2

      Пасмурный день принес с собой дождь, что для Конохи было редкостью: дождь шел без остановки. Не ливень — а холодный, вязкий дождь, который пропитывал одежду, забирался под кожу и делал мир серым и тяжелым. Вода стекала с крыш, собиралась в мутные лужи и медленно текла по мостовой, унося с собой грязь, листья и чьи-то забытые следы.       По одной из узких улочек, которые большинство обходили стороной, шел мальчишка семи-восьми лет: младший сын Четвертого — Наруто Узумаки-Намикадзе. Что было отличительным в юном пареньке, то, что он знал какого быть лишним. Дома где царил уют, его никто не ждал. Не потому что ненавидели, а потому что перестали надеяться.       Его старшая сестра — Лия — была гордостью семьи. Красные волосы клана Узумаки, уверенный взгляд, сильная чакра, отличные результаты в академии. Когда она входила в комнату, родители оживали: обсуждали успехи, строили планы, давали советы. А когда входил он — разговоры затихали, словно он лишний. Не из злости, из усталости.       Самым болезненным было не сравнение, а тишина. Утром мальчик стоял за дверью кухни и внимательно слушал. — Лия снова показала лучший результат, — спокойно сказал отец, читая свежую газету, периодами отвлекаясь на ароматный кофе. — Я знала, что она справится, — ответила хранительница семейного очага, готовя сытный завтрак для всей семьи.       Разговор продолжался на теплой ноте, Наруто все ждал, когда родители вспомнят о нем. Пауза, секунду, другую, но его имени так и не прозвучало. В тот момент он понял — от него больше ничего не ждут, и это чувство шло с ним сейчас по мокрым улицам, тяжелее дождя.       Он шел, опустив голову, пока не услышал тонкий, дрожащий звук: — Мяу… Он остановился, сердце дернулось.       Заглянув в переулок, блондин увидел котенка — мокрого, грязного, прижатого к стене. Вокруг него стояли трое подростков, они смеялись, пинали лужу рядом с ним и подталкивали его ногами. — Смотри как пищит, — сказал самый низкий с компании, с продолговатым носом. — Бесполезный комок шерсти, — сказал второй, более высокий паренек, со шрамом на левой руке, руки его были засунуты в карманы шорт. — Никому не нужный, — просмеялся последний, пнув котенка ногой. Он был непримечательной внешности не считая темных кругов под глазами.       Эти слова ударили Наруто сильнее дождя, он сделал шаг вперед: — Оставьте его! Смело произнес он, не обращая внимания на возраст. Хулиганы обернулись и сразу узнали его. — О, младший брат той самой Лии, — с ухмылкой сказал подросток со шрамом на руке. — Той, что настоящая Узумаки, — продолжил самый низкий, из хулиганов. — А ты что тут делаешь, недоразумение? — обернулся последний из хулиганов, одарив его злым взглядом.       Наруто сжал кулаки, в груди болезненно сжалось, но он сделал еще шаг. — Он живой, — сказал он тихо. — Ему больно. — И тогда первый удар настиг его внезапно, кулак врезался в правую щеку.       Голова резко дернулась в сторону, во рту появился металлический привкус крови, мир качнулся, но мальчишка устоял. Второй удар в живот. Воздух мгновенно исчез из легких, он согнулся, хватая ртом воздух, но вдох не получался. — Слабак, — крикнул мелкий хулиган. — Даже твои родители на тебя махнули рукой, — прогоготал второй со шрамом, нанося еще несколько ударов. — Им уже все равно, — закончил третий, с кругами под глазами, брызжа слюной и ядом слов.       Удары стали сыпаться один за другим: по плечам, спине, ребрам. Один особенно сильный удар пришелся в бок, внутри что-то резко хрустнуло. Боль вспыхнула такой яркой вспышкой, что перед глазами потемнело, Наруто пошатнулся.       