***

Её разбудит запах кофе и свет с непривычной стороны. «Кофейная книга», М.Фрай *** В последнее время Невилл любит просыпаться по утрам от запаха свежесваренного кофе. Пожалуй, даже больше, чем засыпать в объятиях Ханны. — Вы — ужасный человек, мистер Лонгботтом, — подставляя щёку для утреннего поцелуя, ворчит Ханна, но её карие глаза смеются. Невилл всем видом изображает крайнюю степень раскаяния и мировую скорбь. — Вы — корыстный, расчётливый тип, — продолжает Ханна, пока её белые руки порхают над кофейником. — Вы спите со мной только ради того, чтобы я по утрам варила вам кофе! — Не совсем, — Невилл сокрушённо вздыхает. — Обычно к чашке кофе прилагается кусок чёрствой ватрушки... простите, миссис Лонгботтом, — вашей фирменной выпечки. А зарплата профессора Хогвартса такая крошечная, что я вынужден продавать своё юное прекрасное тело... — Молчи уже, тело, — Ханна не выдерживает первая и смеётся своим особенным мягким смехом. «Тело» покорно молчит, принимая из рук жены большую глиняную кружку. — Сливки я уже добавила. И четыре ложки сахара, как ты любишь, — Ханна закатывает глаза. — Понятия не имею, как можно пить такую гадость! — С наслаждением, — отвечает Невилл и делает большой обжигающий глоток. Ему кажется, что так и должно выглядеть счастье. Сама Ханна с недавнего времени пьёт чёрный кофе без сливок и сахара, чего никак нельзя ожидать от полной миловидной блондинки с пухлыми губками. Невилл догадывается, что дело тут не столько в подсчёте калорий, сколько в подражании бабушке. Августа Лонгботтом, несмотря на преклонные годы, держится с прежним достоинством и не признаёт никакого напитка, кроме густого крепкого эспрессо лунго. Смешно сказать, Невилл до сих пор немного её побаивается. А вот Ханна, напротив, души в ней не чает. И, что удивительно, Августа отвечает невестке взаимностью. *** Вторую чашку кофе Невилл покупает уже по пути в Мунго. Улыбчивая маггла-продавщица в кофейне чем-то неуловимо напоминает ему Ханну, но кисловатый кофе ощутимо отдаёт пластиком и жёваной бумагой. Невилл оглядывается по сторонам и, не найдя поблизости урны, рассеянно несёт стаканчик в руке и через минуту забывает о нём. На самом деле кофе ему больше не хочется, просто сегодня день посещения родителей, и Невилл изо всех сил оттягивает неприятный момент. О подарках он позаботился заранее. Коробка конфет в ярких шуршащих фантиках — для мамы; замшевый кисет с табаком — для папы; оранжевые апельсины, краснобокие яблоки, палочки корицы и ванили, бумажные пакетики со специями, ароматные масла, кусочки меха и флиса, разноцветные шёлковые лоскутки — для них обоих. «Им нужно расширять кинестетический диапазон», — однажды говорит Невиллу молодой целитель. И с тех пор Невилл — расширяет. Большей частью всё это добро оказывается в мусоре. Потому что мама с привычной безумной улыбкой насильно вкладывает в его руки странные смеси из апельсиновой кожуры, обрывков бумаги и табачных крошек. Каждый раз — разные. Каждый раз — неосознанно, рефлекторно, не узнавая. С пластиковым стаканчиком Невилл проходит в больничный парк. В честь погожего апрельского дня больных вывели на прогулку. Вот Фрэнк в неизменном кресле: ноги укутаны пледом, шея замотана шарфом. Невилл смотрит на плохо подстриженный отцовский затылок и сглатывает подступивший к горлу комок: у него самого первая седина появилась лет в двадцать, а волосы отца всё такие же тёмные, как на старой колдографии. И лицо — молодое, практически без морщин. Мама тоже не изменилась: такая же худая, большеглазая, с беззащитно-тонкими запястьями из рукавов грубого вязанного пальто. «Круцио как залог вечной юности! Осторожно: возможны душевные расстройства, — приходит Невиллу неожиданно циничная мысль. — Странно, что газетчики пока не додумались до этого заголовка». Он недоумённо вертит в руках стаканчик с остатками кофе, словно пытаясь понять, откуда тот взялся, и ставит его на край гравийной дорожки. — Останетесь на обед? — спрашивает у Невилла сиделка. Невилл кивает. «Остаться на обед» — значит поочерёдно кормить родителей с ложечки, стараясь не смотреть в их пустые глаза; вытирать с подбородков липкое фруктовое пюре, следить, чтобы не подавились, и