Часть 1

***       Когда-то Майки был уверен в том, что не смог бы причинить близким боль. Он был беззаботным и весёлым мальчишкой, рассекающим ночной Токио, усеянный огнями-фонарями и неоновыми вывесками баров и круглосуточных магазинов, на байках вместе со своими пацанами. Вместе с Баджи, звонко хохоча, они поджигали мотоциклы и пугали хулиганов, а те, впечатлённые их боевыми навыками и лидерскими качествами Майки, с гордостью присоединялись к их только-только появившейся банде.       Майки запросто мог сорваться на стрелку посреди ночи, а остальные, зная про его бесстрашие, могли позвонить в любое время суток и спросить, кто виноват, где устраивали стрелку и почему именно сегодня нужно было разбить кому-то нос — это была радостная пора его юности.       Он мог гулять по набережной от заката до рассвета и канючить у Дракена сладости, как маленький ребёнок. Майки мог залезть ему на спину и ныть о том, что конкретно сегодня закончилась скидка на самые вкусные дораяки в районе.       Мог стоять под дождём и курить — так, небольшая шалость, пока серьёзный Митсуя отвернулся, а ворчливый Па-Чин гонялся за Казуторой, укравшим кошелёк и убежавшим далеко вперёд.       Ему всегда всё сходило с рук — в этом и заключалась суть Непобедимого Майки.       Вседозволенность расхолаживала.       Майки мог брать всё, что мгновенно пробуждало в нём интерес, отчего быстро начинал чувствовать скуку. Он принимал любовь Эмы как должное, отдавая ей взамен одиночество и проблемы, а не поддержку, которую она так желала получить, лишившись опоры в лице Шиничиро в нежном детском возрасте.       Каким же плохим старшим братом был Майки, когда оставил Эму с Такемичи, который никогда не мог никого уберечь. Наверное, Шиничиро на том свете всячески проклинал и корил Майки за необдуманные поступки.       Майки помнил, какой слабой Эма казалась после удара битой — видимо, Кисаки нёсся на полной скорости и вложил все свои силы в попытку сломить чужую волю и разрушить жизнь невинного человека. Такемичи, застывший ещё до того, как Эму ударили по голове, не имел значения и был забыт. Тогда хрупкие руки неуверенно держались за шею Майки, а похолодевшие пальцы в любой момент были готовы разжаться и отпустить воротник окроплённой кровью кофты. Жизнь Эмы напоминала песок: она утекала слишком быстро.       Майки не заметил, как не осталось и песчинки. Всё утекло у него из рук. Он всё потерял. Потерял сестру. Навсегда.       Майки казалось, словно он подвёл Эму и убил её собственными руками. Словно он утопил её мечты о светлом будущем в крови, а та охотно поглотила их с головой, как алое море. Майки помнил, как Дракен колотил его тело, кричал про Эму и умолял его вернуть её обратно. Вернуть живой и невредимой.       В то время душа находилась в не прекращающемся ни на секунду аду. Майки не был уверен, слышал ли он вообще Дракена, который продолжал бить его по лицу и плакать. Нуждался ли он в том, чтобы слышать кого-то?       Кто «он»? Майки или Дракен? Ответа не было, да и не нужен он был. Майки это мало заботило. Губы шевелились, но смысл произнесённых слов терялся. Смысл тоже был не важен.       Лёжа на земле, Майки чувствовал пустоту. Его изнутри пожирало чудовище, и оно пребывало в агонии, выпивающей маленького непоседливого Майки до последней капли.       Так странно было вспоминать смерть Эмы сейчас, когда Дракен ушёл в мир мёртвых вслед за ней. Так странно, что в Майки больше не осталось сострадания к другим людям, а близких он вспоминал в те моменты, когда переставал чувствовать себя человеком.       Майки тонул, лелеемый безумным эго своей жестокой природы, и не думал всплывать. Во мгле ему было так хорошо, что сладко сжималось сердце. Тьма была правильной и родной, свободной и безликой.       Тьма откликалась на сотни имён, некоторые из которых очень сильно походили на имена умерших родных: Эма, Шиничиро, Кен…       Одно из имён точно складывалось в «Манджиро», в его настоящее имя, которое он хотел забыть раз и навсегда, став единым с тьмой Непобедимого Майки.       Тьма была всегда, и Майки не хотел с ней расставаться. Такемичи же был слишком добр, чтобы бросить его в одиночестве, за что платил жизнью и свободой: он доверился не тому человеку.       Совершил ошибку, из-за которой все его близкие были поглощены тьмой куда более реальной, чем эго Майки, его чёрный импульс. Такемичи собственными руками выталкивал из-за своей надёжной спины друзей и скидывал их в бездонное алое море, чьи волны благодушно их принимали.       Море под названием «Смерть».       Майки ненавидел смерть всеми фибрами души, но это не мешало ему облегчённо вжиматься в плечо Такемичи лицом и вдыхать запах дорожной пыли и крови, пачкать в ней руки и равнодушно смотреть в пустоту, словно всё гуманное в Майки безвозвратно исчезло. Он был слишком ненасытен в попытках получить человеческие эмоции: Такемичи, лишённый надежды из-за неумения делать правильный выбор, был его жертвенным агнцем.       Если обнять его очень крепко, то можно подумать, будто рядом Эма, живая и тёплая, вечно юная и ласковая Эма. Такемичи массивнее и шире в плечах, чем она, но он живой — значит, и Эма может быть жива, если позволить тьме вести мысли Майки не в то русло. Если сжать Такемичи до хруста рёбер, то можно сойти с ума окончательно и лишиться временного лекарства от сумасшествия.       Но Майки не сошёл с ума. Нет, нет… Он был в порядке. Поглаживая Такемичи по спине, он видел перед глазами Эму и дарил ей любовь, которую не успел подарить раньше. Он извинялся перед Дракеном, оставляя в живых человека, которого тот уважал.       Майки хранил Такемичи как напоминание об ошибках.       Золотые кудри стали тусклыми и ломкими, голубые глаза лишились присущего им блеска, а Майки продолжал приносить Такемичи в жертву на алтаре, возведённом во благо самого себя. Эгоистично и жестоко, но так, так приятно чувствовать, что он — это всё, что осталось у человека, внутри которого образовалась пустыня.       Так приятно знать, что кто-то ещё почувствовал ту же боль, что и Майки.       Такемичи не улыбался и не плакал, но Майки надеялся, что он тоже помнил тот день, когда умерла Эма. Его не радовал солнечный свет: иссохший и отчаявшийся вытащить Майки со дна и погружённый в чувство вины, Такемичи прятался в самый тёмный угол дома и отказывался выходить.       Он убегал от Майки, чтобы не видеть его пустые глаза. Он считал, что его бездействие превратило Майки в убийцу и монстра.       Майки испытывал нечеловеческое удовлетворение, видя чужие терзания. Когда внутреннее чудовище сыто облизывало острые клыки и скрывалось на дне алого моря, оно благосклонно давало Майки краткий миг умиротворения и тишины.       Миг, когда пустые глаза взирали на мир с равнодушием и скукой, а затем зажигались дьявольским огнём при виде крови.       Принося других людей в жертву, Майки продолжал жить.