Но в тот момент увидел, как один из мальчишек снова пнул котенка, и тогда он сделал единственное, что мог — Наруто шагнул вперед и закрыл его собой. Он опустился на колени в грязную воду и прижал маленькое дрожащее тельце к груди. — Хватит, — выдохнул голубоглазый, прижимая котенка к себе, его взгляд был полон решимости. Голос дрожал, но в нем была упрямая решимость.       Хулиганы рассмеялись в голос. — Посмотрите на него, — начал первый, закрывая глаза тыльной стороной ладони. — Получает по голове ради кошки, — грозно произнес второй, сплюнув в очередной раз слюну в бок. — Позор семьи, — закончил третий, разминая свои кисти рук.       Следующий удар пришелся в висок, мир вспыхнул белым светом, в ушах звенело, ноги подогнулись, Наруто едва держался на коленях. Каждый вдох стал пыткой, в груди будто застрял нож. Руки дрожали, но он не отпускал маленького котенка. — Ты никогда не станешь сильным, — продолжил свой монолог, мальчишка, с кругами под глазами. — Даже твоя сестра лучше тебя во всем, — усмехнулся низкий из хулиганов. — Слишком мягкий, — сделал вывод хулиган со шрамом на руке.       Удары становились тяжелее, голова кружилась, дождь стучал по спине, смешиваясь с кровью, которая стекала по лицу. Еще один удар — в живот, еще один — по голове. И мир начал медленно гаснуть, звуки стали далекими, свет — тусклым, тело — чужим. Наруто попытался вдохнуть, не получилось, колени подогнулись, и он упал в грязную лужу. На этот раз — окончательно, сознание ускользнуло.       Последнее, что он почувствовал — как котенок прижался к его груди: — Он жив…       Шаги хулиганов уже удалялись, когда в переулок вошел высокий мужчина в темной форме шиноби, это был — Хатаке Какаши. Ему поручили простую задачу — найти мальчика и по возможности присматривать за ним. Негласно, без лишних вопросов. Он шел по улице, когда услышал крики и звук ударов, и ускорил шаг. Когда он повернул за угол — драка уже закончилась, трое подростков отходили прочь, оглядываясь через плечо. Их дыхание было тяжелым, руки дрожали от адреналина.       Какаши остановился, его взгляд скользнул мимо них — и замер. На земле лежал ребенок, неподвижный, маленький, окровавленный. Дождь падал на его лицо, но не скрывая синяков и ран. Рядом сидел котенок — дрожал и мяукал, в груди мужчины что-то резко сжалось, он шагнул вперед. Быстро, без колебаний.       Опустился на колено рядом с мальчиком, пальцы легли на шею: пульс — слабый, но есть. Он осторожно перевернул тело, голова безвольно откинулась, губы посинели. Дыхание — редкое, поверхностное. Под рукой чувствовалось неестественная жесткость ребер. Перелом, возможно несколько.       Внутри Какаши вспыхнула холодная, сосредоточенная тревога, он аккуратно поднял Наруто на руки, он оказался легким. Слишком легким. Голова мальчика безвольно упала ему на плечо, и в этот момент мужчина посмотрел на его лицо: разбитое, испачканное, но упрямо сжатое.       Как вдруг — воспоминание: другой мальчик — с широкой улыбкой, с глупыми мечтами, с сердцем, которое всегда бросалось вперед — Обито Учиха. Внутри Хатаке что-то тихо изменилось, не боль — осознание. — Он такой же… Бросается защищать других, даже когда слабее… Даже когда никто не просит… — мысли заполонили мужчину, хватка стала сильнее, чтоб не уронить тело мальчишки. — Идиот! — тихо сказал он. — Совсем как ты, Обито.       Без лишних слов он исчез в стремительном движении, направляясь прямо к госпиталю деревни. Оказавшись в коридоре госпиталя которой был ярко освещен, ирьенины сразу же окружили их, от них пахло медикаментами. — Потеря сознания, сильное сотрясение, переломы ребер, множественные ушибы. — Вынес вердикт один из медиков, осмотрев тело мальчика за считаные полминуты. После чего каталка быстро исчезла за дверями операционной. Какаши остался стоять один, мокрый, неподвижный.       Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал странную тяжесть в груди: — Он защищал котенка… Не приказ, не миссию, не честь. Просто слабое существо, как когда-то делал Обито. И вдруг мысль пришла неожиданно: — Почему дети с самым добрым сердцем всегда получают самые жесткие удары? Он медленно выдохнул, и впервые за долгое время почувствовал не приказ, не обязанность — а личную ответственность.       Позже тем же вечером в кабинете перед мужчиной — высоким, спокойным, с холодным, собранным взглядом. Отцом мальчика — Минато Намикадзе. Хатаке говорил четко, без эмоций — как на официальном докладе: — Обнаружен в переулке, подвергся групповому нападению, потерял сознание от полученных травм, доставлен в госпиталь.       Пауза, Минато слушал, не перебивая, лицо оставалось спокойным, слишком спокойным. — Состояние? — спросил он коротко, просмотрев последний лист документа. — Стабилизировано. Жизни не угрожает, — кратко ответил Хатаке.       Тишина, мужчина ждал, хотя бы тени тревоги. Хотя бы вопроса: он приходил в сознание? Но вместо этого Минато медленно кивнул. — Имена нападавших установлены? — коротко по делу спросил голубоглазый мужчина. — Да, — также кратко ответил пепельноволосый. Недолгая пауза, резала слух. — Они будут наказаны, — произнес Четвертый ровным голосом. Холодно, четко, по делу. Он принял меры, как лидер, как отец — нет.       Хатаке смотрел на него молча, и в этот момент внутри него окончательно оформилось понимание: Этот ребенок сражается за других… потому что за него никто не сражается. В груди появилось новое решение, тихое, твердое, без громких слов: Я буду рядом.       После того как состояние маленького Наруто стабилизировалось в госпитале, в коридоре впервые стало тихо. Ирьенины работали быстро и слаженно. Кровотечение остановили, переломы зафиксировали, дыхание выровняли. На несколько часов показалось, что худшее уже позади. Свет в операционной стал ровным, спокойным, мониторы показывали стабильные показатели. — Состояние тяжелое, но контролируемое, — произнес один из ирьенинов. Эти слова принесли краткое облегчение, но ненадолго.       Глубокой ночью воздух в палате внезапно изменился. Сначала — едва заметно, пульс на мониторе стал неровным, дыхание — поверхностным, кожа — бледнее. — Давление падает… — тихо произнес мужчина, присматривающий за состоянием мальчика. Следующие секунды растянулись, сигнал аппарата резко изменился. Резкий, пронзительный звук резал тишину. — Остановка сердца! — В палате мгновенно началось движение. — Реанимационный набор! Подготовить чакро-стимуляцию! Быстро! — сказал главный ирьенин.       Тело маленького мальчика лежало неподвижно на белой постели, грудная клетка больше не поднималась, сердце — остановилось. Наступила клиническая смерть.       Ирьенины работали без паники, но предельно быстро. Один начал компрессии грудной клетки, другой направил поток медицинской чакры прямо в сердце, третий контролировал дыхательные пути. Секунды шли, тишина между сигналами становилась страшной. — Нет ответа… Продолжайте!       Пот струился по лицам врачей, время будто остановилось. И вдруг — слабый толчок, потом еще один. На мониторе появилась линия, неровная, но живая. — Есть пульс! — выдохнул ирьенин. Комната наполнилась облегчением, но радости не было. Сердце удалось запустить, жизнь — вернуть. Но цена оказалась высокой.       