Часть 2

      Пробуждение навсегда останется самым худшим моментом.       В первые секунды сознание еще пыталось подсунуть ему фантомные ощущения: легкость в шее, привычный зуд в мышцах после тренировки, прохладу простыней на свободных руках. Но стоило Максу сделать первый осознанный вдох, как реальность ударила под дых. «А... точно...» — глупое осознание пришло резко, как кирпич упавший на голову. Боль тоже.       Это не было открытием. Скорее возвращением в тюрьму. Он медленно опустил взгляд. Руки всё так же лежали на подушках — два неподвижных монумента его собственной глупости, закованные в сталь и хлопок. Спицы аппарата Илизарова за ночь будто еще глубже въелись в кость, и места проколов пульсировали в такт сердцебиению.       Ему вовсе не нужно было рассматривать их, чтобы знать, как они выглядят, ведь это был его единственный вид за вчерашний день. Он уже выучил каждую запекшуюся каплю лимфы у основания металла, каждый синюшный отек на костяшках. Ему просто было... мерзко. Мерзко от того, что эти куски мяса и железа технически всё еще были частью его самого. Макс попытался сглотнуть. Горло, исцарапанное трубкой, отозвалось привычной наждачной резью.       «Вода».       Он не стал даже пытаться дотянуться. Глупо. Он уже пробовал вчера, и всё закончилось только бесполезной вспышкой боли в плече и осознанием собственной никчемности. Он просто лежал и ждал. Это было самым противным — превратиться в существо, которое просто ждет, пока его обслужат.       Дверь открылась точно по расписанию. Омар зашел с тем же непроницаемым лицом, которое Макс начинал ненавидеть.       — Доброе утро, мистер Ферстаппен. Как спалось?              Макс промолчал. Вопрос был риторическим и бессмысленным. Омар, не дожидаясь ответа, привычно взял стакан, вставил трубочку и подошел к кровати.       Максу было противно жить. Ему казалось, что от него пахнет больницей, потом и бессилием. Он видел свои руки — чемпионские руки, которые теперь даже не могли удержать триста миллилитров пластика. Когда трубочка коснулась его губ, Макс почувствовал, как внутри него всё сжалось.       Он пил жадно, по-детски причмокивая, потому что корсет не позволял нормально обхватить губами пластик. Омар терпеливо держал стакан, его рука была неподвижна, как штатив.       Когда вода закончилась, Макс отвернул голову настолько, насколько позволял пластик на шее.       — Еще? — так же безэмоционально спросил Омар.       — Нет, — хрипло бросил Макс. Он чувствовал себя как младенец, который не мог ничего без своей матери. Забавно что его мать сейчас была высоким мужчиной с среднеазиатской внешностью. Эта мысль слегка рассмешила Макса, и уголки его губ дрогнули в улыбке.       — Хорошо. Нужно взять кровь и мочу на анализы. И еще пару процедур. Потом — обработка спиц.       Макс закрыл глаза. Ему было противно от этого липкого, всепоглощающего отсутствия приватности. Его тело больше не принадлежало ему, а всем кроме себя: Омару, медсестрам, лаборантам и этим стальным стержням, которые теперь решали, сможет ли он сегодня поспать или будет считать секунды до следующего укола обезболивающего.       Он почувствовал, как Омар начал поправлять одеяло у него в ногах, и Максу захотелось закричать от бессилия. Но он лишь плотнее сжал губы, глядя в потолок.       «День второй», — зафиксировал он. — «Всё еще жив... К сожалению».

***

      Первой пришла лаборантка — молодая девушка, которая старалась не смотреть ему в глаза. Она привычным движением разложила на передвижном столике шприцы и вакуумные пробирки. Макс молча наблюдал за её руками.       — Мистер Ферстаппен, мне нужно взять кровь из левой руки, — тихо сказала она. Макс лишь едва заметно кивнул. Левая рука лежала на подушке, опухшая и неподвижная. Когда она начала затягивать жгут выше локтя, стальные спицы аппарата Илизарова чуть сместили натянутую кожу. Макс поморщился. Здравый смысл подсказывал, что это просто игла, ерунда по сравнению с аварией, но «осадочек» от того, что его тело тыкают, как подушечку для иголок, никуда не исчезал.       — Вены ушли, — пробормотала девушка, прощупывая его исколотый сгиб локтя. — Придется брать из кисти.       Она осторожно повернула его руку. Макс почувствовал, как металл внутри костей отозвался тупой, ноющей вибрацией. Игла вошла под кожу где-то между двумя болтами аппарата. Он смотрел, как темно-красная, почти черная кровь медленно заполняет прозрачную пластиковую емкость.       «Моё топливо», — подумал он с горькой иронией. — «Слишком медленно выкачивают. Пит-стоп затянулся».

