дней Рин вышла на работу. Хиро обрадовался, дети — тем более. — Рин-сан! Рин-сан вернулась! Кента подбежал первым, сияя. — Я скучал, Рин-сан. — Он запнулся, поправился: — То есть...Или...Просто Рин? Как вам удобнее. — Мне удобнее, когда ты не падаешь на тренировке, — усмехнулась Рин. — Я не падаю, — обиделся Кента. — Я… я экономлю силы. — Для чего? — Чтобы жениться на вас, — серьёзно ответил он. — Когда вырасту. Рин присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Кента, мы это уже обсуждали. Так не работает. — Почему? — Потому что я старая. — Неправда, — упрямо сказал Кента. — Правда. К тому времени, как ты вырастешь, я буду трухой. — А мне всё равно, — Кента скрестил руки на груди. — Я вас всё равно дождусь. — Не дождёшься, — спокойно сказала Рин. — Это не работает. — А вот и дождусь, — не сдавался Кента. Рин вздохнула, но не смогла сдержать улыбки. — Ладно. Жди. А пока давай учиться не падать. Встаём в шеренгу. Кента важно кивнул и выпрямился, готовый выполнять команды. *** Рин сидела на футоне, смотрела в потолок. В голову лезли воспоминания — Россия, дом, запах пирожков, голос Марины. Она помнила этот запах даже сейчас, спустя месяц. Ваня, который вечно терял носки и орал: «Рин, где мои носки?!» Вика, которая рисовала на обоях фломастерами, а Рин её прикрывала перед матерью. «Арина Шиповалова, — подумала она. — Та, кого я оставила там». Она провела рукой по волосам, нащупала резинку на запястье. «А здесь я — Рин Сэндо. Другая фамилия, другая жизнь, другая... я». Она не знала, кто она теперь. В России она была старшей сестрой, студенткой, той, кто всегда за всё отвечает. Здесь она была иностранкой, попаданкой, девушкой, которая знает свои законы, но не знает, как вернуться домой. «Арина боялась признаться в чувствах. Рин врёт себе, что ничего не чувствует», — подумала она. — «Арина носила длинные волосы и красила ногти. Рин завязывает хвост и не помнит, когда последний раз делала маникюр». Она посмотрела на свои руки — ногти сросли и ей пришлось самостоятельно спиливать их. Было сложно, но делать нечего. «Арина мечтала о юбке. Рин её получила (хоть и от гопаря) — и ходит в ней по городу, не боясь, что порвёт в драке». Она усмехнулась. «Арина была умной. Рин — вынуждена быть хитрой». Она встала, потянулась. «Но одно осталось неизменным: я всё так же защищаю Мичи. И, кажется, теперь ещё и Аккуна. И Мицую. И даже этого придурка Баджи». Она вздохнула и пошла в гостиную. *** На следующий день, когда Рин уже почти пришла в норму, в дверь постучали. Кэнго стоял на пороге с папкой в руках. — Можно тебя на минутку? — спросил он. — Конечно. Они прошли на кухню. Кэнго сел, положил папку на стол. — Это для Мичи, — сказал он. — Документы для школы. Я оформил всё, как обещал. Рин взяла папку, открыла. Бумаги, печати, подписи. Всё по-японски, но она уже умела читать основные вещи. — Здесь сказано, что ты его опекун, — Кэнго показал на нужную строку. — Временная опекунша. На год. Потом продлим. Рин подняла голову. — Опекун? — Ну да, — Кэнго кивнул. — Ты же его сестра. И тебе есть восемнадцать. По закону, ты можешь представлять его интересы. Подписывать документы. Ходить на собрания. — Я… — Рин запнулась. — Спасибо. Я не знала, что вы этим занимаетесь. — Я обещал помочь, — Кэнго пожал плечами. — Вы хорошие дети. Не пропадать же вам. Он встал. — Если что-то будет нужно — обращайся. — Спасибо, — повторила Рин. Кэнго кивнул и вышел. Рин осталась одна с папкой в руках. Она смотрела на бумаги, но не видела их. «Опекун, — подумала она. — Я теперь официально за него отвечаю». Она усмехнулась. «А я и так отвечала. Но теперь это на бумаге». Когда Мичи вернулся с прогулки, Рин сидела на кухне и листала папку. — Это тебе, — сказала она, протягивая документы. — Что это? — Мичи взял, начал читать. — Документы для школы. Кэнго оформил. Мичи пролистал, потом поднял голову. — Здесь написано, что ты моя опекунша. — Ага. — То есть ты теперь официально за меня отвечаешь? — Похоже на то, — Рин усмехнулась. — Могу подписывать документы, ходить на собрания, ругать тебя на законных основаниях. — Ты и раньше меня ругала. — Неофициально, — Рин покачала головой. — А теперь — официально могу ставить в угол. Мичи помолчал, потом пожал плечами. — Ладно. — Всё? — Рин подняла бровь. — Ты не будешь возмущаться? — А смысл? — Мичи сел напротив. — Ты всё равно меня опекаешь. Хоть с бумажкой, хоть без. — Это правда, — признала Рин. — Поздравляю, — Мичи усмехнулся. — Ты теперь взрослая. Опекунша. Скоро ипотеку оформишь. — Закрой рот, Михаил. — Молчу, — он поднял руки вверх, но улыбка с лица не сходила. Рин вздохнула, но тоже улыбнулась. — Спасибо, что напомнил. — О чём? — Что я старая. — Пожалуйста, — Мичи встал и пошёл к себе. — Обращайся. Рин хотела кинуть в него чем-нибудь, но передумала. Просто покачала головой и вернулась к документам. *** Аккун сидел за столом, сжимая колоду карт. Мичи сидел напротив, с невозмутимым лицом. Рин устроилась на подоконнике, поджав ноги, и наблюдала за игрой. — Идёт, — сказал Аккун. — Идёт, — кивнул Мичи. Мичи перебрал карты, хмыкнул. — Нормальные карты. Не замусоленные. Рин не ответила, только заметила краем глаза, что он говорит спокойно. Без тревоги и скрытого напряжения. Впервые за несколько дней. — Играем? — спросил Аккун. — Играем, — кивнул Мичи. Они играли уже полчаса. Аккун проигрывал. — У тебя в рукаве карта? — подозрительно спросил он. — Нет, — ответил Мичи. — У меня в рукаве ничего нет. Просто я умею играть. — Это не честно! — Это опыт, — усмехнулся Мичи. Рин молчала, но уголки её губ дёрнулись вверх. Аккун проиграл ещё одну партию, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Ты жульничаешь! — Не жульничаю. — А вот Рин скажет, — Аккун повернулся к ней. Рин посмотрела на Мичи. Тот смотрел на неё в ответ — спокойно, без тени смущения. — Жульничал, — сказала она. — Но доказать не могу. — Вот видишь, — Аккун торжествующе указал на Мичи. — Это не доказательство, — возразил Мичи. — Это я, — Рин пожала плечами. — Я тебя знаю. Как облупленного. Поэтому и знаю, что ты жульничаешь. — Ты просто меня не любишь. — Люблю, — усмехнулась Рин. — Поэтому и знаю. Аккун переводил взгляд с одного на другого, ничего не понимая. — Вы оба слишком хитрые, — сказал он. — И что? — хором ответили Рин и Мичи. Аккун вздохнул и сдался. Он начал тасовать карты для следующей партии, когда Рин вдруг спокойно сказала: — Интересно, а Ханма пошёл бы всё-таки в караоке? Тишина повисла в комнате. Мичи смотрел на неё с ужасом. Аккун выронил колоду — карты веером рассыпались по полу. Рин смотрела на них спокойно, будто не сказала ничего особенного. — Что?! — выпалил Мичи. — Ну, в караоке. Он вроде весёлый. Мог бы спеть что-нибудь. — Ты… ты забыла, что ты ему крикнула на фестивале?! — Мичи выглядел так, будто у него сейчас случится инфаркт. — Помню, — Рин пожала плечами. — А вот ты забыл. — И ты хочешь, чтобы он согласился?! — А почему нет? — Рин усмехнулась. — Я бы послушала, как он поёт, согласись, поющий Ханма — это что-то новенькое. Мичи закрыл лицо руками. Аккун сидел с открытым ртом, забыв про карты. — Ты..! — сказал Мичи. — Я уже слышала, — Рин спрыгнула с подоконника и потянулась. — Но думаю, он согласится. Когда-нибудь. — Ты его даже не знаешь! — Зато он меня запомнил. Это полдела. Она усмехнулась — криво, почти виновато. — Да шучу я, шучу. Или нет. И сама не поняла, шутит ли. Мичи и Аккун переглянулись. В их взглядах читалось одно: «Нам крышка». — Раздавай, — сказал Мичи. Аккун, всё ещё бледный, начал раздавать карты дрожащими руками. *** Рин сидела за письменным столом Аккуна и задумчиво пялилась в окно. Она крутила на столе телефон — в её времени это назвали бы «кирпичом», а в отделе ментовки— «тапочком». Рин открыла чат с Мицуей. Написала: «Привет, Такаши. Как вы? Девочки как?» Ответ пришёл через минуту. «Нормально. Луна и Мана каждый день спрашивают, когда ты придёшь. Скоро соберёшься?» Рин усмехнулась. «На днях. Без меня всё кисло?» Мицуя не ответил сразу. Потом пришло: «Очень. Луна даже нарисовала тебя. Получилось страшно». «Значит, похоже». Мицуя не ответил — но Рин представила, как он вздыхает. Она набрала дальше: «Слушай… ты же помнишь про печенья?» «Рин». «Что?» «Я планировал булочки...