Утром коридор госпиталя был непривычно тихим, возле стены стоял Хатаке. Он почти не двигался всю ночь, только иногда поднимал взгляд на палату, где лежал мальчик. Когда вышел врач, пепельноволосый сразу понял — что-то не так. По выражению лица, по усталому взгляду. — Его сердце остановилось ночью, — сказал ирьенин спокойно, но тяжело. — Нам удалось восстановить сердечную деятельность. — Пауза, Хатаке почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Как он? — тихим голосом уточнил Хатаке у ирьенина. — Мозг получил серьезную гипоксию, организм ослаблен, он не приходит в сознание. — Объяснил мужчина, давая тем самым четкий ответ — кома. Картина ясна, но от этого становилось страшно. Наруто ведь еще ребенок, который просто защищал котенка.       В голове всплыл образ Обито — лежащего под камнями, истекающего кровью, почти тот же возраст, та же упрямая доброта, тот же риск не проснуться. Хатаке опустил взгляд, впервые за долгое время его руки слегка дрогнули.       В комнате ожидания сидели родители. Минато стоял у окна, скрестив руки, его лицо оставалось спокойным. Но в глазах появилась тонкая тень напряжения — почти незаметная для посторонних. Рядом сидела мать — молчаливая, бледная. Немного в стороне стояла Лия — старшая сестра, гордость семьи. Она смотрела в сторону двери палаты — не плача, не нервничая. Холодно, сдержанно. Словно происходящее было неприятным, но не личным.       Когда врач произнес: — Он пережил клиническую смерть. Сейчас находится в коме. — В комнате повисла тишина, Кушина тихо закрыла глаза, Минато медленно кивнул.       Ни крика, ни паники, лишь короткий вопрос: — Прогноз? — Неопределенный, — кратко дал ответ мужчине ирьенин, минутная пауза. — Возможны осложнения, повреждения нервной системы, длительное восстановление, или… — он не договорил, Минато понял без слов, он выпрямился. — Продолжайте лечение, используйте все доступные ресурсы, — голос был ровный, контролируемый. Но в глубине — появилась тень тревоги, настоящей.       Позже Какаши впервые вошел в палату, маленький Наруто лежал на постели неподвижно. Лицо бледное, голова перевязана, грудь медленно поднималась под бинтами, глаза закрыты. Слишком тихо, слишком неподвижно.       Мужчина подошел ближе, сел рядом, долгое время он просто смотрел: на маленькие руки, на синяки, на дыхание. — Ты снова боролся за кого-то… и снова оказался на грани, — тихо проговорил пепельноволосый, осторожно ложа ладонь на край кровати.       И впервые позволил себе мысль, которую раньше не допускал: Пожалуйста… проснись.       Вечер в госпитале опустился тихо и тяжело. За окнами все еще шел дождь, но уже слабый — будто устал вместе со всеми, кто провел здесь бессонную ночь. В палате, освещенной мягким светом лампы, неподвижно лежал маленький светловолосый мальчик. Аппараты тихо считывали секунды его жизни, ровный звук дыхания через маску, медленное биение сердца. Кома — слово, которое повисло над семьей тяжелым грузом.       В соседнем кабинете сидели родители, Минато стоял около стола, опершись руками о поверхность, его спина была ровной, как на совещании, но плечи казались напряженными. Напротив него сидела жена, которая долго молчала, пальцы медленно сжимали край рукава, взгляд был опущен в пол, будто она боялась поднять глаза. — Он пережил клиническую смерть, — тихо произнесла она, словно проверяя эти слова на реальность. Минато лишь кивнул, пауза была долгой. — Мы едва его не потеряли, — голос предательски дрогнул, это был не крик, не истерика — сломанная тишина.       Кушина закрыла глаза, и на мгновение в памяти вспыхнул образ — маленький мальчик с растрепанными волосами, который когда-то смеялся, тянулся к ней, спрашивал: — Мама посмотри!       И вдруг она ясно увидела, как часто отворачивалась, как редко отвечала, как привыкла считать, что он справится сам, в груди стало больно. — Мы стали слишком строги к нему, — прошептала женщина, слузы покатились по щекам.       