Часть 2

Утро понедельника выдалось прескверным — Эвтида почти не спала, разбирая на кусочки свою стычку с Ливием, вспоминая его внимательный взгляд и сгорая от стыда, что ведет себя как дура. Ей было тошно — да что за подруга такая, что не может с лучшим другом по душам поговорить, грош цена такой дружбе, и ломаного пятака в базарный день не дашь. Эвтида все понимала — что поступает гнусно, что Ливий такого отношения не заслуживает, что игнорировать его — нечестно, но поделать с собой ничего не могла. Это было выше ее сил — притворяться, что ничего не изменилось, когда изменилось все. Что-то внутри подсказывало Эве — даже если ей взбредет в голову признаться, он выслушает, не засмеется, не ранит чувства, найдет нужные слова, правильные, безопасные, как пластырь, прикрывающий царапину. Приобнимет, как заботливый брат, скажет «Эва, не волнуйся, это пройдет, мы просто слишком много времени проводим вместе, вот ты и надумала невесть что» и еще какую-то взрослую белиберду. Пообещает помочь, выведет химическую формулу антидота, будет нежным, ласковым, услужливым… Вот только хочет Эва совсем другого. Она хочет, чтобы Ливий хоть раз посмотрел на нее также, как она на него. Чтобы заботился не из любви к ближнему, а потому, что не может иначе. Чтобы писал ей не про дурацкие уроки, а что скучает и хочет увидеть… Вот только Ливий никогда в жизни так не сделает. Эвтида для него — лишь подруга, просто подруга, и не больше. Поэтому ей нужно отойти от Ливия как можно дальше, чтобы его не засыпало осколками разбитого сердца. Эва вытащила себя из постели, резко, будто в отместку за глупые мысли, хватит жалеть себя, милая, сути этим не изменишь. На часах было семь пятнадцать — ей оставалось пятнадцать минут, чтобы прийти в себя, натянуть на лицо фальшивую улыбку и изобразить пантомиму привет-Ливий-я-вовсе-в-тебя-не-влюблена. Эва принялась за дело с небывалым усердием — собрала волосы в хвост, почистила зубы и вытащила из шкафа огромную толстовку, которую друг забыл тут еще прошлой весной. Девушка поклялась, что вечером отругает себя, накажет, осыпет последними словами, но сейчас она поддастся и представит, будто толстовка — это его ладони, окутывающие ласковой, но крепкой хваткой. Эва, ты совсем свихнулась. Ровно в семь тридцать в дверь постучали. Эвтида ждала этого, представляла, прокручивала в голове сотни раз, но все равно едва не подпрыгнула, с ног до головы покрываясь назойливыми мурашками. Он твой друг, Эва, ты не должна так реагировать, это противоречит дружескому кодексу, да что толку, если в горле застрял ком, что ухает камнем вниз, стоит только представить пальцы, аккуратно перебирающие им одним известную мелодию на деревянной двери. Эвтида судорожно дышала, как выброшенная на берег рыба, не хватает воздуха, пыталась притвориться незаинтересованной, одергивала складки толстовки, что доходила едва ли не до колен, смотрела куда угодно, но не на дверь. Но это не помогало — когда послышался второй, уже нетерпеливый стук, она готова была провалиться сквозь землю, только бы не сталкиваться с ним глаза-в-глаза. — Эва, я знаю, что ты там, — раздался чарующий голос Ливия. Интересно, он всегда действовал на нее, как заклинатель на змею, или это побочный эффект помешательства? — Слиться с биологии не получится, так и знай. Еще пять минут, и я воспользуюсь своим ключом — не заставляй вытаскивать тебя из дома за шкирку. Это был Ливий, обычный Ливий, всегда веселый голос, не знающий горя, растянутые слова, словно понимает, какой эффект производит на людей, и хочет насладиться всласть, щепотка дерзости я-знаю-что-неотразим, не-сопротивляйся. Эва как зачарованная потянулась к ручке — как устоять, когда он такой, как игнорировать, если каждая клеточка тела