Глава IV. Первые трещины.

Шелест переворачиваемых страниц в классе обычно напоминал Миён шум сухого прибоя — монотонный, усыпляющий, правильный. Учитель, чей голос давно превратился в фоновый шум школьных будней, привычно скомандовал: — Итак, открываем учебники, параграф четырнадцать. Подготавливаем тетради, тема сложная, вникните сразу. Миён послушно потянулась к сумке, но её движения замерли на полпути. Мир, до этого казавшийся идеально выверенным механизмом, вдруг дал сбой. Место по левую руку от неё пустовало. Стул был небрежно задвинут, а полированная поверхность парты отражала лишь холодный свет люминесцентных ламп. «Хозяйка» этого места не пришла. Для Кан Миён этот день с самого утра был пропитан липким чувством тревоги. Ей не хватало привычного, почти физически ощутимого взгляда, который Хаын обычно вперивала в её профиль, словно пытаясь прожечь дыру в аккуратно уложенных волосах. Не хватало едких, но странно живых шуток. И больше всего — случайного, мимолетного касания пальцев к плечу, которое всегда заставляло Миён внутренне подтянуться. «Написала бы хоть...» — горькая мысль промелькнула и исчезла, не найдя ответа. Утро тянулось бесконечно. Урок сменялся обедом, обед — тестом. Миён пыталась заполнить образовавшуюся внутри пустоту привычной рутиной, убеждая себя, что тишина — это именно то, чего она всегда хотела. Но тишина в частной школе «Сонгвон» никогда не была доброй. Она всегда была предвестником бури. Во время большой перемены, когда класс наполнился гулом голосов, Миён сидела за партой, уставившись в конспекты. Однако её внимание невольно переключилось на шепот за спиной. Там собралась та самая компания «золотых деток», от которых Хаын, по слухам, недавно отдалилась. — Слышали? Хаын сегодня в отключке, — раздался резкий, как щелчок кнута, голос Ли Саран. — Говорят, пошла махать кулаками с парнями из технического лицея. Совсем страх потеряла. — Да ладно? — подхватила другая. — Она же обычно только девчонок за волосы таскала. Решила сменить весовую категорию? — Хах, видимо, её пятая точка соскучилась по приключениям. Или она просто ищет, обо что еще почесать свои костяшки. Миён почувствовала, как ручка в её пальцах дрогнула. Сердце отозвалось тупой, ноющей болью. «Драка? С парнями? Она действительно... настолько безрассудна?» Мысли роились, мешая дышать. Миён изо всех сил старалась игнорировать этот ядовитый треп, пока Саран не произнесла следующую фразу, сочащуюся приторной гнилью: — Ставлю пятьдесят тысяч вон на то, что она пошла туда не только драться. Вряд ли одна девчонка устоит, когда их несколько. Вы же знаете Хаын... она любит, когда «пожестче». Грохот упавших книг разорвал сплетни на куски. Миён вскочила так резко, что стул едва не перевернулся. Её лицо было бледным, а глаза, обычно спокойные и кроткие, горели холодным, яростным пламенем. Она смотрела прямо на Ли Саран — девушку, которая считала, что статус её родителей дает ей право распоряжаться чужой честью. — Слушай, Саран. Не много ли ты на себя берешь? — голос Миён дрожал, но не от страха, а от едва сдерживаемого гнева. — Чё? Это ты мне сейчас вякнула? — Саран медленно поднялась, её лицо исказилось в презрительной гримасе. — Тебе. Может, пора остепениться? Тебе не стыдно нести такую грязь о человеке, за которого ты еще месяц назад цеплялась обеими руками, лишь бы казаться круче? В классе воцарилась мертвая, звенящая тишина. Все замерли, наблюдая за столкновением «тихони» и «королевы». Саран сделала паузу, и в её глазах вдруг вспыхнул опасный, азартный огонек. Её губы растянулись в торжествующей усмешке. — О-о-о, посмотрите-ка на неё. Наша праведница подала голос. Или погодите-ка... — Саран сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — Вы с Хаын что, парочка? Эй, ребят, вы посмотрите на неё! Они же постоянно таскаются вместе, как приклеенные. — Что ты несешь?.. — выдохнула Миён. — Да ладно тебе, не строй невинность. По вам же всё видно. Фу, я так и знала, что Хаын привезла эту херню из Америки. Заразила тебя своей ненормальностью? Интересно, а вы уже успели трах... Звонкий удар. Ладонь Миён наотмашь встретилась со щекой Саран. Звук пощечины эхом отразился от стен. На мгновение время замерло: Миён смотрела на свои дрожащие пальцы, осознавая, что только что совершила нечто непоправимое. Но осознание пришло слишком поздно. Саран, чье лицо за считанные секунды налилось багровым цветом, издала гортанный рык и бросилась вперед. Они рухнули на пол. Миён почувствовала жесткий удар лопатками о паркет, а в следующую секунду Саран уже сидела сверху, нанося беспорядочные, тяжелые удары по лицу и плечам. Миён не сдавалась — инстинкт самосохранения, дремавший глубоко внутри, проснулся. Она вцеплялась в волосы противницы, отбивалась ногами, царапалась. Это была не «красивая» девичья ссора. Это была грязная, жестокая бойня. В какой-то момент Саран, окончательно потеряв рассудок от ярости, нащупала в кармане канцелярский нож. Щелчок лезвия утонул в общем шуме. Одним резким, безумным движением она полоснула лезвием по щеке Миён. Тонкая, обжигающая линия. Миён до крови прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать. Саран замерла, глядя на то, как по бледной коже её соперницы стекает первая капля крови. И в этот