С яблоками». Рин нахмурилась. Булочки — это хорошо. Но печеньки она тоже хотела. «Булочки — это хорошо. Но печеньки — это договор!» «Какой договор?» «Устный, который мы заключили в прошлый раз. При свидетелях. Ты сказал "будут", я сказала "приду". Это сделка». «И ты не возражал». «Потому что ты не дала мне возразить». «Значит, договор в силе. Печеньки, Такаши. С шоколадом». Мицуя помолчал. Потом пришло: «Ты невозможна». «Это не отказ :)». «Ладно. Приходи — увидим». Рин убрала телефон, довольно улыбнувшись. — Что лыбу давишь? — спросил Мичи. — Крыша уже уехала? — Ага, в тартарары, а мы в гости идём, — ответила она. — Пугать семью Такаши, кушать булочки. И выбивать печеньки, если Мицуя нарушит договор. — Он нарушит, — уверенно сказал Мичи. — Я бы на его месте сделал это чисто из вредности. — Тогда устроим ему рейд, — усмехнулась Рин. Мичи моргнул. — Ты хочешь угрожать байкеру из 2000-х?! — Не угрожать, — Рин пожала плечами с таким видом, будто ничего особенного не сказала. — Вежливо намекнуть. С применением убедительной аргументации. — Твоя аргументация — это ты сама, — Мичи покачал головой. — Он опять будет напуган твоим напором. — Это не испуг. Это уважение, — Рин подмигнула и захлопнула телефон. Мичи не стал спорить. Только вздохнул и пошёл на кухню — проверять, не сгорел ли чайник. *** Они были в гостиной. Рин опять занималась йогой, Мичи смотрел в одну точку и крутил попрыгунчик. — Слушай, — сказал он, не поворачивая головы. — Что ты думаешь о Хайтани? — В каком смысле? — Рин подняла бровь. — Ну… Ран красивый. — Ага, — Рин кивнула. — Как и многие персонажи из аниме. Длинные волосы, косички, глаза фиолетовые. Картинка. — И всё? — А что ещё? Я его почти не знаю. Помню что-то с манги и всё. А так встретила два раза. Один раз — когда кепку украл, второй — когда он меня в переулке подкараулил. — Он заинтересовался тобой. — Или ему просто скучно, поэтому наяривает, — Рин качнула головой. — Такие, как он, не привыкли, чтобы им отказывали. А я отказала. Вот и всё. Мичи нахмурился. — Он тебе звонит? — Пишет. — И ты не сказала? — А что говорить? — Рин пожала плечами. — Сообщения как сообщения. — Рин, — Мичи повернулся к ней. — Он пишет тебе. Он знает твой номер. Он знает, где ты живёшь. Это не «просто сообщения». — Я знаю. — И ты молчала? — повторил с нажимом Мичико. — А что бы изменилось, если бы я сказала? — Рин посмотрела на него. — Ты бы начал паниковать. Или пошёл на разборки с дуру. Или предложил сменить номер. Или вообще переехать. А смысл? Он всё равно найдёт. Мичи сжал кулаки. Внутри всё кипело. «В аниме он был жестоким, циничным, получал удовольствие от чужой боли. А внешне — красивый. Как раз такие и опасны. Потому что на первый взгляд не скажешь». Он посмотрел на сестру. Она сидела спокойная в позе лотоса, даже не глядя на него, и выглядела так, будто речь шла о погоде. Не о ней. «Как мне её уберечь от такого урода?» — с горечью подумал он. — Ты не боишься? — спросил он. — Боюсь, — честно ответила Рин. — Но я разберусь с этим. Сейчас у нас и так проблем по горло. Мичи усмехнулся, но в глазах осталась тревога. «Он заинтересовался ею, — подумал он. — Это не просто «скучно». Он следит. Он пишет. Он знает, где она живёт. Это опасно». Он не стал говорить вслух. Рин и так это знала. *** — Аккун, ты чего такой напряжённый? — спросила Рин, когда они свернули на незнакомую улицу, которая в скором времени станет знакомой. — Я не напряжён, — ответил Аккун, но плечи его были подняты, а руки сжаты в кулаки. — Ты похож на солдата перед боем, — заметил Мичи. — А что? Он капитан второго отряда! — Аккун понизил голос. — Я слышал, он крутой. И тихий. И страшный, когда злой. И сильный. — Он не злой, — Рин усмехнулась. — Он краснеет как помидор. — Это страшнее, — сказал Мичи. — Почему? — Непонятно, что у него в голове. — Я тебе говорила — он просто стеснительный. — Я не стеснительный, — вдруг раздался голос. Они подняли головы. Мицуя стоял на пороге своего дома, облокотившись на калитку. Ждал их. — Ты подслушивал? — спросила Рин. — Вы громко говорите, — ответил он. — И я выглянул в окно. Аккун покраснел. Мичи остался невозмутимым. — Извините, Мицуя-сан, — сказал Аккун. — Просто Мицуя, — перебил он. — Заходите. Гостиная была небольшой, но светлой. Старый