Часть 7

Машина глухо тряслась на дороге, металлический кузов периодически отзывался короткими ударами, и от этого звука становилось только напряжённее, потому что внутри и без того было слишком тихо. Эта тишина не была спокойной — она была тяжёлой, давящей, такой, в которой каждый уже понимает, что всё зашло куда-то не туда, но никто не хочет первым это озвучить. Лёша, как обычно, не выдержал первым. Он поёрзал на сидении, провёл рукой по лицу и усмехнулся, пытаясь вернуть себе привычную лёгкость: — Да вы чего такие лица сделали, как будто нас уже расстреливать везут, серьёзно? Расслабьтесь, сейчас привезут, пожурят, максимум пару часов подержат и выкинут, скажут «больше так не делайте», и всё, свободны. Соня медленно повернула к нему голову и посмотрела так спокойно, что от этого спокойствия становилось только хуже. — Нам бы сначала эти пару часов пережить, — тихо сказала она. В её голосе не было ни шутки, ни паники — только сухая констатация. Лёша фыркнул, но уже не так уверенно: — Да ладно тебе, не будут же нас тут бить… Паша, не глядя на него, тихо, но жёстко сказал: — Будут не только бить. За то, что у нас нашли, нас могут и расстрелять. Лёша сначала хмыкнул, будто хотел отмахнуться, но потом поймал взгляд Сони — холодный, тяжёлый, без намёка на игру — и резко замолчал, отвернувшись к окну. Дальше ехали молча. Их быстро провели по коридорам и так же быстро закинули в камеру, захлопнув за спиной дверь. Внутри пахло сыростью и чем-то металлическим, от чего неприятно першило в горле. Паша сразу начал ходить из стороны в сторону, будто пытался хоть так выпустить напряжение, Лёша сел на лавку и уставился в пол, а Игорь, как и раньше, продолжал бормотать что-то себе под нос, иногда переходя на шёпот, иногда резко повышая голос. — Он меня подставил… всё из-за неё… это всё она… — тихо говорил он, глядя в одну точку. — Да заткнись ты уже… — пробормотал Лёша, но без злости, скорее устало. Соня сидела отдельно, спиной к стене, и молчала, наблюдая за всеми, будто держала в голове картину целиком, не позволяя себе расслабиться ни на секунду. Полчаса тянулись бесконечно долго, и когда дверь наконец резко открылась, все одновременно подняли головы. В камеру вошли несколько милиционеров. А за ними — он. Соня узнала его сразу. Тот самый мужчина из парка. Сергей. Но теперь в нём не было ничего от того спокойного человека — перед ними стоял офицер, жёсткий, собранный, с холодным взглядом. Она никак этого не показала. Он коротко осмотрел всех и резко сказал: — Встали. Ребята переглянулись, но подчинились. Он достал камеру и быстро сделал несколько снимков, почти не задерживаясь ни на ком, а потом, уже разворачиваясь к выходу, бросил: — Эту ко мне на допрос. И указал на Соню. Милиционеры шагнули к ней, но она резко поднялась сама и, вырвав руку, спокойно сказала: — Я сама пойду. В её голосе было столько уверенности, что её просто вывели без лишних слов. Коридоры становились всё уже и холоднее, пока её не привели в подвальное помещение, где воздух был тяжёлым и влажным. В комнате стояли только стол и металлический стул с ремнями, и вся эта обстановка говорила сама за себя. Соня села, не задавая вопросов. Через пару минут дверь открылась, и вошёл Костенко. Он закрыл за собой дверь, медленно подошёл и остановился напротив, несколько секунд просто глядя на неё. — Кто ты такая? — спросил он наконец. — Откуда? Что вы здесь делаете? Соня чуть склонила голову и спокойно ответила: — Если я тебе расскажу, ты всё равно не поверишь. А если вдруг поверишь — это слишком сильно испортит твою картину идеального СССР. На секунду повисла тишина. И именно эта спокойная уверенность вывела его из себя. Он резко развернулся и вышел. Через минуту вернулся уже с врачом. — Привязать, — коротко сказал он. Он сам зафиксировал ремни на её руках, и Соня даже не попыталась сопротивляться, продолжая смотреть на него так, будто всё происходящее её не касается. — Вколите тиопентал натрия, — сказал он врачу. — Она может не выдержать, — тихо ответил тот. Соня вдруг усмехнулась: — Сывороткой правды меня ещё не пугали. Даже интересно, что из этого выйдет. Врач замялся, но всё же сделал укол. Через несколько секунд дыхание Сони стало тяжелее, взгляд — чуть расфокусированным, но она всё ещё держалась. — Выйдите, — сказал Костенко. Когда дверь закрылась, он сел напротив. — Имя. — София… Мадышева… — Возраст. — Двадцать шесть… — Что ты знаешь об аварии на Чернобыльской АЭС? Она сделала медленный вдох. — Взрыв… произойдёт… двадцать шестого апреля… в час двадцать три… ночи… Он замер. — Кто её взорвёт? — Никто… она взорвётся сама… во время испытаний… В этот момент в дверь постучали. Костенко раздражённо открыл. — Товарищ, на выезде из города задержали двоих мужчин, один работает на станции, и троих подростков, — быстро сказал милиционер. На лице Костенко появилась холодная, едва заметная улыбка. Он повернулся к Соне: — Красивая ты… С твоей хваткой я думаю ты добилась бы многого.Жаль погубила себя тем, что предала Родину В камере Паша резко поднял голову, когда из коридора послышался знакомый голос. — Паша! — Аня?! — он вскочил. — Нас куда-то ведут! — крикнула она. Лёша тоже поднялся: — Эй! Куда их?! Но ответа не последовало. И буквально через несколько минут всё исчезло. Резко. Без предупреждения. Они снова оказались в 2013. А в 1986 году Костенко только закончил разговор с начальством, спокойно докладывая, что диверсанты задержаны, когда в дверь постучали. — Войдите. Милиционер выглядел растерянным. — Товарищ… подростки… пропали из камер. Костенко медленно повернулся. — В смысле пропали? Он сам пошёл проверять. Открыл дверь. И увидел, что внутри остались только двое мужчин. А подростков не было. Как будто их никогда там и не было.