***

      Затем последовала транспортировка. В палату зашли двое рослых санитаров с каталкой.       — Перекладываем на счет три, — скомандовал Омар.       Макс сжал зубы. Он знал, что сейчас будет больно. Когда шестеро рук подхватили его под спину, бедра и плечи, мир на мгновение потерял опору. В момент переноса аппараты Илизарова на руках, обладавшие собственной, немалой массой, качнулись по инерции.       — Б-блять… — вырвалось у него сквозь плотно сжатые губы.       Боль была не острой, а какой-то глубокой, костной. Казалось, что спицы внутри запястий на мгновение превратились в раскаленные сверла. Когда его тело коснулось жесткой поверхности каталки, Макс несколько секунд просто тяжело дышал, глядя в пролетающие над головой лампы коридора.       Его везли по госпиталю. Кондиционированный воздух коридоров казался ледяным после душной палаты. Мимо проходили люди, слышался шепот, писк оборудования. Макс чувствовал себя экспонатом, который перевозят из одного зала музея в другой. В кабинете рентгена его снова двигали, прося «замереть».       — Макс, постарайтесь не дышать, — раздался голос врача из-за толстого стекла. «Я и так почти не дышу», — подумал он, глядя на массивный аппарат, зависший над его грудной клеткой и руками.       Ему казалось, что рентгеновские лучи видят не только его раздробленные кости, но и всю ту пустоту, которая образовалась внутри него на месте былых амбиций. На мониторе, который он случайно увидел краем глаза, его руки выглядели как детали какого-то кошмарного киборга: белые тени костей, перечеркнутые идеально прямыми, черными линиями стальных стержней.       Когда его привезли обратно и снова перегрузили на кровать, Макс чувствовал себя так, будто пробежал марафон. Его тело ныло, места входа спиц пульсировали огнем, а в голове стоял гул от бесконечных медицинских терминов, которыми перебрасывались врачи. Омар подошел, чтобы поправить подушки под его локтями.

***

      После рентгена, когда Макса вернули в палату и осторожно «сгрузили» на кровать, он надеялся на передышку. Но у медицинского протокола не было пауз. Омар подошел к кровати, и в его руках Макс заметил стерильный пластиковый контейнер. Внутри всё похолодело. Макс прекрасно знал, что это значит.       — Нам нужно собрать анализ мочи, мистер Ферстаппен, — ровным, будничным тоном произнес медбрат.       Макс закрыл глаза и сжал зубы так, что челюсть под корсетом отозвалась тупой болью. Здравомыслие, которое он так старательно культивировал всё утро, дало трещину. Противно было не от самой процедуры, а от того, что в его двадцать восемь лет он не мог даже справить нужду в одиночестве. Его приватность была растоптана стерильными перчатками. Омар действовал быстро и профессионально, но для Макса каждая секунда длилась вечность. Он чувствовал, как медбрат откидывает край одеяла, как холодный воздух касается его кожи, лишая последней защиты.       — Постарайтесь расслабиться, — голос Омара звучал так же отстраненно, как голос инженера, обсуждающего давление в шинах.       Макс уставился в потолок. Он считал перфорированные дырочки на потолочной плитке. Одна, две, десять, сорок... Он пытался абстрагироваться, уйти вглубь себя, представить, что это происходит не с ним. Что он — просто неподвижный манекен в краш-тесте. Но тепло чужих рук и металлический холод медицинского судна или контейнера возвращали его в реальность с беспощадностью отбойного молотка.       Это было низко, жалко, мерзко. Макс Ферстаппен, который заставлял миллионы людей замирать у экранов, сейчас лежал, беспомощно глядя в потолок, пока посторонний мужчина помогал ему сделать то, что любой ребенок делает сам.       Когда всё закончилось и Омар, аккуратно закрутив крышку контейнера, привел его одежду в порядок и укрыл одеялом, Макс почувствовал не облегчение, а липкое, удушливое разочарование.       — Я закончил. Отдохните десять минут, — Омар вышел, унося с собой частицу его биологического унижения.       Макс остался один. В палате пахло антисептиком и чем-то еще — специфическим запахом бессилия. Он чувствовал себя грязным, несмотря на то, что его кожа была протерта спиртом.