просится прижаться ближе, как убежать, если все, чего хочется — бежать к нему? Глупая, глупая Эва. За дверью ее ждал довольный Ливий — будто и не было недели игнора, недопониманий и стычки в коридоре. Внутри Эвы что-то дрогнуло и свернулось в клубок, заходясь чувствами, не-могу-дышать — какой же ты красивый, Ливий. Она никак не могла привыкнуть к этому новому парню, словно сошедшему с билборда, который приветственно расставил руки в ожидании объятий. Эва не хотела объятий. Эва хотела запрыгнуть к нему на руки, вцепиться ногами в пояс и вонзаться языком в глотку, пока воздух не кончится. Впиться руками в шею, обещая, оглаживая, иногда запутываясь в волосах, чувствуя, как он кружит по ягодицам, требовательно сжимая. Сумасшествие. — Ты чего такая пришибленная? Не выспалась? — удивленно протянул Ливий, притягивая Эву в свои объятия. Она вдохнула его запах — малина и шафран — и едва не ослепла от накативших эмоций, будь моим, будь моим, будь моим. — Да, плохо спала. Пойдем уже, — буркнула Эва, выбираясь из плена желанных рук. Ливий внимательно оглядел ее с ног до головы, будто специально задевая взглядом, чтобы Эва чувствовала себя оголенным проводом. В глазах заплясали озорные огоньки. — Ого, моя толстовка явно идет тебе больше, чем мне. Классно выглядишь. — Хочешь — забери, я на нее не претендую, просто все вещи в стирке, — прошипела Эва, всеми силами давя недовольство, но как, как быть недовольной, когда все, о чем она мечтает, прямо здесь, перед глазами. — Врешь, — едва не прошептал Ливий, внезапно понизив голос и сократив дистанцию между ними. — Думаю, причина кроется совсем в другом, — он протянул руку к волосам Эвы и начал накручивать прядку на палец. Эвтида окаменела — она не могла пошевелиться, когда пальцы Ливия ласкали ее локоны, а дыхание касалось уголка губ. Его взгляд, понимающий, внимательный, оглаживал лицо, все ближе и ближе, еще чуть-чуть — и дотронется, прикоснется, обожжет до косточек. Эва чувствовала себя пойманной — Ливий едва ли прикасался, но она задыхалась, смущалась, отворачивалась, будто они не о толстовке говорили, а о сексе. Ливий — твой друг, Эва. Он никогда не будет думать о сексе с тобой. А вдруг он все понял? Иначе зачем смотрит так выжидающе, трогает, как никогда не трогал, и дерзит полушутками-полунамеками? — Что ты имеешь в виду? — выплюнула из себя Эва, отчаянно держась за самоконтроль, уплывающий из рук, как рыба, рвущаяся навстречу свободе. Ей хотелось притвориться, что уловки Ливия не действуют, что она не сходит с ума, мечтая о его руках, как восьмиклассница, вроде тех, что высмеивала неделю назад, я-совсем-не-такая. — Какая такая причина? Ливий хитро прищурился и неожиданно чмокнул ее в щеку, резко, играючи, подцепив подбородок. Эва едва не рухнула, споткнувшись о собственную лодыжку, как подкошенная, в омут чувств, затягивающий, засасывающий на дно, а он словно искуситель, только посмеивался, все понимающий — или нет? Что все это значит? Что, черт возьми, это значит?! — Ничего не хочешь мне рассказать? — промурлыкал Ливий, становясь таким игривым, снова прикладываясь к щеке и пробираясь пальцами к затылку, мягко его фиксируя. Это было слишком… или недостаточно, Эва горела от стыда, не понимая — он просто издевается, или… или… что-это-черт-побери-такое. — В смысле? — страшно, вдруг он понял, вдруг поймал Эву на лжи, и теперь издевается, давит, подначивает, теперь она каждое слово рассматривает под микроскопом, сумасшедшая. — Например, что ты на самом деле проспала и надела первое, что попалось под руку, — сказал Ливий, улыбаясь и выпуская ее прядку, будто ничего и не было, ни этого томного шопота, ни поцелуя, хоть и в щеку, ни дерзких намеков, я-все-знаю, буду-мучить-тебя-до-конца-дней. — Я же знаю тебя