диван у стены, накрытый пледом. Телевизор с маленьким экраном — на нём играла какая-то детская передача. На журнальном столике — раскраски и цветные карандаши. Холодильник был обклеен рисунками. Рин подошла поближе. — Это ваши? — спросила она. — Луна рисует, — ответил Мицуя. — Мана раскрашивает. — Мило, — сказала Рин. — У нас дома тоже так было. Только рисунки были на стенах, а не на холодильнике. Мичи усмехнулся. — Ваня до сих пор не сознался, что это он тогда фломастером обои разрисовал. А отмазывались на тебя. — Потому что вы, мелкие, мной прикрывались, — Рин пожала плечами. — Я и пострадала. — Вообще-то ты тогда сама сказала маме, что это ты нарисовала «цветочек». Хотя это был Ванькин динозавр. — Динозавр был похож на цветок. Издалека. — Ты просто хотела его защитить. Рин ничего не ответила. Только улыбнулась краем губ. Мицуя переводил взгляд с одного на другого. — Ты сам переклеивал обои? — спросила Рин, возвращаясь к теме. — Сам, — кивнул Мицуя. — Денег на мастера не было. — Молодец, Такаши. Он скромно улыбнулся. Из комнаты выбежали девочки — Луна и Мана. Они повисли на Рин с двух сторон. — Тётя Рин пришла! — Тётя Рин, ты принесла нам гостинцы? — Нет, — Рин усмехнулась. — Но я принесла табуретку. На ней можно сидеть и смотреть мультики. Девочки разочарованно загудели, но потом Мана заметила, что на табуретке можно стоять, и они тут же начали спорить, кто первый. Мицуя вздохнул. — Ты настраиваешь их против меня. Они ведь этой табуреткой всё снесут. — Я их люблю, — Рин подмигнула. — А тебя — уважаю. Это разные вещи. Рин заметила его не сразу. Маленький рыжий кот сидел на подоконнике, свернувшись калачиком, и лениво щурился на солнце. — Это кто тут такой пушистый? — спросила она. — Да, его шерсть везде — Мицуя кивнул. — Луна принесла с улицы. Сказала, что он замёрз. Пришлось оставить. — Как его зовут? — Тофу. Рин усмехнулась. — Тофу. Миленько. Кот даже не пошевелился. Мицуя повёл гостей на кухню. Она была небольшой, но светлой — окно выходило во двор, на маленький садик. На плите стояла кастрюля, на столе — миска с тестом, накрытая полотенцем. Рядом — ещё одна кастрюля. Рин заглянула — суп для девочек на завтра. Мицуя готовил заранее. Потому что не знал, когда вернётся. — О, ты печёшь? — спросил Аккун. — Булочки, — Мицуя кивнул. — Девочки любят. — Помочь? — Рин уже закатывала рукава (топ без рукавов, но она всё равно сделала вид). — Замеси тесто, — Мицуя протянул ей лопатку. — Я муку добавил, надо вымесить. — А мы что? — спросил Аккун. — Можете нарезать яблоки, — Мицуя показал на тарелку. — Девочки любят с яблоками. — Я люблю с яблоками, — сказала Мана, забираясь на стул. — И я, — добавила Луна. Аккун взял нож, начал резать яблоки. Мичи сел рядом, помогать не вызвался — просто наблюдал. — Ты всегда такой молчаливый? — спросил Такаши, поглядывая на него. — Когда как, — ответил Мичи. — Сегодня — да. — А когда не такой? — Когда сестра говорит глупости. Тогда я спорю. — Она часто говорит глупости? — Постоянно, — Мичи бросил взгляд на Рин. — Но иногда они оказываются правдой. — Например? — Например, когда она сказала, что ты сшил ей юбку. Я не поверил. А она её принесла. Мицуя усмехнулся. — Я и топ сшил. В подарок. — Я видел. — Нравится? — Ей нравится, — Мичи пожал плечами и нехотя признался. — Мне всё равно, но ей идёт. Только теперь придурков вокруг нее будет крутится ещё больше. — Ты флегматик, — заметил Аккун, нарезая яблоки. — Это диагноз? — спросил Мичи. — Это характер, — ответил Мицуя. — Я знаю. Они замолчали, но молчание было не неловким — скорее, тёплым. Рин месила тесто. Левая рука работала с ощутимой натугой — она перенапрягала её сильнее, чем правую. Мицуя, стоявший рядом и нарезавший яблоки, заметил это. Поджал губы, бросил короткий взгляд на её плечо. Он не спрашивал, но она чувствовала этот взгляд — тяжёлый, виноватый. Он знал, где она получила этот синяк. И знал, что она влезла в ту драку, спасла его друга, получив увечье. — Слушай, Такаши, — сказала Рин, вымешивая тесто. — А где обещанные печеньки? — Я не обещал, — Мицуя даже не поднял головы. Рин замерла. Перестала месить. Посмотрела на него. — Такаши. — Что? — Я тебя щас в