Черепа

      Однажды Шасс просыпается без головы.       Вот так, просто берет и просыпается как ни в чем не бывало. Она даже не сразу замечает, что что-то не так: спокойно бредет на кухню, чтобы заварить себе кофе, и ставит сковороду разогреваться на плиту. В доме подозрительно тихо, но это нормально, учитывая, с кем она живет: Кейшин-сенсей может спать сутками напролет, поэтому Шасс – тоже не ранняя пташка, с трудом продирающая глаза к обеду, – в сравнении с ним и вовсе жаворонок.       Так что мертвую тишину – ха-ха, Шасс, трижды ха-ха – она воспринимает как должное. Кейшин-сенсей последнюю неделю ставил на трупах какие-то опыты, пытаясь воссоздать не то Костяного короля, не то лича, не то еще какую-то высокоуровневую нежить, до которой Шасс как до Рэд Лайн на лодке с веслами. Она, конечно, помогала по мере возможностей, но в подробности не вдавалась: в их доме существовало строгое разделение свое-чужое, которое что Шасс, что Кейшин-сенсей блюли и чтили.       У любого ученого должно быть личное пространство, залезать в которое без спросу – а иногда и со спросом тоже – не стоит. Этот вопрос они обговорили чуть ли не в первые месяцы вынужденного сожительства, и оба приняли таковые условия.       Собственно, поэтому Шасс собирается приготовить себе завтрак, а также оставить что-нибудь пожевать и Кейшин-сенсею тоже, потому что он, как обычно, проснется голодный, злой и не способный продрать глаза и пойдет громить кухню, если Шасс не обеспокоится вопросом продовольствия заранее. Сколько сотен лет мужику, а ведет себя как ребенок: недаром говорят, что детство у мужчины длится до сорока… погодите-ка…       Шасс потягивается, слыша, как похрустывают позвонки – ничуть не хуже, чем у Широ, ее любимчика, – и направляется в ванную, чтобы наконец-то почистить зубы. Это Кейшин-сенсей может мыться раз в две недели, а Шасс слишком чистоплотна, и вообще, у нее мизофобия в слабо выраженной форме, отстаньте и не лезьте больше с дурацкими вопросами! Поэтому она драит дом как минимум раз в два дня, с воплями ужаса стирает носки Кейшин-сенсея и отчаянно сражается с пауками, но из раза в раз проигрывает.       Они живут в чертовом, мать его, глухом лесу, естественно, что здесь полным-полно всякой противной живности, от вида которой в дрожь бросает!       С ворчанием Шасс заглядывает в корзину с грязным бельем. К своему удивлению, она не находит там ни единой грязной шмотки, которые, по идее, должны были там появиться после недели, в течение которой Кейшин-сенсей строил из себя великого экспериментатора и никак не мог отвлекаться на всякую ерунду по типу переодевания в свежую одежду.       – Ну допустим, – бормочет Шасс и дергается: голос, отдаваясь эхом от стен, звучит как-то пусто и безжизненно. Ха-ха, Шасс, трижды ха-ха! Чья бы корова про жизнь мычала! Ладно, думает она, это все исправляется четырьмя кружками крепкого черного кофе со сливками: тогда и жизнь – ха-ха! – заиграет новыми красками, и настроение поднимется…       Ох, тяжело, тяжело быть зависимой от кофе совой, поверьте Шасс, она знает.       Шасс берет зубную щетку, выдавливает на нее горошинку пасты и смачивает щетинки водой. Она поднимает голову, смотрит в висящее напротив зеркало… и моргает. Точнее, не моргает. Погодите-ка…       Бред какой-то. Наверное, это Кейшин-сенсей зачаровал зеркало так, чтобы оно показывало всякую ерунду несчастным сонным Шасс, а несчастные сонные Шасс воевали бы с чарами в попытке их снять, ведь все должно быть по красоте. Она, конечно, не любит свое лицо, но не настолько, чтобы совсем-совсем не смотреться в зеркало; по крайней мере, спросонья Шасс хочет знать, засовывает ли она себе щетку в рот или в нос.       Но сегодня она готова смириться с пастой в носу: уж больно вяло она себя ощущает, потому совсем не хочет воевать с навешанным на зеркало мороком. Мысленно костеря Кейшин-сенсея, у которого как обычно слишком много сил направляются куда угодно, но не в правильное русло, Шасс решается на отчаянный шаг и запихивает щетку в рот вслепую. Или не запихивает. Что за…       Щетка беспрепятственно проходит через щеку, даже не задевает зубы и ускользает куда-то в сторону. Ладно, со вздохом думает Шасс, пасту со щеки можно смыть, а зубы все же почистить надо, поэтому героически повторяет свое же действие, и… Ничего. Она, конечно, косая, слепая и так далее по списку, но не настолько же!       – Да что ж такое-то сегодня, а? – раздосадованно выдыхает Шасс и снова дергается. Ее слова звучат как что-то потустороннее – ха-ха, Шасс, трижды ха-ха! – и равнодушные нотки в голосе как-то неприятно напрягают. Если это очередная из проделок Кейшин-сенсея, чтоб ему пусто было, что ж ему на месте-то не сидится, то Шасс подсыплет ему в еду слабительное – так, для профилактики.       Она опускает руки, опирается на раковину и пытается хрустнуть шеей, но шея почему-то не хрустит. Только сонный разум Шасс начинает просыпаться и фиксировать кое-какие несостыковки, на которые она раньше не обращала внимание. Шасс вскидывается и снова внимательно смотрит в зеркало.       Точнее, не смотрит. Ведь глаз у нее нет.       Как и носа. И рта – неудивительно, что она не попала в него щеткой! И раздражающих пушистых бровей. И даже волос, единственного, что Шасс нравилось в себе хотя бы немного!       Ведь головы-то у нее нет: на плечах есть только шея и идеальный чернильно-черный срез посредине. Разумеется, Шасс тупенькая, как пенечек, и мозгов у нее шиш да ни шиша, но это же фигурально!       Ну конечно, раз Шасс – первая и последняя ученица древнего, как мир, некроманта, помешанного на тупых шуточках и экспериментах, это автоматически означает, что она покорно соглашается на всякую дичь, которую он собирается творить!       – Сенсей, – верещит Шасс. Точнее, хочет заверещать: вместо этого откуда-то из недр тела звучит спокойное утверждение громкостью едва ли выше шепота. Шасс на всякий случай проверяет, не висит ли на зеркале никакого морока, затем вылетает из ванной и отправляется в прихожую, смотрит в отражение, повторяет с маленьким завалящим зеркальцем, хранящимся у нее в комнате…       Ничего не меняется.       Конечно.       Разумеется.       У всех нормальных людей есть голова на плечах, а у тебя, Шасс, нет, ха-ха, Шасс, трижды ха-ха!       Панически ощупывая шею и плечи, Шасс кроет Кейшин-сенсея матами, и ей одновременно смешно и страшно, потому что вместе с головой пропадает любая эмоциональность, и все, что Шасс говорит, произносится с ледяным равнодушием, как будто Шасс обожралась льда где-нибудь на зимних островах и отморозила себе все что могла, включая мозги.       Мозги в первую очередь! Удивительно, что она до сих пор не зомби, – в зомби превращаются и с куда меньшими изменениями в теле, нежели с отсутствием головы! Да дайте ей коня, и она станет дюллаханом, чего уж там, терять ей больше нечего!       А нет, погодите-ка, не станет: головы-то у нее нет, а любому дюллахану нужна голова, как иначе людей пугать?       Кто-то в этот прекрасный мрачный день умрет, и это определенно будет не Шасс. Ну раз уж мозгов у нее больше нет, остаются лишь слабоумие и отвага.       Именно с этой мыслью она с ноги выбивает дверь в спальню Кейшин-сенсея, держа в руке ритуальный нож и начисто игнорируя висящую на двери кроваво-красную табличку с надписью «ДЛЯ ОСОБО ТУПЫХ НЕ ВХОДИТЬ!!! Я СПЛЮ ДРЯНАЯ ТЫ ДЕВЧОНКА!!! ИДИ ПОДНИМИ ВЫСШЕГО ЛИЧА ЕСЛИ ТЕБЕ НЕЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ!!!» В нормальное время Шасс была бы примерной ученицей и ходила вокруг спальни учителя на цыпочках, но у Шасс чрезвычайное положение и совсем нет головы на плечах – ха-ха, Шасс, трижды ха-ха! – поэтому она плюет на все запреты и врывается в святую святых.       Здесь ничего не меняется со временем: все так же грязно и пыльно, по углам распиханы вещи вперемешку с мусором, книгами и остатками еды. С превеликим возмущением Шасс замечает свою любимую тарелку, в которой лежит полусгнившая ступня с пришитым к ней острым ухом, и это лишь распаляет ее гнев. Она в два прыжка добирается до кровати с задернутым балдахином, откидывает дурацкую пыльную тряпку в сторону и с размаху вонзает кинжал в одеяло.       – Сенсей, вы бесстыжая тварь, – равнодушно чеканит Шасс, пока раз за разом дырявит несчастный пододеяльник, стараясь не думать, что зашивать его придется ей же. То, что она даже поорать толком не может, угнетает: вместе с головой Шасс потеряла любую возможность к экспрессивному выражению чувств, и это бесит до невозможности! – Верните мне голову. Немедленно. То, что я ваша ученица, не означает, что вы можете ставить на мне эксперименты. Ваши опыты зашли слишком далеко. Я никогда вас не прощу. У вас вообще нет совести. Надо было давно от вас уплыть. И вы бы подохли здесь в полном одиночестве.       Желать некроманту смерти – верх сюра, но Шасс в данный момент как-то все равно. Через некоторое время она выдыхается и скатывается с Кеншин-сенсея на свободный край кровати. Откуда-то сверху на руку Шасс падает неоново-лиловая сороконожка, капля яда которой может убить морского короля, и она с воплем омерзения – который, скорее, звучит как бесчувственное «а-а-а» в исполнении робота, – сбрасывает ее на пол.       – Вы не умерли, не притворяйтесь, – механически тянет Шасс, дергая сенсея за край одеяла. Тот не реагирует, и Шасс, если бы могла, закатила глаза, но глаз у нее нет, и угадайте, благодаря кому? – Вас даже упокоение третьего круга не берет, не то что какой-то ритуальный нож. Верните мне голову. Я натравлю на вас Широ.       Широ – костяная нежить, которую Шасс любовно поднимала собственными руками, пичкала некротической маной и которой даже привила какое-то подобие сознания. Представьте себе дракона-скелета размером с дом и повадками преданной псины. Представили? Так вот, знакомьтесь, это Широ, любимчик Шасс.       – Сами виноваты, – говорит Шасс и сдергивает с сенсея одеяло.       Ее почему-то совсем не удивляет его отсутствие под ним. Вместо сенсея там лежит свеженький труп со страшной раной на шее и бездумно таращится в потолок: Гранд Лайн часто пожирал таких наивных дурачков, которые думали, что они всех умней.       Совиная сова Кейшин-сенсей – и свинтил куда-то раньше восьми вечера, прихватив с собой голову Шасс и ни о чем ее не предупредив. В такие игры Шасс играть не готова и не хочет от слова совсем, поэтому она раздосадованно замахивается, безошибочно вонзает нож прямо в сердце трупа и пускает по лезвию некротическую ману. По телу на мгновение проходит ярко-синий импульс, а после оно скукоживается на глазах, наполняя Шасс энергией. Пусть хоть как-то пригодится.       Когда от трупа остаются лишь кости, которые, впрочем, вскоре превращаются в прах, Шасс замечает между ребер небольшую шкатулку. Желание закатить глаза становится совсем невыносимым, и она протягивает руку в сторону «подарка»; зная манеры Кейшин-сенсея, там определенно лежит что-то важное. Возможно. Но это неточно.       Стоит только Шасс прикоснуться к резному боку шкатулки, как основание шеи пронзает острой горячей болью. Шасс равнодушно выдыхает, но «подарок» из руки не выпускает. Скелет рассыпается окончательно, и Шасс умело взмахивает ножом, затягивая внутрь прах, и параллельно открывает простенький замок на каком-то жалком заклинании мгновенной мучительной смерти. Хоть что-то не меняется; не то что в жизни Шасс.       Внутри шкатулки, от которой определенно тянет мрачной некротической энергией Кейшин-сенсея, лежит позорно крошечная бумажка: мятая, обугленная с одной стороны и измазанная в каких-то соплях. Шасс издает крик раненого тюленя, который ее новая манера общения преобразовывает в короткое механическое «а», и брезгливо вытаскивает бумажку на свет божий, ха-ха, Шасс, трижды ха-ха!       На ней мелким почерком, в котором разобраться так же сложно, как и сенсею – постирать свои трусы самостоятельно, написано: Дурная девчонка Уехал от тебя подальше голову забрал с собой Пора тебе повидать мир а то че ты как ниче Поймай меня если сможешь На шее ликорис Останешься дома сдохнешь мучительной смертью       Срач в комнате сенсея надо облить чем-нибудь горючим и сжечь, мрачно думает Шасс, когда выходит в коридор. Что-то ей подсказывает, что учитель не шутит: раньше он практически не выбирался с Инк Спэлл, острова, на котором они жили вдвоем, потому что каким-то образом наладил поставки продовольствия с соседнего острова в обмен на черт его знает что. Что вообще некромант, живущих в лесной глуши и воспитывающий сопливую девчонку потехи ради, мог предложить жителям процветающих земель?       