как облупленную, Эва. Думаешь, не догадаюсь? О чем ты, Ливий? О чем ты догадываешься? Эва захлопала ресницами, пытаясь переварить этот резкий скачок из не-пойми-чего в привычный дружеский подкол. Воздуха в легких по-прежнему не хватало, а щека, к которой он прикоснулся губами — дважды! — горела огнем, отравляя токсинами мозг. Ливий отступил на шаг, засунув руки в карманы, будто не он только что вытворял какую-то фигню и играл с ее чувствами, как кошка с мышью. — Да, — выдавила она, держа голос в узде, не дрожи, не ломайся, не показывай свою слабость. — Ты угадал. Но лезть с поцелуями было не обязательно. Ливий тихо усмехнулся, чуть склонил голову набок, будто искренне удивился реакции. В золотистых глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли любопытство, то ли желание еще немного ее подразнить, ты так забавно смущаешься, милая, мед для моих глаз. — Да ладно тебе, Эва, мы же друзья. Это был дружеский поцелуй. Или ты думаешь как-то иначе? Эва застыла. Слова повисли между ними, тяжелые и осязаемые, как грозовая туча, стянувшая небо мрачной поволокой. Черт, она и так чувствовала себя дурой, так еще и Ливий будто нарочно бросался двусмысленными словечками, заставляя искать скрытый смысл там, где его, скорее всего, не было. Еще и смотрел так пристально, слишком внимательно, без тени привычной шутливости — словно закинул удочку и теперь ждет, клюнет она или нет, нет, нет, НЕТ. Думаешь сейчас обо мне? Думаешь, какая я странная? Или тебе все равно? Не говори ерунды, Эва. Ты все надумала. Просто теперь любое слово, взгляд и случайное прикосновение Ливия кажутся чем-то большим, чем есть на самом деле, и мозг цепляется за любую мелочь, надеясь разглядеть там взаимность и затаенную страсть. На деле ничего не изменилось. Ливий всегда такой — подкалывает, доводит до белого каления, цепляется к словам, обнимает при встрече, целует в макушку, треплет волосы — как и полагается другу. Перестань надеяться, милая, он ничего такого не имеет в виду, просто твой объятый влюбленностью разум выдумывает невесть что, замечает то, чего нет, приписывает значение тому, что следует забыть через секунду. — Очень надо, — фыркнула Эва, изо всех сил стараясь, чтобы голос прозвучал небрежно. Получилось так себе — слишком поспешно, неискренне, как в плохом кино, актриса из тебя никудышная. — Двусмысленные намеки оставь своим поклонницам. Пошли, и так опаздываем, — она быстро протиснулась мимо, нарочно задев плечом, будто торопилась, хотя на самом деле — хотела вырваться из удушливой близости, куда угодно, но подальше от тебя. Еще минута рядом — и Эва обязательно скажет какую-нибудь глупость. Слова поднимались изнутри, проталкивались сквозь горло, касались языка, угрожая вот-вот сорваться с губ. Слова о том, что постоянно о нем думает, прокручивает в голове разговоры, когда не может уснуть, а ее дурацкое сердце перестает биться, стоит Ливию перевести на нее взгляд. Что хочет поцеловать — так сильно, что тело ломит от желания. Что часами представляет, как ее губы касаются его — сначала робко, пробуя, потом распаляясь, настойчиво, требовательно, пальцы в волосы, ближе, еще ближе, вкладывая в поцелуй все, что никогда не скажет вслух. Боже, находиться рядом с Ливием ей должно быть запрещено законом. Ну почему он такой упертый? Почему не позволяет отстраниться, исчезнуть, забиться в угол и в одиночестве испить горечь невзаимности до дна? Он бы маячил рядом каждый день, если бы знал, какую боль причиняет Эве каждый внимательный, участливый взгляд? Каждая его улыбка, предназначенная «просто подруге»? Мысль, что он — просто друг? Прекрати. Эва торопливо вышла во двор, где стояла старая темно-синяя «Мазда», доставшаяся Ливию от отца прошлым летом. Машина давно умоляла