момент на её лице отразилось нечто пугающее — не ужас, а странное, извращенное наслаждение. Её это не просто забавляло — её это возбуждало. Драку прекратили только тогда, когда в класс ворвался учитель, привлеченный криками учениц. Вечер того же дня в полицейском участке казался дурным сном. Запах дешевого кофе, пыльных папок и холодный свет ламп. Мать Саран металась по коридору, выкрикивая угрозы о судах и компенсациях, демонстративно игнорируя тот факт, что её дочь использовала оружие. Госпожа Кан Ноуль, мать Миён, стояла напротив. Она была воплощением ледяного спокойствия, которое пугало сильнее любого крика. Она не спорила. Она лишь тяжело дышала, раз за разом извиняясь перед семьей Саран за «неподобающее поведение» своей дочери. Когда чековая книжка была закрыта и деньги за «моральный ущерб» выплачены, конфликт был официально уречен. Но для Миён всё только начиналось. На парковке у участка ночной воздух обжег легкие. Миён, чье лицо горело от боли под наспех наложенным пластырем, попыталась заговорить. — Мам, я... Удар пришел мгновенно. Тяжелая ладонь матери приземлилась точно на раненую щеку. Миён пошатнулась, в глазах потемнело. — Мам, прости, — прошептала она, глотая слезы. Второй удар сбил её с ног. Госпожа Кан продолжала бить — методично, холодно, без единого слова, пока Миён не свернулась калачиком на асфальте, пытаясь закрыть лицо руками. Из носа потекла кровь, пачкая дорогую школьную форму. — Я же просила тебя только об одном, Кан Миён. Учиться, — голос матери звучал так безразлично, словно она говорила о погоде. — Разве так трудно не быть обузой для семьи? Ты хоть понимаешь, сколько связей мне пришлось задействовать, чтобы это не попало в отчеты? Миён дрожала. Каждый звук голоса матери заставлял её сжиматься сильнее. — Быстро в машину. Дома помощи не было. В огромном особняке, полном слуг и антиквариата, Миён чувствовала себя призраком. Она сама, дрожащими руками, обрабатывала порезы и синяки в ванной, глядя в зеркало на свое изуродованное лицо. Богатство её семьи было лишь золотой клеткой, которая не могла защитить от монстров внутри. На следующее утро Миён вошла в класс, похожая на фарфоровую куклу, которую склеили по кусочкам. Пластыри на щеке, на костяшках пальцев, бинты на предплечьях. Она шла, глядя прямо перед собой, игнорируя шепотки, которые теперь стали в разы громче. Сев за парту, она замерла. Хаын была там. Она сидела на своем месте, живая, целая, лишь на скуле виднелась небольшая ссадина. При виде неё на истерзанном лице Миён промелькнула слабая, почти призрачная улыбка. — Хаын... — тихо позвала она. Хаын обернулась. Секундное замешательство на её лице сменилось дикой, необузданной яростью, смешанной с животным испугом. Она вскочила, сгребла Миён за руку и, не обращая внимания на учителя, потащила её из класса. Они оказались в пустом спортзале. Воздух здесь пах резиной и тишиной. Хаын резко развернула Миён к себе, её руки — обычно грубые и уверенные — теперь дрожали, когда она едва касалась кончиками пальцев пластыря на щеке подруги. — Кто? — выдохнула Хаын. Её голос сорвался на хрип. — Какая сволочь это сделала? Кто посмел тронуть тебя, Миён? — Хаын, тише... всё хорошо, правда... — «Всё хорошо»?! — закричала Хаын, теряя контроль. Она обхватила лицо Миён ладонями, заставляя смотреть себе в глаза. — Ты посмотри на себя! Тебя живого места нет! Этот порез... тебя полоснули ножом? Говори мне имя! Сейчас же! — Хаын, постой... — Я убью её! Я клянусь, я сотру её в порошок! Это Ли Саран? Отвечай! Миён закричала в ответ, пытаясь пробиться сквозь пелену гнева подруги: — Хаын! Та замерла. Тяжелое дыхание Хаын постепенно выравнивалось, она вглядывалась в глаза Миён и видела в них бездонную, выжженную грусть. Но даже сквозь эту боль Миён продолжала улыбаться своей привычной, кроткой улыбкой. — Всё нормально. Я... я сама виновата. Сама полезла, — Миён отвела взгляд, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Не нужно из-за этого беспокоиться... — Это Ли Саран? — повторила Хаын. В её голосе больше не было крика. Теперь там была мертвая, свинцовая тяжесть. — Я спрашиваю в последний раз: это сделала она? Миён промолчала, и это молчание было громче любого крика. — Я её убью... я... — Хаын сжала кулаки. — А сама ты где была? — неожиданно перебила Миён, коснувшись её ладони. — Я так переживала... я думала, с тобой что-то случилось... Первый всхлип разорвал тишину. Слёзы, которые Миён так долго сдерживала, потекли по щекам, обжигая рану. — Почему ты не написала?.. Для чего телефон придуман?.. — Миён уже откровенно плакала, закрывая лицо руками. Её тело содрогалось от рыданий. Хаын замерла. Она впервые видела, как кто-то плачет из-за неё. Наблюдая за этим отчаянием, за этими всхлипами, Хаын почувствовала, как её собственное сердце сжимается от боли, но где-то в глубине души вспыхнуло торжество. Эмоции были слишком яркими. На её губах появилась легкая, почти незаметная улыбка. «Значит... она заинтересована мной так же сильно», — пронеслось в её голове. Хаын сделала шаг вперед и крепко обняла Миён. Она поглаживала её по волосам, шепча слова утешения, но её глаза сияли. На душе у Хаын было абсолютное, дикое счастье. Она нашла свою слабость. И эта слабость теперь полностью принадлежала ей.