***

Само воплощение Красоты, должно быть, сейчас тонуло в мягкости собственной кровати. Неживое воплощение Красоты. Воплощение неживой Красоты. И окрашивало своим существованием кровать в красный, подобный лишь лепесткам роз. Аргенти сам не мог уже разобрать, являлась Март благословлённой или самой Идрилой, его так точно, но в любом случае всё её существование, должно быть, пронизано красотой, истинной Красотой. Такой, что в каждом движении губ и в каждом взгляде, такой, что в каждом жидком лепетске розы и каждом блике в них. Он вовсе не считал себя несправишимся со своим долгом, как Рыцаря Красоты. Ибо так, с растрепавшимися по подушке нежнейше-розовыми волосами, со сложенными на груди руками, с, должно быть, пустотой во взгляде, с окрасившейся в цвет розы рубашкой и даже зажатым между тончайшими пальцами ножом Март 7 оставалась Идрилой, его Идрилой, чья каждая мельчайшая черта всё так же была пропитана ею, животрепещущей Красотой. Одна часть Аргенти молила думать, мечтать о том, что она просто спит, что вскоре она встанет, сонная, любимая, живая. А вторая кричала, что грех посегать на воплощение Красоты и что так она даже прекраснее. И что так не покинула его, любящего, а лишь подставила своё хрупчайшее сердце в акте полного доверия. Он скованно, точно в первый раз, заходит глубже, осматривает наполнение комнаты и для себя отмечает, что алый смотрится красивее, чем приевшийся нежнейше-розовый. Подходит к кровати, и смотрит так долго и внимательно, словно он учёный, наблюдающий за проектом, от которого зависит его жизнь, а не просто парень. Который, правда, сейчас наблюдает за своей Идрилой, которая вот-вот - и целиком отдаст своё сердце. И Март в своей неживой красоте настолько хороша, что грехом будет даже провести рукой по её нежно-розовой копне, даже дышать на неё. Но Аргенти идёт против себя, по многу раз гладит голову, навечно спокойную, и вытаскивает нож, воткнутый ровно в сердце. Должно быть, Идрила не посчитала его достаточно достойным для своего сердца. Кровь не брызжет из теперь открытой раны, лишь въедается в память мерзкими кляксами, словно шипы на стебле роз. И даже так Аргенти пачкает в ней руки. Стоило его Идриле и её неживой красоте стать осквернённой им же, как спало навождение. И вдруг стыд, жгучий, такой, словно это он вонзил в свою Март 7 нож, словно он очернил её исключительную красоту, пронзил уже его. В момент потерявшись, Аргенти взглядом находит голубой, точно счастливое небо, фотоаппарат Март и своими, едва багровыми руками незаметно пятнает его. И забирает то последнее, где правда есть её животрепещущая Красота, где она жива, где её прекрасные глаза полны любви, где была его любимая Март 7.