при этом разговаривать, словно с любимыми больными детьми. *** — Почему ты не знакомишь меня со своей семьёй? — спрашивает Ханна. Они встречаются уже около года, иногда Невилл остаётся у неё ночевать, но ничего серьёзного — просто два взрослых человека проводят время вместе. Невилл до сих пор переписывается с Луной, Ханна (по её словам) всё так же влюблена в Эрни, у каждого любимая работа, дел по горло, и — внезапно — такой вопрос. Невилл мнётся, Невилл краснеет, пауза неприлично затягивается. — Понятно, — говорит Ханна. — Кофе будешь? И от её холодного, безнадёжно-тоскливого тона Невиллу становится стыдно. — Понимаешь, у меня... бабушка. — Понимаю, — Ханна силится улыбнуться. — У меня никого из родных не осталось, но я тебя понимаю. — Подожди, — Невилл хватает её за руку. — Да постой же ты! Ханна ждёт. Выясняется, что ждёт уже давно — где-то с прошлого Рождества, проведённого порознь. Или даже — со Дня Святого Валентина, в который они так и не выбрались поужинать. Ханна помнит, что Невилл — профессор в Хогвартсе и герой войны, а она — всего лишь владелица «Дырявого котла». Но Ханна ничего не может с собой поделать, и, кажется, она влюбилась. Невилл ошарашен её признанием. Он прижимает заплаканную Ханну к себе. «Ну хорошо, — говорит. — Если тебе так важно. Давай в следующий вторник. Только ты не слишком огорчайся. И не жалей меня — терпеть не могу жалость». Во вторник Невилл приводит Ханну в Мунго. — Останетесь на ужин? — спрашивает сиделка. Невилл мнётся. — Да, — отвечает за них обоих Ханна, не сводя с Алисы Лонгботтом печального взгляда. — Конечно. Она кормит родителей Невилла с ложечки. Невиллу больно смотреть, как Ханна сюсюкает с ними, как покорно открывает рот папа, как безучастно улыбается мама. Он выходит в коридор. — Что за дурацкий розыгрыш ты устроил? — холодно интересуется Августа Лонгботтом, строго глядя на внука из-под полей зелёной шляпы. — Я уже битый час тут сижу. Кто эта девочка? — Ханна. Она п-п-просила меня п-п-познакомить её с семьёй. — Невилл краснеет, чувствуя, как снова начинает заикаться. — И ты привёл её сюда? Не ко мне в дом, а именно сюда? — А что в этом такого страшного, бабушка? — внезапно взрывается Невилл. — Ханна говорит, что неравнодушна ко мне, так пусть посмотрит, с чем ей приходится связываться! Это ведь моя жизнь! С самого детства — моя! Герой, победитель Нагайны, участник битвы за Хогвартс! Все хотят приобщиться к чужой славе. Великий Гарри женат, второй по великости Рон — тоже. И меня внезапно тоже заметили, бабушка! Письма, стихи, записки в школе. Студенткам старших курсов очень нравятся трагические истории про преподавателей, не знала? — Я... я... закончила, — тихо говорит Ханна за его спиной. — Я пойду? Августа Лонгботтом поднимается со скамьи, стараясь не опираться на трость, — высокая, властная, гордая даже в этом своём старомодном платье, пахнущем нафталином. — Пойдём вместе, девочка, — произносит она. — А ты, — внуку достаётся ещё один строгий взгляд, — останешься, приведёшь себя в порядок и зайдёшь пожелать Фрэнку с Алисой спокойной ночи. Невилл обречённо кивает. Он не ожидал от себя такой гневной вспышки. Ему стыдно перед бабушкой, стыдно перед Ханной, стыдно перед сиделками и посетителями Мунго. Невилл возвращается в Хогвартс. На окне его преподавательской квартирки уже сидит бабушкина сова. В вопиллере всего четыре слова: «Женись на ней, идиот!» *** Невилл улыбается, вспоминая Ханну. И вдруг замечает, как мама сползает с кресла и на четвереньках, быстро и воровато, вжимая голову в плечи (словно ожидающая удара собака), ползёт по дорожке. Невилл впервые за всё время видит проблеск интереса на её худом, почти прозрачном лице и боится даже вдохнуть, чтобы ненароком не спугнуть внезапное чудо. — Миссис Лонгботтом! — издалека озабоченно кричит дежурная сиделка. Мама замирает, съёживается, изо всех сил стараясь занимать как можно меньше места. Невилл понимает, что громкий окрик испугал её. Он готов наложить Ступефай и Силенцио на всех сиделок в мире, только чтобы вернуть вспыхнувшую было искорку в тусклых маминых глазах. Но уже поздно. Невилл бережно поднимает маму с земли и ведёт (о нет, почти несёт!) обратно в кресло. — Что