начинку для булочек превращу. Он поднял голову. Увидел её лицо — и понял, что шутки кончились. — Я не… — «Рин, я не кондитерская фабрика», — процитировала она с абсолютно каменным лицом. — Это не отказ. Это слабая попытка отмазаться. — У меня нет печенек, — признался Мицуя. Рин медленно отложила лопатку. Вытерла руки о полотенце. Встала. — Такаши. — Что? — Ты обманщик. Она шагнула к нему. Он шагнул назад. — Рин. В этот момент Мицуя, словно защищаясь, потянулся к полке и достал пакет. Рыжий. Сморщенный. В прозрачной упаковке. Изюм. — Это что? — спросила Рин ледяным голосом. — Изюм, — ответил Мицуя. — Для булочек. — Для булочек?! — Ну да. Я же сказал — с яблоками. И можно немного изюма добавить… — Можно?! Рин схватила его за руку, не давая открыть пакет. — Ты обещал, Такаши! Договор был! Печеньки! С шоколадом! А ты мне изюм пихаешь?! — Я люблю изюм, — подал голос Аккун из-за стола. — Ты любишь всё, что можно съесть! — огрызнулась Рин, не оборачиваясь. — Рин, это просто булочки… — Изюм в булочках не считается выпечкой! Это надругательство над тестом! — рявкнула Рин, тряся его за воротник. Девочки за столом замерли. Луна перестала жевать. Мана открыла рот. — Ты обещал, Такаши, — прошипела Рин. — Договор был. Печеньки. С шоколадом. А ты? Втюхиваешь нам этот сраный изюм! — Я… я могу испечь… — Не верю! Она трясла его, а он пытался отцепить её пальцы. Мичи сидел в углу и смотрел на эту картину, ожидая момента когда потребуется вмешаться. Аккун закрыл лицо руками, но он от части мог понять этого парня. Воспоминания нескольких дней до сих пор стоят перед глазами. — Ты бешеная! — выдавил Мицуя. — Я уже слышала! — Отпусти! — Нет, пока ты не пообещаешь, что сделаешь булочки без изюма! — Хорошо-хорошо! — он поднял свободную руку вверх. — Сделаю отдельные, без изюма. Для тебя. — И для Мичи! — И для Мичи. — И для Аккуна! — Я...Я..же люблю с изюмом, — робко сказал Аккун. — Тогда для него с изюмом! — рявкнула Рин, не отпуская воротник. — Но отдельно. Чтобы они не соприкасались. — Это как? — пискнула Мана. — Как святая вода и грешники, — не моргнув глазом, ответила Рин. — Не смешивать. Девочки захихикали. Мицуя покраснел до кончиков ушей. — Рин, отпусти. Обещаю. Булочки без изюма. Честное слово. — Честное при честное? — Честное при честное. Рин посмотрела на него долгим взглядом. Потом разжала пальцы, отряхнула руки. — Смотри у меня, Такаши. — Смотрю, — выдохнул он, поправляя воротник. Рин вернулась к тесту, взяла лопатку. Месить продолжила с утроенной силой. — В следующий раз, когда я приду, печеньки должны быть. С шоколадом. — Это шантаж, — сказал Мицуя. — Это мотивация, — усмехнулась Рин. — Работай, Такаши. Я в тебя верю. Девочки захихикали. Мицуя вздохнул, но улыбнулся. Печеньки так и не появились. Но булочки без изюма были вкусными. А Аккун с изюмом остался доволен. — Рин, — сказал Мицуя, когда девочки убежали смотреть мультики. — Можно тебя на секунду? — Конечно, Така-Така, — Рин встала из-за стола. Они вышли в маленькую прихожую. Мицуя прикрыл дверь, чтобы девочки не слышали. — Ты поняла, кто мы? — спросил он. Рин посмотрела на него. Вопрос был серьёзным — и она ответила серьёзно. — Да, — сказала она. — С первого дня, как познакомилась с тобой и Хаккаем. Мицуя побледнел. Внутри всё оборвалось. — Почему ты не сказала? — А зачем? — Рин пожала плечами. — Я ждала, когда вы сами сознаетесь. Намёки-то я делала. Ты помнишь, как я назвала вас «барбосами» в тот первый раз? Думала, дойдёт. Но вы оба — кремень. Пришлось ждать, пока вы сами решите сказать. — Ты… ты знала с первого дня? — С первого, — подтвердила Рин. — И ждала. Думала, может, вы не такие. Но когда я увидела, как ты заботишься о сёстрах, как помогаешь им… я поняла — вы не просто «бандиты». Вы люди. А бандиты — это уже вторично. Хобби, так сказать. Она помолчала, потом вздохнула. — Но я и сама поступила нечестно. Я ввела вас в заблуждение. Делала вид, что ничего не понимаю. Что я просто «русская туристка», которая случайно вписалась в вашу компанию. — Зачем? — Потому что мы с Мичи только приехали, — честно ответила Рин. — Уже огребли проблем с той дракой в переулке. Чтобы не создавать себе проблем и своим