о ремонте: по железу расползались рыжие пятна ржавчины, передний бампер держался на честном слове, а левая фара чуть заметно косила после столкновения с дорожным знаком. Ливий, впрочем, эту развалину обожал и радовался, будто получил в подарок новенький спорткар, а не рухлядь. В этом весь он — умудряется любить мир, даже если тот только и думает, как сбить с ног очередной подножкой. Иногда Эве казалось, что Ливий просто не умеет быть несчастным. Наверное, поэтому рядом с ним и ей всегда становилось легче. Раньше становилось. Теперь присутствие друга совсем не успокаивало, наоборот — будоражило, сбивало с ног, заставляло Эву хотеть того, чего не следовало, заходиться в исступленном плаче, будь-со-мной. И Эва решительно не знала, что делать — куда бежать, где спрятаться, в какую дыру забиться, чтобы не нашел, не окутал своей почти удушливой заботой, окончательно сводя с ума, отбирая последнюю надежду на спасение, ты-так-хорош-что-у-меня-нет-сил-сражаться. Боже, надеюсь, это скоро пройдет. Это точно пройдет. Правда же? Ливий дважды щелкнул брелоком, снимая сигнализацию, и Эва быстро юркнула на пассажирское сиденье. Рюкзак тут же оказался на коленях — тяжелый, неудобный, но сейчас он казался настоящим спасением, хоть какой-то преградой между Эвой и ее лучшим другом, рядом с которым она внезапно разучилась соображать, схожу-с-ума. Соберись, одернула себя Эва, мысленно шлепая по щекам до болезненной красноты, не поддавайся, не реви, ты — воин, ветеран любовных битв, справишься, сможешь. Поездка займет всего пятнадцать минут — потерпи чертовы пятнадцать минут, а потом бегай от него хоть целую вечность, притворяйся, играй, мне-все-равно. Скоро все закончится, милая, не сдавайся, не сейчас. Ливий захлопнул водительскую дверь, бросил телефон в подстаканник и, покосившись на подругу, улыбнулся мальчишески, будто придумал очень смешную шутку: — Ты чего с рюкзаком обнимаешься? Давай уберу на заднее сиденье, гораздо удобнее будет. Обещаю, что там его никто не украдет. Эва только сильнее прижала рюкзак к груди и быстро мотнула головой, не будь таким жестоким, Ливий, не заигрывай со мной, не смотри так участливо, будто и правда не все равно, не давай надежду, ведь я захожусь в истерике, стоит посмотреть в твои янтарные глаза, напоминающие закатное солнце. — Не надо, мне и так хорошо, — сказала Эва нарочито холодно, словно находиться рядом с Ливием ей было тошно и скучно — кто бы знал, насколько, и почему. Ливий удивленно приподнял бровь, удивленный ее резкостью, что-с-тобой, в глазах пробежала тень обиды, но парень быстро прогнал ее, участливо улыбаясь. Спорить он, конечно, не стал. — Как скажешь. Друг завел двигатель, потянулся за ремнем безопасности, и, устраиваясь поудобнее, случайно задел девичье колено своим, совсем слегка, секундным касанием, невесомым, будто перышко, даже не заметил, наверное, такой сосредоточенный и серьезный, какое тебе дело до моих чувств. Зато Эва заметила. Заметила и содрогнулась, коснись-еще, почти теряя контроль, снова и снова прокручивая в голове желанное — руки в волосах, губы на губах, язык, размыкающий плоть, пальцы, пробирающиеся под толстовку, все дальше и… Это какой-то кошмар. Раньше были сотни других прикосновений — Эва и Ливий толкались плечами, дрались за подлокотник, сидели бок о бок на диване, засыпали в кино под одним пледом — и это ничего не значило. Просто дружеские обнимашки, подумаешь, обычное дело. Положа руку на сердце, Эва могла с уверенностью заявить, что раньше не чувствовала ничего такого — даже засыпая в чужих объятиях, все друзья так делают, разве нет? Теперь же мимолетного касания хватало, чтобы дыхание участилось, сгустилось, слепилось в ком, мешаясь, давя на гланды, не-могу-дышать. Какого