***

      После того как дверь за Омаром, уносящим контейнер, закрылась внутри что-то тихо щелкнуло, и сознание, не выдержав перегрузки стыдом, просто отсоединилось от тела.       Взгляд замер на одной точке на стене, где тень от штатива капельницы пересекалась с солнечным бликом. Макс перестал быть Ферстаппеном, мужчиной, гонщиком, сыном, отцом. Он превратился в неодушевленный объект.       Его честь, гордость, самолюбие — всё то, что он выстраивал годами, победа за победой, — теперь казались выброшенными в мусор. Пустыми словами, которые не имели никакого значения здесь, в этой кровати.       Когда Омар вернулся с тазом теплой воды и полотенцами, Макс даже не моргнул. Он позволил медбрату расстегнуть на себе больничную рубашку, позволил обтирать свою грудь и живот влажной тканью. Он снова стал куклой, шарнирным телом, которое послушно приподнимали, переворачивали на бок и протирали складки кожи.       Его кормили так же. Омар подносил ложку с какой-то кашей к его губам, и Макс послушно открывал рот. Он даже не чувствовал вкуса или текстуры. Он просто выполнял механическую функцию поглощения топлива. Еда текла внутрь, как масло в двигатель, не вызывая ни удовольствия, ни отвращения. В его голове была только белая, стерильная пустота.

***

      Пробуждение наступило резко.       — Сейчас будет больно, Макс. Мне нужно очистить места входа спиц, — голос Омара прорезал вату в ушах.       Медбрат взял флакон со спиртовым антисептиком и длинный пинцет с ватным тампоном. Как только первая капля жидкости коснулась воспаленной плоти у запястья, транс лопнул.       — А-ах... — Макс резко втянул воздух сквозь зубы.       Холодное жжение мгновенно превратилось в кипяток. Спирт попал в открытые раны вокруг металла, и нервные окончания, дремавшие до этого момента, взорвались миллионами искр. Омар не останавливался. Он начал аккуратно, но настойчиво отчищать засохшие корки лимфы, которые «приварили» кожу к стальным стержням.       Макс почувствовал, как спицы буквально скребут по кости внутри. Каждое движение пинцета отдавалось в зубах. Боль была такой реальной, такой острой, что она вытолкнула его из небытия обратно в реальность.       — Твою мать... — прохрипел он, и его пальцы — те самые неподвижные сосики — непроизвольно дернулись в судороге.       — Дышите, — сухо бросил Омар, накладывая свежие салфетки.       Началась перебинтовка. Омар ловко обматывал стерильный бинт вокруг колец аппарата, стягивая марлю так плотно, чтобы она удерживала салфетки на месте. С каждым туром бинта Макс чувствовал, как его руки снова заковывают в броню.       Боль вернула ему осознание собственного «я». Когда Омар закончил и закрепил край бинта пластырем, Макс тяжело дышал, его лоб был залит холодным потом, а в глазах снова появился тот самый знакомый огонь. Злой, колючий, но живой.       — Всё, — Омар убрал лоток с окровавленными бинтами. — Приходите в себя. Через час ЛФК.       Макс посмотрел на свои заново перебинтованные руки. Они пульсировали в такт сердцу, напоминая о том, что за каждый миллиметр свободы ему придется платить такой болью.

***

      В короткие перерывы, когда Омар уходил, а тишина палаты переставала казаться враждебной, Макс выбирал не думать. Совсем. Он научился этому приему еще в картинге, когда нужно было ждать часами под дождем, но здесь масштаб был иным. Он осознанно «выключал свет» в своей голове, запрещая себе анализировать вчерашние слова отца, завтрашний полет или сегодняшнее унижение.       Психика, измотанная болью и стыдом, требовала этой стерильной паузы. Он просто смотрел на пылинки, танцующие в луче света, или прислушивался к мерному гулу кондиционера, превращаясь в чистый слух и зрение. Никаких прогнозов, никаких воспоминаний о скорости, никаких планов. Любая попытка заглянуть в будущее вызывала тупую, пульсирующую боль в висках. Пустота была его единственным безопасным убежищем. В ней он был никем. И в этом «никто» было гораздо больше покоя, чем в Максе Ферстаппене.