родственникам ещё больше — проще было прикинуться дурачками. Делать вид, что мы ничего не понимаем. Что мы просто «русские туристы», которые случайно оказались рядом. Мицуя смотрел на неё. Внутри боролись стыд и облегчение. — Ты не должна была бояться, — сказал он. — Должна или нет — а прикидывалась, — Рин усмехнулась. — Это был план выживания. Не самый честный, но работал. Она помолчала, потом посмотрела на него уже серьёзно. — Много я внимания привлекла, да? Мицуя кивнул. — Дракен сказал, что запомнил твоё имя. И Майки… он сказал, что найдёт вас. Рин усмехнулась — криво, почти виновато. — Я и так тут, зачем искать. — Боишься? — спросил Мицуя. — Боюсь, — честно ответила Рин. — Понимаю. Рин хмыкнула. — Но это не значит, что я буду молчать, если вы сделаете глупость. Мозги вставлять — это я умею. Мицуя смотрел на неё долгим взглядом. Потом сказал — тихо, но твёрдо: — Спасибо тебе. За Дракена. Рин подняла бровь. — Мы друзья, — продолжил Мицуя. — С детства. Он… он как брат. Если бы не ты… Он не договорил. Рин не стала спрашивать. Только кивнула. — Не за что, Така-Така. Я сделала, что могла и-и-и что должна. Мицуя покачал головой. — Не «должна». Никто тебя не просил. Ты просто… взяла и сделала. Он посмотрел на неё — серьёзно, почти сурово. — Вы теперь для меня не просто «Сэндо». Вы — семья. А семья Тосвы — это… это не просто слова. Рин усмехнулась. — Кажется, я вписалась в банду, даже не вступая, плакали мои принципы. — Ты вписалась в семью, — поправил Мицуя. — Это другое. Она не стала спорить. Просто кивнула. Потом посмотрела на него внимательнее. Под глазами — тени, плечи напряжены. — Ты выглядишь так, будто неделю не спал. Мицуя не ответил. — Дракен, Тосва, сёстры, — Рин перечисляла спокойно, без давления. — Плюс школа, плюс эти твои… дела с одеждой. Много всего навалилось, да? Мицуя сжал кулаки, потом разжал. — Дракен в больнице, — сказал он глухо. — Я каждый день думаю, что могло быть иначе. — Не могло, — твёрдо сказала Рин. — Да и ты не знал, что так получится. — Но ты знала. Она помолчала. — Я была там случайно. Не планировала. — Это не ответ. — Ответ, — Рин посмотрела ему в глаза. — Я не герой, Такаши. Я просто оказалась в нужном месте в нужное время. Мицуя покачал головой, но спорить не стал. — Тяжело, — сказал он негромко. — Всё это…Иногда кажется, что я не справляюсь. — А ты и не должен справляться один, — Рин пожала плечами. — Поэтому люди придумали семьи. И друзей. — Ты поэтому полезла? — Я полезла, потому что дура, — усмехнулась Рин. — Но потом осталась, потому что вы… нормальные. Мицуя посмотрел на неё долгим взглядом. — Странная у тебя логика. — Работает же, — она усмехнулась. — А теперь хватит. Пойдём, а то остальные подумают, что мы тут секретничаем. Или ещё что похуже. *** Когда Рин собралась уходить, она подошла к Мицуе. Он стоял у раковины, мыл посуду. Рин встала рядом, наклонилась и чмокнула его в лоб. Быстро. Легко. Как ребёнка. Мицуя замер. Вода лилась из крана, посуда выскользнула из рук и с глухим стуком упала в раковину. — Что… зачем? — выдавил он. — Спасибо за булочки, — серьёзно ответила Рин. — И за то, что ты хороший человек. Отдыхай, Така-Така. Она повернулась к девочкам. — Пока, мелкие! — Пока, тётя Рин! — хором ответили Луна и Мана, хихикая и показывая пальцами на покрасневшего брата. Мичи и Аккун уже стояли в прихожей, обувались. — Ты его когда-нибудь доведёшь до инфаркта, — сказал Мичи. — Это будет самый счастливый инфаркт в его жизни, — ответила Рин. Аккун фыркнул. Они вышли на улицу. Дверь за ними закрылась. *** Мицуя стоял у раковины, прижимая ладонь ко лбу. Луна заглянула на кухню. — Брат, ты почему красный? — Мне жарко, — ответил Мицуя. — Но у нас кондиционер включён. — Мне очень жарко. Мана хихикнула и убежала играть. Луна не ушла. Она подошла ближе, посмотрела на брата снизу вверх. — Тётя Рин тебя любит? Мицуя опустил руку. — Нет, — сказал он. — Это другое. — А ты её? Мицуя помолчал. — Я её уважаю, — сказал он. — И… она мне нравится. Как человек. — Как человек, который целует в лоб? — Как человек, который приносит табуретки и кричит на изюм. Луна кивнула, будто это было исчерпывающее объяснение. — Понятно, — сказала