Минато медленно выдохнул, не сразу ответив: — Мы хотели сделать его сильным. — Слова звучали уверенно, но в голосе появилась усталость. Кушина подняла взгляд. — Он защищал котенка… — сказала женщина. — Один против троих, восьмилетний ребенок… — голос предательски дрогнул. — Почему он оказался там один? — Вопрос повис в воздухе.       Минато не нашел ответа, он подошел ближе и осторожно положил руку ей на плечо. — Сейчас главное — он жив, — произнес он мягко. — Мы рядом, он справится. — Мужчина говорил спокойно, уверенно — как лидер, как муж. Но внутри него тоже жила тревога: глубокая, тихая. — Он мой сын. И я едва не потерял его… — мысленно корил себя он, прикусив нижнюю губу.       В это же время в другом кабинете стоял Хатаке, перед ним находились трое подростков — тех самых хулиганов. Те уже не выглядели дерзко, испуганно — головы опущены, руки дрожат. Рядом стояли родители и представители деревни. Решение было принято быстро. — За групповое нападение, повлекшее тяжелые травмы, — произнес старший шиноби строго, — назначается дисциплинарное наказание.       Хулиганам запретили посещать занятия в академии на длительный срок, их обязали выполнять тяжелые общественные работы под наблюдением старших, кроме того, семьи должны были возместить расходы на лечение. Но самое тяжелое наказание было другим: они увидели последствия — ребенка в коме, и страх в глаз взрослых. Один из мальчишек заплакал, Какаши смотрел на них молча, без злости, без удовлетворения, только с холодной мыслью: — Вы хотели показать силу, а увидели, что такое настоящая слабость…             Поздно ночью, впервые за долгое время, Кушина решилась войти в палату, остановилась около двери, на мгновение, будто боялась. Потом медленно шагнула внутрь, тишина, лишь ровный звук аппаратов. Она подошла ближе, и увидела сына: маленького, бледного, неподвижного. Синяки на лице, перевязанные ребра, тонкие руки, лежащие поверх одеяла. Сердце болезненно сжалось.       Женщина осторожно опустилась на стул рядом с кроватью, долгое время просто смотрела, без слов. В голове всплывали воспоминания: первые шаги первый смех, первый раз, когда он назвал ее мамой. И внезапно стало ясно: он всегда тянулся к ней, а она — отступала. Считая, что он должен быть сильнее, слезы тихо скатились по щекам.       Она осторожно коснулась его ладони, теплая, живая. — Прости, — прошептала она, очень тихо, боясь, что он услышит.       Минато вошел следом, увидел жену у кровати, ее дрожащие плечи, и остановился. На мгновение в его глазах промелькнула боль, он подошел ближе и мягко обнял ее за плечи. — Он справится, — сказал он спокойно. — Наш сын сильный. — Он говорил это жене, но одновременно — себе.       У двери стояла Лия, она лишь наблюдала за происходящим молча. Руки скрещены, лицо спокойное. Без слез, без тревоги. Она смотрела на брата — неподвижного, окруженного аппаратами — и внутри не чувствовала той боли, которую испытывают родители. Только холодную отстраненность. Через несколько секунд она произнесла ровным голосом: — Ничего страшного нет.       Минато и Кушина обернулись, Лия продолжила: — Он сам этого добился.       Тишина в палате стала тяжелой, эти слова звучали жестко. Холодно, без сочувствия. Но в них была своя логика — строгая, беспощадная. Она выросла в мире, где слабость считалась ошибкой. И сейчас просто произнесла то, во что верила.       Кушина вздрогнула от слов дочери, Минато медленно посмотрел на дочь: долго, внимательно. И впервые за этот день в его взгляде появилась тень тревоги — уже не только за сына. Но и за то, кем становится его семья.