черта? Эва так злилась на себя, что молчала всю дорогу до школы — ни слова не проронила, лишь бы не сорваться и не запутаться в липкой паутине мыслей, я-его-люблю. Ливий, как ни странно, не настаивал — подпевал старой песне, что крутили по радио, иногда посматривал направо, но разговор не заводил, будто чувствовал — не стоит. Но все равно, стоило машине остановиться на школьной парковке, Эва почувствовала себя абсолютно измотанной. День только начался, а она уже с трудом держится на плаву — как жить, когда Ливий рядом, ни скрыться, ни спрятаться, почему ты не оставишь меня в покое? Эва надеялась, что в школе немного придет себя — отвлечется на уроки, погрязнет в суете, спрячется за учебниками и хоть ненадолго перестанет трястись из-за его катастрофической близости. Но, как назло, стоило переступить порог кабинета биологии, как мистер Хоук объявил лабораторную работу в парах. Угадайте, с кем в паре оказалась Эва, ха-ха-ха, как мило, убейте меня? Почему мир ополчился на нее, отбирая даже иллюзорную попытку сохранить остатки достоинства? Не знаю. Раньше Эва бы только обрадовалась: друзья всегда работали вместе, списывали друг у друга, хихикали над ошибками в тетрадях, и это было легко, просто, на-одном-дыхании. Сейчас же Эва смотрела на руки Ливия, устанавливающего пробирки, его длинные пальцы, и внутри все сжималось, а что если бы эти пальцы касались меня? Дыши, Эва, дыши. Она пыталась держаться, как могла — отодвинулась почти на край, расширив образовавшуюся между ними пропасть, сантиметров двадцать, не меньше. Ливию это вряд ли понравилось — он посмотрел недоуменно, хмыкнул что-то себе под нос и бровь приподнял насмешливо, мол, что за игры. Эва отвернулась и замолчала, думай-что-хочешь — если я буду от тебя как можно дальше, то смогу жить, не вини меня за то, что я держусь за призрачный шанс спасения, как утопающий — за соломинку. — Ты чего так далеко? — тихо спросил Ливий, так, чтобы не услышал мистер Хоук. — Я же не укушу. — Очень смешно. Ты что-то слышал про личные границы? — Слышал. Но я как-то пропустил, когда тебе понадобились личные границы со мной. Эва открыла рот, чтобы ответить что-то колкое, отвали, придурок, ты-меня-бесишь, но слова застряли в горле, так и не выплеснувшись наружу, потому что Ливий внезапно придвинул стул ближе, уперевшись коленом в ее, не оставив ни сантиметра спасительного пространства, ни одного шанса сбежать. — Вот так гораздо лучше, — прошептал он, наклоняясь к уху и запуская стаю мурашек от шеи к ногам. — Или ты против? Она опустила глаза и уставилась в тетрадь, сжимая ручку так, что побелели костяшки, пощади меня, пощади. Все, чего хотелось Эве — сбежать, как можно дальше, бежать до тех пор, пока силуэт Ливия скроется вдалеке, станет крошечной точкой на горизонте, снять удавку с хрупкой шеи и наконец-то сделать спасительный вдох, раз, два, три, дыши. — Может, отодвинешься? — Зачем? Неужели я тебе мешаю? Да, мешаешь. Ливий смотрел на Эву совершенно спокойно, с легким любопытством, будто правда не понимал, в чем проблема. Ну конечно, он ничего не понимает — все еще верит в дружбу, годами скрепляющую их, как две половинки печенья, это Эва взяла и все испортила, глупая, фантазерка, чего удумала, теперь сходит с ума от случайных касаний, как гребаная истеричка, помогите. Может, мне просто нужен парень? Может, стоит с кем-то переспать, и тогда отпустит? Я ведь так долго ни с кем не сближалась… Может, если я займусь сексом — это наконец пройдет? Тело получит свое, мозг успокоится, а Ливий снова станет просто Ливием, лучшим-другом-навека. Эва почти ухватилась за эту мысль, погружаясь, раскручивая, когда Ливий вдруг наклонился, заглядывая в тетрадь через плечо, брови, ресницы, губы, прямо-на-меня. — У тебя тут