она. — Она странная. — Это да, — Мицуя усмехнулся. — Но хорошая. Луна развернулась и ушла. Мицуя остался один. Он посмотрел в окно — Рин уже скрылась за углом. «Странная, — подумал он. — Но хорошая. Ей восемнадцать. А ведёт себя как ребёнок. И… это не плохо. Это… подкупает». Он улыбнулся своим мыслям и вернулся к посуде. *** Палата была маленькой, стерильно-белой, с тяжёлым запахом лекарств и хлорки. За окном шумел город — обычный, спокойный, без сирен и криков. Дракен лежал на больничной койке, откинувшись на подушку. Он выглядел лучше, чем в день, когда его привезли, — лицо уже не было мертвенно-бледным, но всё ещё оставалось бледноватым. На выбритых висках Дракена чётко выделялась татуировка дракона. Светлые волосы на макушке были заплетены в аккуратную косичку, несколько прядей выбивались спереди. Рядом с ним сидел Такемичи. — Держи. Это от Майки. — Что это? — Такемичи взял свёрток, развернул его — и замер. В его руках лежала чёрная форма Тосвы. Старая, потрёпанная, с потёртостями на рукавах и выцветшими швами. Форма, которую носил сам Майки. Та самая, в которой он основал Тосву. — Он хотел, чтобы она была у тебя, — сказал Дракен. — Ты спас меня. А значит, спас и Тосву. Ты заслужил. Такемичи прижал форму к груди. Ткань была грубой, почти жёсткой, но она пахла чем-то знакомым — бензином и свободой. — Я… я просто… — Не надо, — перебил Дракен. — Ты молодец. Он помолчал и продолжил: — И та девушка… которая меня перевязывала, — сказал Дракен. — Она сказала, что её зовут Рин. — Рин? — Такемичи нахмурился. Наото не говорил о какой-то Рин... — Да, Рин. А парень — её брат. Они не японцы. Акцент не наш. — Я… я не знаю, кто они, — признался Такемичи. — Я никогда их раньше не видел. Дракен задумчиво посмотрел в потолок. — Рин Сэндо, — сказал он. Такемичи замер. — Сэндо… — повторил он. — Аккун...это фамилия моего друга. — Значит, они либо родственники, либо однофамильцы, — заключил Дракен. — Я не знал, — растерянно сказал Такемичи. — Он никогда о них не рассказывал. — Тогда спроси, — Дракен повернул голову к окну. — Когда пересечётесь. Узнай, кто они. Я хочу поблагодарить их. — Хорошо, — кивнул Такемичи. — Я спрошу. *** Его длинные светлые волосы были завязаны только на макушке, а остальные свободно развевались на ветру. На нём была простая чёрная футболка и джинсы. Майки стоял у перил, смотрел вниз. Сейчас он уже не производил впечатление парня, что минуту назад угрожал. — Ты меня напугал! — Я знаю, — беспечно отмахнулся Майки. — Было смешно. Он подошёл ближе, хлопнул Такемичи по плечу. — Дракен сказал мне про тех двоих иностранцев. Я тоже их видел. — Да, — кивнул Такемичи. — Девушку зовут Рин. А парень — её брат. Они были с Аккуном....У них одинаковая фамилия. Майки кивнул, как будто для себя. — Мы их найдём, — сказал он. — Такие люди, как они, не появляются из ниоткуда просто так. Кто знает, может они и вовсе шпионы. — Зачем тогда искать? — спросил Такемичи. Майки повернулся к перилам. Ветер трепал его волосы. — Она вмешалась и помогла, — сказал он тихо. — Посреди драки, в крови — она не побоялась. Хотя бы узнать из какой они банды. Он помолчал. — И я хочу знать, кто она. Просто… любопытно. — А если она не захочет, чтобы её нашли? Майки усмехнулся. — Тогда мы сделаем вид, что не искали. Но всё равно будем. Он отвернулся к перилам. — Возвращайся к Дракену. А я побуду здесь.

*** Рин открыла глаза. Воспоминания закончились. Пустота внутри никуда не делась — просто затянулась тонкой корочкой, как ссадина, которая болит, если дотронуться. Ветер всё так же трепал волосы, город внизу всё так же шумел. Солнце уже почти село, тени стали длиннее, воздух прохладнее. — Долго ты ещё будешь прятаться? — раздался голос сзади. Она обернулась. Мичи стоял у входа на крышу, прислонившись плечом к стене. Лицо спокойное, руки в карманах. — Я не прячусь, — ответила Рин. — А что ты делаешь? — Думаю. — Думаешь вторую неделю? Мичи подошёл ближе, сел рядом. — Ладно, о чём думаешь? — спросил он. — О том, что нас ищут, — честно ответила Рин. — И что будешь делать? — Не знаю. Но не прятаться. — Тогда зачем ты здесь? — Просто… нужно было побыть одной. Мичи