Моя чемпионка

      Тренировочный штаб французской сборной по биатлону постепенно опустел, и последние щелчки затворов растворились в холодном воздухе. На стрельбище осталась лишь Жюлья Симон. Она лежала на коврике, прижавшись щекой к прикладу, и смотрела на мишени сквозь лёгкое дрожание прицела. Дыхание никак не хотело выравниваться — было то слишком частым, то неожиданно замирало.       Ветер казался Жюлье злым и жестоким — обрушивался с новой силой именно в тот момент, когда её палец ложился на спусковой крючок, и насмешливо шептал на ухо: «Ты промахнёшься. Как всегда». И первый же выстрел не закрыл мишень. Раньше за этим моментально последовала бы попытка исправить ошибку серией, но сейчас Жюлья лишь глубоко вздохнула, и воздух больно обжёг лёгкие. Холод медленно пробирался под одежду, но Жюлью это не беспокоило. Внутри было холоднее.       Подошёл к концу третий этап Кубка мира, а имя Жюльи Симон всё ещё не появлялось в верхней части финальных протоколов. Не катастрофа глобального масштаба, но и не то возвращение после дисквалификации, на которое она рассчитывала. Ей было тяжело — скорость на лыжне упала, ноги не слушались, как раньше, дыхание сбивалось на подъёмах, а руки, державшие винтовку, были охвачены тремором. Коллеги по сборной — особенно Жюстин — держались в стороне: кивали при встрече, но разговор не заводили и старались не пересекаться взглядами. Внутри и вокруг Жюльи образовалась пустота, которую невозможно было измерить ни секундомером, ни количеством закрытых мишеней, и которую никто не спешил заполнять.       Она вновь взяла винтовку. Прозвучали пять выстрелов, а наступившая после них тишина казалась громче самой стрельбы. Две закрытые мишени, три — зловеще чёрные.       — Ты дышишь, как после многокилометровой гонки, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос Жан-Поля Жиякино.              Жюлья ничего не ответила. Просто зарядила следующий патрон и выстрелила, вновь оставляя габарит не закрытым. Она почувствовала раздражение — слабое, вялое, не тот живой импульс, который раньше помогал ей собраться, а скорее признак того, что ни злость, ни уязвлённое самолюбие больше не работали, как раньше.       Жан-Поль сел рядом. Он не стал утешать её банальностями, просто положил руку ей на плечо, а потом поправил съехавшую набок шапку.       — Никак не могу понять, почему... — Жюлья резко выдохнула, будто слова мешали дышать, и отстранилась, не сводя с него настороженного взгляда. — Почему ты ведёшь себя со мной как прежде, словно ничего не произошло?       — Я никогда не верил в эту историю с кредитками. Слишком хорошо тебя знаю. — Жан-Поль смотрел на неё со смесью тренерской строгости и отеческой заботы. — Ты можешь быть упрямой и вспыльчивой, можешь ошибаться и делать глупости, но красть у подруги по команде... Нет, это не ты.       Жюлья сжала губы, чувствуя, как внутри поднимается знакомое напряжение — желание поскорее закрыть неприятную тему, поставить точку, больше никогда не возвращаться туда, где ей было хуже всего. Она признала вину. Тогда ей казалось, что если поступить именно так, то всё быстро закончится, что бесконечные разговоры, статьи, заседания останутся позади. Но всё закончилось только на бумаге. На самом деле её продолжали судить каждый день, а личная жизнь обсуждалась куда чаще, чем спортивные достижения. Её признание и решение суда давно перестали быть юридическими фактами, превратившись в ярлык, который люди мысленно ставили рядом с её именем.       — Забудь о прошлом и перестань пытаться что-то кому-то доказать, — после паузы проговорил Жан-Поль. — Стреляй не для кого-то, стреляй для себя. Для той Жюльи, которая через месяц станет олимпийской чемпионкой.       — До Олимпиады ещё больше месяца, — отозвалась Жюлья.       — Именно. — Жан-Поль кивнул в сторону мишеней, где ветер шевелил флажки. — Поэтому ты имеешь право ошибаться сейчас.       — Я до сих пор не знаю, возьмут ли меня в сборную, — горестно усмехнулась она, беспомощно пожимая плечами.       Оставались считаные недели до главной цели её жизни, а она до сих пор не была уверена, поедет ли туда. Федерация по-прежнему молчала, главный тренер избегал прямых ответов, а в глазах партнёров по команде читалось одно: «Ты нас опять подведёшь».       — Возьмут! — Твёрдая уверенность в его словах не требовала ни объяснений, ни доказательств, но он продолжил: — Потому что я буду стоять за тебя до конца.       Жюлья на миг растерялась, а потом с удивлением осознала, что всё это время ей больше всего не хватало вовсе не медалей, не хорошей физической формы и даже не уверенности в том, что она будет представлять страну на соревнованиях, а одного-единственного человека, который бы смотрел на неё так же, как и всегда. Того, кто будет видеть в ней ту самую Жюлью, которую она сама безвозвратно потеряла где-то между судебными заседаниями.       Все последние месяцы она убеждала себя не ждать понимания от окружающих и ни в коем случае не рассчитывать на чью-то поддержку. И сейчас она очень боялась, что может разочаровать Жан-Поля, это пугало её сильнее, чем все заголовки газет и язвительные комментарии вместе взятые.       — Помнишь, два года назад, когда я хотел уйти из сборной, ты сказала мне тогда: «Поло, пожалуйста, дождись Олимпиады. Ты нужен мне там». Именно ты уговорила меня остаться. — Жан-Поль не сводил с неё пытливого взгляда и, получив кивок подтверждения своих слов, продолжил: — Так зачем мне эта Олимпиада, если на ней не будет тебя?       Жюлья всхлипнула, вытирая рукавом мокрые от снега — от снега ли? — ресницы. Она прижалась лбом к его плечу, размышляя, что именно так, наверное, ощущает себя человек, который после долгого пути наконец перестал идти один. Его слова придали ей... Нет, не сил, а веры в то, что они у неё ещё есть.       — Победа — лучший способ отомстить всем тем, кто в тебя не верил, — подмигнул ей Жан-Поль и протянул патрон.       И впервые за долгие месяцы в глазах Жюльи вспыхнула та самая искра, которую Жан-Поль ждал всё это время.       ***       Вокруг шумел стадион, журналисты активно фотографировали новых олимпийских чемпионок в женской эстафете, которыми стали француженки, сами спортсменки праздновали победу, а Жюлья Симон, для которой эта олимпийская медаль стала третьей по счёту, видела лишь идущего ей навстречу Жан-Поля. Он приглашающе раскинул руки, и она буквально влетела в его объятия с такой силой, что им обоим едва удалось удержать равновесие. Они несколько секунд просто стояли среди этого всеобщего ликования, не замечая ничего и никого вокруг.       — Моя чемпионка, — отстранившись, с гордостью произнёс Жан-Поль и оставил короткий поцелуй у неё на лбу.       А потом повернулся к ней спиной и встал на одно колено. Жюлья рассмеялась — звонко и свободно, как не смеялась уже давно, и обвила руками его шею. Он легко подхватил её под колени и медленно пошёл вперед, совсем не обращая внимания ни на вспышки фотокамер, ни на восторженные крики болельщиков.       Жюлья чувствовала удивительное спокойствие, которого не испытывала уже очень давно, и понимала, что никогда не сможет подобрать слов, способных вместить всю ту благодарность, что она испытывала к этому человеку.       — Спасибо, что не поверил тогда, — прошептала она куда-то ему в шею. — И спасибо, что пронёс меня весь этот путь.       Жан-Поль знал, что она говорила не об этих нескольких десятках метров олимпийского снега, а о той длинной дороге в несколько лет, в начале которой он пообещал всегда быть на её стороне и сдержал слово.       И на его губах расцвела улыбка человека, доделавшего свою работу до конца.