тебя заинтересовало, ма? — шепчет он ей на ухо. Прядка седых волос щекочет его губы — такая лёгкая, такая беззащитная. Мама смотрит куда-то в сторону, за плечо Невилла. Он пытается поймать направление её взгляда — и не видит ничего особенного. Дорожка, скамейки, идеально подстриженные кусты, сиделки в лимонно-жёлтых халатах... Хоть бы мелькнула какая бабочка или птичка, пёрышко, бусинка, цветок — что-то новое, необычное, выбивающееся из обычной картины. Взгляд Невилла падает на пластиковый стаканчик с недопитым утренним кофе. Сердце глухо ухает в груди. — Мама, ты хотела — это? Он поднимает стаканчик с гравия. Алиса Лонгботтом делает слабый, но отчётливый жест рукой: «дай! мне! хочу!». — Мистер Логботтом, вы не можете! — Дежурная сиделка уже рядом. — Антисанитария, грязь, кишечные заболевания! Маггловский пластик, в конце концов! — Пошла прочь! — шипит сквозь зубы Невилл. И вкладывает стаканчик в руку мамы. *** — Так всё и было? — Ханна сонно улыбается Невиллу в подмышку. — Ну, допустим, я не шипел и даже не очень ругался. Но попытался в точности повторить интонацию нашего профессора зельеварения, помнишь такого? — Мерзкого сутулого типа, который всё время к тебе придирался? — Нет, героя Второй Магической. — Неважно. — Ханна тихонько смеётся. — Расскажи, что было дальше с мамой? — Мы варили кофе. Вернее, она мне варила, — Невилл кашляет, пытаясь справиться с подступившим к горлу комком. — Я насыпал ей в стаканчик песка, долил воды, покрошил травинок. А она сидела и мешала всё это какой-то веточкой. — Она узнала тебя? — Вряд ли. Видимо, вспомнила что-то незначительное или проснулась мышечная память, не знаю, — Невилл целует Ханну в пушистую макушку. — Давай спать! *** — Так вы поможете мне? Ханна может быть настойчивой, когда того хочет, и Августа Лонгботтом страдальчески морщится. Из-за проклятой апрельской сырости у неё разыгрался ревматизм, она не спала полночи, глотала зелья пополам с маггловскими обезболивающими, а верная домовушка натирала ей спину согревающей мазью. — Ты уверена, девочка? — Нет, но я хочу попробовать. Пожалуйста! — Хорошо. — Августа Лонгботтом приподымается с кушетки. — Тогда я прямо сейчас пошлю сову. *** В Мунго они выбираются на следующий день. У Ханны за плечами небольшой тряпичный рюкзак, в котором что-то таинственно шуршит, звякает и громыхает. Августа Лонгботтом скептически молчит. В больничном парке нет никого постороннего. Только Алиса и Фрэнк. Небо затянуто серыми тучами. Глупо было надеяться на два солнечных дня подряд. Ханна расстилает на траве толстый плед, усаживает на него Алису, подпирает ей спину подушками. — Смотрите, что я вам принесла! Августа Лонгботтом опирается на спинку кресла Фрэнка — то ли чтобы создать невидимую связь с сыном, то ли ей просто тяжело стоять без поддержки. А Ханна достаёт из рюкзака старую медную джезву, покрытую кофейной патиной, пакетики с разными сортами кофе и специями, небольшую газовую горелку и бутылку с водой. Алиса безучастно улыбается в пустоту. — Да вы только потрогайте! — говорит Ханна, протягивая ей джезву. Тонкие пальцы Алисы рефлекторно сжимаются. И вдруг, оживая, начинают водить по переплетению узоров на округлом медном боку — сначала неуверенно и робко, а потом всё быстрее и настойчивее, словно перебирая невидимые чётки. Ханна бросает в сторону Августы Лонгботтом торжествующий взгляд и поджигает горелку. — Сварите мне кофе, Алиса. Пожалуйста. *** — Лисёнок, свари мне кофе! Я скоро выхожу! — кричит Фрэнк из душа, пытаясь перекричать шум воды. В приоткрытое кухонное окно врывается свежий весенний ветер, шевеля бахромой зелёных занавесок, снаружи на подоконнике оглушительно чирикают воробьи. Алиса подкручивает ручку маггловского радиоприёмника в надежде поймать какую-нибудь музыкальную волну. Сегодня они обязательно пойдут гулять. Грех упускать такую хорошую погоду. К тому же Фрэнк давно обещал показать ей настоящий Лондон. Они будут бродить по набережной Темзы в расстёгнутых нараспашку пальто, есть мороженое, держаться за руки и в конце концов зайдут на дневной сеанс какой-нибудь романтической комедии. Просто потому, что война окончена. Несколько дней назад закончилось последнее заседание