кивнул. — Я понял. Они помолчали. — Пойдём, — сказал Мичи. — Пойдём, — ответила Рин. Она встала, отряхнула джинсы. Мичи уже шёл к дверям. — Мичи, — окликнула она. — Мг? — Спасибо. — За что? — Что пришёл. Он не ответил. Только усмехнулся и шагнул вниз. «За такое не благодарят, Рин». Рин спустилась с крыши и вышла из подъезда. Было не так жарко, как днём. От асфальта тянуло теплом, но в воздухе уже чувствовалась свежесть — осень уже совсем скоро. Рин перекинула сумку через левое плечо и поморщилась по привычке — но боли не было. Рука почти прошла, но ссадина на плече ещё темнела под тканью футболки По дороге Рин пересчитала в уме: зарплата, откладывать на школу Мичи, чуть-чуть на непредвиденные расходы. Оставалось немного, но хватало, чтобы иногда купить шоколад или новые сланцы. «Никогда не думала, — усмехнулась она, — что работа тренером в Японии будет кормить двух человек». Она уже собиралась свернуть к спортзалу, когда заметила его. Тот самый парень — светлые волосы и обычное азиатское лицо. Он стоял у скамейки и что-то читал на телефоне. Старая раскладушка, кнопочная, экран маленький. Читать сообщения на таком — то ещё удовольствие. Но выглядело эстетично с какой-то стороны. В 2026-м таким уже не пользовались... Рин узнала его. Тот, с кем она столкнулась, когда бежала искать Мичи. А потом, в течение этих двух недель, она часто видела его в разных концах района. В магазине. У парка. На остановке. Она уже не удивлялась. «То ли Токио такое маленькое, — подумала она, — то ли этот тип просто живёт по моему графику». Она не остановилась. Просто улыбнулась краем губ и сказала, проходя мимо: — Добрый вечер, Кенджи. — Добрый, Рин-сан. — ответил он, поднимая голову. Что-то кольнуло под рёбрами. Обычное приветствие. Обычный сосед. Но голос слишком спокойный. И взгляд слишком быстрый — сначала на неё, потом на телефон, будто он проверяет, не смотрит ли она на экран. Она чувствовала запах кофе и мятной жвачки. Обычный запах обычного человека. Но почему-то запоминался. «Не нравится мне это», — подумала Рин. Но она не уточнила, что он здесь делает. Просто пошла дальше, чувствуя на спине его взгляд. Тот самый Кенджи смотрел ей вслед. Она шла быстро, уверенно, не оглядываясь. Синяк на плече всё ещё был заметен и выглядывал из-под рукава. «Она самоуверенная, — подумал он. — Или делает вид, что не опасается. Зря». Он достал телефон, набрал короткое сообщение. «Цель вышла из дома. Направляется в сторону спортзала. Выглядит спокойной и ничего не подозревает». Отправил. Убрал телефон. И пошёл следом — на безопасном расстоянии.

***

Ран сидел на том же месте, где и час назад. Зажигалка лежала на столике — он больше не крутил её. В комнате темнело — солнце село, никто не включил свет. Тени от рекламы за окном всё так же ползали по полу, как живые. Риндо выпрямил ноги, потянулся и взял с пола гитару. Не играл — просто положил её на колени, провёл пальцами по струнам. Тихий, почти случайный звук нарушил тишину и снова затих. Ран взял телефон. Он открыл чат с ней. Ни одного нового сообщения. Он написал: «Коничева». Стёр. Написал: «Привет». Стёр. Пальцы зависли над кнопкой. Он хотел написать: «Как дела, Коничева?» Или «Скучаешь по мне?» Или просто «Привет». Но не написал. Потому что если он напишет сейчас — она поймёт, что он слишком заинтересован. А он не хотел, чтобы она это знала. — Не сегодня, — сказал он, убирая телефон на столик. — Почему? — спросил Риндо, не глядя на него. — Потому что я не хочу, чтобы она думала, что я жду. — Но ты ждёшь. — Она не должна об этом знать, — Ран усмехнулся. — Пока. Он взял зажигалку, щёлкнул. Огонёк вспыхнул и погас. — Наблюдаю, — тихо сказал он. — Только наблюдение. Не жду. Риндо ничего не ответил. Через минуту он протянул брату кружку с чаем — давно холодным, зацепив её за край пальцами, не глядя. Ран взял. Не отпил. Просто сжал пальцами едва тёплую керамику. За окном начинался дождь. Крупные капли били по стеклу, стекали вниз, размывая огни города. Риндо приоткрыл окно — совсем чуть-чуть, чтобы впустить запах мокрой земли и свежести. — Идёт, — сказал он негромко. Ран не обернулся. Только плотнее закутался в плед и закрыл глаза.