За все десять лет, которые Шасс прожила бок о бок с Кейшин-сенсеем, он ни разу, ни разу никуда не уплывал и тем более не уходил. Инк Спэлл притягивал к себе мертвецов как магнит, поэтому некромантам, не заинтересованным в мирской жизни, жить на нем было более чем благоприятно. Здесь Шасс могла беспрепятственно учиться некромантии и не бояться, что ее сила кого-нибудь зацепит, здесь же могла быть собой, и ее все устраивало.       Устраивало, пока Кейшин-сенсей не решил, что оставить Шасс без головы и свалить в закат – это прекрасная идея, задумка на пять баллов, десять из десяти. Шасс безвылазно просидела на Инк Спэлл больше половины своей жизни, а теперь ни с того ни с сего вынуждена убраться с острова, родного и любимого, куда подальше в поисках решившего загулять наставника.       Шасс смотрит в зеркало – ха-ха, Шасс, трижды ха-ха! – отгибает ворот футболки и с помощью двух зеркал, большого и карманного, заглядывает себе за шиворот. Там, обвивая шею длинными узкими лепестками, цветет кроваво-огненный ликорис, цветок смерти во всей своей красе; он же уберегает от смерти Шасс – которая, на минуточку, всамделишный человек, только без головы, – потому что запечатывает душу внутри тела, которое уже мертво.       Класс, кисло думает Шасс, большое вам спасибо, Кейшин-сенсей, вот уж удружили.       Итак, Шасс – интроверт, домосед, человек с уровнем социализации примерно на уровне океанского дна и вообще-то некромант, способный поднимать полчища мертвяков, – теперь должна выйти на Гранд Лайн и отправиться туда не знаю куда на поиски сенсея, к которому можно приписать все те же вышеупомянутые эпитеты, применимые и к Шасс. Звучит как приключение всей жизни – ха-ха, Шасс, трижды ха-ха! – о котором она никогда не просила.       Шасс молчаливо – потому что боится своего жуткого голоса – костерит Кейшин-сенсея на все лады, пока медленно собирает вещи, не желая расставаться с местом, которое было ей домом столько лет. Здесь все дышит ею и сенсеем, каждый угол напоминает о времени, которое они провели вместе, каким бы кошмарным, прекрасным, ужасным, замечательным оно ни было.       Головы у Шасс больше нет, но каким-то чудом она осознает мир вокруг себя: не видит, не слышит, не улавливает запахи, но именно что осознает, просто немного иными путями. Некротическая мана расползается вокруг нее, стелется по полу и огибает стены, увивается вокруг тела Шасс как вторая кожа – это становится понятно, стоит только ей слегка успокоиться и понять принцип работы заклинания.       Нельзя не признавать, что Кейшин-сенсей – мастер своего дела. Как минимум его стоит уважать за такую ювелирную работу; то, что Шасс им восхищается, не означает, что она простила его идиотскую выходку с похищенной головой.       Ну ничего, Шасс найдет сенсея, заберет у него украденное и за шкирку вернет домой. И все станет как прежде – Шасс в этом уверена.       Она закидывает рюкзак себе на плечи и свистом призывает Широ, вытягивая руку с костью перед собой. Тот откликается моментально: кость падает на землю и тут же начинает трансформироваться, множась и увеличиваясь в размерах, выстраиваясь ряд за рядом, конечность за конечность; Широ издает ликующий рев, взмахивая костяными крыльями, и дружелюбно тычется Шасс в ладонь.       Теперь они чем-то похожи: оба без мозгов. Ха-ха, Шасс, трижды ха-ха!       – Полетели, Широ, – безэмоционально произносит Шасс, вскарабкиваясь в сидение между двух костяных гребней. – Найдем нашего непутевого папашу.       Когда они поднимаются в небо, Шасс не чувствует ни бьющего в лицо ветра, ни солености морского воздуха. Грудь неожиданно сковывает предвкушением, и Шасс воодушевленно кричит, но вместо боевого клича выходит лишь короткое механическое «юху».       Она отдаляется от земли так стремительно, что вскоре становится крошечной точкой в голубеющем небе.       Земля около старого покосившегося домика, сердца острова Инк Спэлл, загорается всполохами огненно-красных ликорисов.