Визенгамота, а значит, можно забрать сына от бабушки и возвращаться домой. Алиса встаёт на цыпочки, чтобы снять с верхней полки старую кофейную джезву, и внезапно понимает, что будет скучать по этой маленькой квартирке в маггловском районе Лондона. Они так хорошо устроились здесь. Старенький радиоприёмник хрипит, пытаясь справиться с первыми нотами песни группы Doors: This is the end, Beautiful friend. This is the end. My only friend, the end. (Это конец, Милый друг. Это конец. Мой единственный друг, конец.) Когда-то эта песня казалась Алисе слишком мрачной, но сейчас она делает погромче и ставит джезву на огонь. Во входную дверь кто-то настойчиво звонит. — Фрэнк! Ты уже оделся? Открой! — кричит Алиса через плечо. — Не то у меня опять убежит кофе! — Даже любимую жену поцеловать не дадут, — ворчит Фрэнк, обнимая жену сзади за талию. Его широкие тёплые ладони словно невзначай ложатся на её грудь. — Давай притворимся, будто нас нет дома? — Перестань, — смеётся Алиса. — У меня убежит кофе. Это, видимо, у соседки-магглы опять закончилась соль. Или сахар. Или спички. — Никакой аврорской зарплаты не хватит, чтобы раздавать соседкам нужные в хозяйстве вещи. — Фрэнк быстро целует её в шею. — Запомни, на чём мы закончили. Я сейчас спроважу её по-быстрому и вернусь. The killer awoke before dawn, he put his boots on He took a face from the ancient gallery And he walked on down the hall He went into the room... (Убийца проснулся до рассвета, надел свои сапоги Он взял маску из старинной галереи И он шел по коридору Он зашел в комнату...) — Надрывается радиоприёмник. Кофейная крепкая пена поднимается к самым краям джезвы. Алиса гасит плиту, бросает в кофе разломанную палочку корицы. — Лисёнок, — глухим голосом произносит за её спиной Фрэнк. Она оборачивается, ещё не чувствуя опасности. Сначала она видит его разбитые в кровь губы, потом замечает двоих мужчин, крепко держащих Фрэнка. И третьего — до боли знакомого, которого часто встречала в Аврорате и Министерстве магии. Рука Алисы — аврора со стажем, боевого мага, которого неожиданно застали врасплох, — молниеносно ныряет в карман легкомысленного домашнего халатика. Только бы успеть выхватить палочку! — Конфундус! — мгновенно произносит третий. Из-за его плеча плавно выныривает гибкая брюнетка. — Круцио! И Алиса понимает: не успела. This is the end Beautiful friend This is the end My only friend, the end. Задетая локтем джезва падает на пол, горячий кофе расплёскивается по линолеуму, густой и пряный запах корицы плывёт в воздухе. Последнее, что видит Алиса, оставаясь в сознании перед новой вспышкой невыносимой мучительной боли, — это склонившееся над ней жестокое и безумное лицо Беллатрикс Лестрейндж. *** Ханна рыдает взахлёб. — Поехали домой! — Августа Лонгботтом расстроена не меньше, но у неё хватает такта промолчать. — Это должно было получиться! — Зубы Ханны выбивают немыслимую дробь о край стакана с водой, который принесла сердобольная сиделка Мунго. — В какой-то момент я даже поверила, что получится! Алиса всё так же сидит на пледе, раскачиваясь из стороны в сторону. Опрокинутая джезва лежит рядом, кофе разлился по траве, впитался в землю. Пахнет корицей. — Сейчас здесь всё уберут, — строго говорит Августа Лонгботтом. — Не стоит говорить об этом Невиллу — бедный мальчик только расстроится. Она приобнимает Ханну за плечи и ведёт в сторону корпуса Мунго. — Но Алиса так любила кофе! — восклицает Ханна, не делая, впрочем, попытки сопротивляться. — В газетах писали, что в тот день, когда... — Она запинается. — Их нашли на кухне в аврорской квартире. И везде был разлит кофе. Кофе и кровь. — Думаю, она предпочла бы не вспоминать. Столько лет прошло. Вы с Невиллом тогда были совсем ещё малышами. *** Алиса всё ещё качается, обхватив себя руками. — Это конец. Милый друг, это конец, — тихонько бубнит она под нос. Потом, воровато оглянувшись по сторонам, она хватает джезву и прячет за пазуху. С наслаждением облизывает кофейную гущу с пальцев. — Где мой муж? — неожиданно ясным голосом спрашивает у подошедшей сиделки. — Я должна сварить ему кофе. И луч апрельского солнца, пробившийся сквозь тучи и время, запутывается в её седых волосах.