ошибка, — ткнул он пальцем в строчку, согревая щеку горячим дыханием, какой-то пример, формула, каракули, какая теперь разница. — Ты чем слушаешь? — придвинулся еще ближе, будто специально, дразня, проверяя, насколько еще хватит, влюбленная глупышка, твои потуги так забавны, мне нравится тебя подначивать и наблюдать за этой агонией. Эва замерла, уставившись в тетрадь — я и не знала, что ты, Ливий, можешь быть таким жестоким. Неужели тебе нравится видеть, как я страдаю? Ты же все понимаешь, точно понимаешь, видишь, как я шарахаюсь от прикосновений, краснею, стоит посмотреть слишком пристально, глаза-в-глаза, не могу связать и двух слов в твоем присутствии, слишком-близко. Неужели тебе смешно наблюдать за тем, как я медленно умираю, агония, мука, сгораю- в-огне? По крайней мере, именно так Эве теперь казалось. Иначе зачем он продолжает, лезет, придвигается все ближе, смотрит с едва заметной улыбкой, будто рад тому, что Эва корежится в кошмарных судорогах? Зачем тычет пальцем в больное место, прямо в рану, глубже, глубже, пока не потемнее в глазах, если не наслаждается ее страданиями? Эва ненавидела свои чувства, ненавидела глупость и отчаяние, слабость, мягкотелость, опущенный меч, дырявая кольчуга, стрела в груди. Теперь мысль о переводе в другую школу накануне выпуска больше не казалась сумасшедшей — еще несколько подобных понедельников, и точно свихнется, напрочь, шарики-за-ролики, вниз головой, ошметки, останки, конец. Проще исчезнуть, уехать куда-нибудь, где нет Ливия, толпы мурашек по телу, бездонных внимательных глаз, нежных объятий и слов, что значат меньше, чем хочется. Я так больше не могу. Эва подняла руку и сделала максимально трагичное лицо, посмотри на меня, я же умираю, неужели ты мне не веришь? — Мистер Хоук, можно мне уйти, пожалуйста? Я нехорошо себя чувствую, — для полноты картины Эва едва покачнулась, будто сейчас рухнет в обморок прямо тут, свалившись кулем под парту. Мистер Хоук посмотрел на нее поверх очков, но спорить не стал — махнул рукой в сторону двери. — Иди уже. Только не забудь завтра лабораторную закончить. Эва кивнула, схватила рюкзак и выскочила из кабинета, даже не потрудившись нормально застегнуть молнию. В ее голове билась одна мысль: бежать, пока не догнал, не заставил говорить, потому что не выдержит, сломается, расплачется, утонет в слезах, захлебнется, всплыв спиной вверх. Домой, запереться, переждать, пока это безумие наконец не пройдет. *** Эва почти бежала до самого дома, не разбирая дороги — ветер бил в лицо, но даже он не мог остудить горящие щеки. Казалось, стоит остановиться хотя бы на секунду — и она рухнет на грязный асфальт, утонет в разлившейся у дороги лужи, увязнет в липкой каше собственной беспомощности. Щелкнув замком, она сумела доковылять до постели и утонуть в мягкости матраса, не снимая одежды — натянула одеяло до самого подбородка, сжалась в плотный комок и закрыла глаза, пожалуйста, оставьте меня в покое. Я так больше не могу. Это невыносимо, будто семь кругов ада, снова и снова, до тех пор. пока я не сойду с ума и не испущу последний вдох — и он наверняка будет звучать как Ливий-Ливий-Ливий. Эва заставила себя сделать глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, хватит-о-нем-думать. Но стоило ей расслабиться, как в замочной скважине повернулся ключ — дверь тихо скрипнула, в прихожей раздался шорох снимаемой куртки, а затем — тяжелые, до боли знакомые шаги. Это он. Точно он. Где я так согрешила? Эва почувствовала, как матрас слегка просел под его весом — Ливий был так близко, что дыхание почти коснулось виска, не сбежишь, не спрячешься, говорить все равно придется, милая, как бы ты не изворачивалась. — Может, мы наконец-то поговорим о том, что ты ко мне чувствуешь?