***

      Тишина, в которой Макс так старательно прятал свое сознание, была разбита вдребезги коротким, властным стуком. Дверь распахнулась, впустив в палату сквозняк и запах стерильного металла.       Макса пробрал озноб. Холодный воздух коридора коснулся его кожи, и он невольно напрягся, хотя это движение лишь вызвало новую волну ноющей боли под корсетом. В палату вошла женщина. Она была воплощением госпитальной дисциплины: идеально отглаженный белый халат, тугой пучок седеющих волос и очки в тонкой стальной оправе, за которыми скрывались глаза цвета зимнего моря. Она чеканила шаг. Стук её каблуков по кафельной плитке отдавался в голове Макса ритмичными ударами молота.       — Доктор Карим, ведущий реабилитолог, — представил её Омар, инстинктивно выпрямляясь.       Она не улыбнулась. Её взгляд, строгий и оценивающий, прошел по Максу, как скальпель, препарирующий ткани. Она смотрела на него как на совокупность поврежденных нервных окончаний и раздробленных фаланг, в не человека.       — Ну что же, мистер Ферстаппен, — голос её был таким же сухим, как треск ломающейся ветки. — Посмотрим, насколько ваше желание вернуться на трассу совпадает с возможностями вашего тела. Омар, уберите фиксаторы кисти.       Когда ладонь Макса освободили от поддерживающих подушек, она безвольно повисла. Аппарат Илизарова навалился на запястье всей своей чудовищной тяжестью. Доктор Карим подошла вплотную. От неё пахло ментолом и спиртом. Она положила свою холодную ладонь под его правую кисть.       — Закройте глаза, Макс. Не смотрите на руку, — скомандовала она. — Представьте импульс. Сигнал, который идет от мозга к указательному пальцу. Только одно движение. Согните его хотя бы на миллиметр.       Макс послушно закрыл глаза. Он сделал глубокий вдох, концентрируясь так, как никогда не концентрировался перед стартом. Он видел этот палец в своей голове. Он буквально кричал на свои мышцы, посылая электрический разряд по нервам. «Давай. Шевелись. Это просто палец, черт бы тебя побрал!» Лицо покраснело, вены на шее вздулись, упираясь в жесткий край пластикового корсета. По лбу покатились крупные капли пота, заливая глаза под веками. Ничего. Макс чувствовал, как внутри предплечья сухожилие пытается натянуться, но оно натыкалось на стальную спицу, пронзившую плоть. Боль была острой, электрической, она прошибала локоть и уходила в плечо, но палец оставался неподвижным куском бледного мяса. — Еще раз. Сильнее, — безжалостно произнесла Карим.       Макс вытолкнул из себя хрип. Он выложился весь, до последнего атома энергии. Внутри руки что-то мерзко хрустнуло — не кость, а запекшаяся корка лимфы вокруг металла. И в этот момент кончик пальца едва заметно вздрогнул. Это не было движением. Это была судорога, жалкое, конвульсивное сокращение, которое со стороны выглядело так, будто покойник на мгновение ожил.       Боль от этого микродвижения была такой резкой, что Макс не выдержал. Он резко выдохнул, и его голова бессильно откинулась на подушку. Он был полностью истощен. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.       — Связь есть, — сухо констатировала доктор Карим, убирая руку. — Но она в руинах. На сегодня всё. Омар, зафиксируйте конечность.       Она развернулась и вышла. Стук её каблуков удалялся, становясь тише, пока не затих совсем.       Макс лежал в наступивших сумерках, чувствуя, как по его виску, теряясь в воротнике корсета, ползет холодная капля пота. Это была его первая «тренировка». Его первая «гонка» после аварии. И он проиграл её в пух и прах. Гордость была растоптана анализом мочи, тело — стальными штырями, а воля — этим единственным, конвульсивным подергиванием пальца. Он закрыл глаза, желая только одного: чтобы этот бесконечный, мерзкий день наконец закончился.

***

      Вечер принес с собой тяжелые синие сумерки и новый шум за дверью. Макс, всё еще не отошедший от визита реабилитолога, ожидая конца этого бесконечного дня, но в палату вошли двое.       Джордж Расселл выглядел как всегда безупречно, даже в дорожной одежде, но его лицо было непривычно серьезным, с лёгким оттенком вины. Рядом с ним, чуть притихая от благоговейного трепета, шел юный Кими Антонелли. Для Кими Макс всегда был кем-то вроде божества, и теперь, видя своего кумира в таком состоянии, он замер на пороге, не зная, куда деть руки.       — Мы буквально на пять минут, Макс, — голос Джорджа прозвучал мягко. — У нас самолет в Европу через три часа, но Кими... он просто не мог улететь, не зайдя.       Макс едва заметно кивнул. Он посмотрел на Антонелли и увидел в его глазах тот самый чистый, незамутненный страх вперемежку с любопытством, который бывает только у детей. Макс не почувствовал раздражения. Напротив, на его лице появилась слабая, печальная улыбка — первая за этот бесконечный день.       — Подходи ближе, Кими, — прохрипел Макс. — Я не кусаюсь. Пока что. Антонелли тут же подскочил к кровати, во все глаза разлядывая аппараты Илизарова. — Привет, Макс... Боже, это... это выглядит жутко, но как-то... футуристично? — он замялся, подбирая слова. — А это правда больно? Ну, когда спицы внутри? И как ты спишь? Тебе приходится лежать только на спине, да? А врачи... они говорят, когда ты сможешь снова сжать кулак? Я читал, что после такого нервы долго приходят в себя...       Джордж, стоявший у изножья, открыл было рот, чтобы осадить парня за неэтичные вопросы, но Макс остановил его коротким движением глаз. Ему было даже приятно отвечать. В этих вопросах не было жалости, только технический интерес и детское любопытство, как у механика к разбитому болиду.       — Спицы — это как будто у тебя в костях постоянно застряла заноза, которая бьет током, — спокойно ответил Макс. — К этому привыкаешь. А сплю... да, Кими, на спине. Выбора у меня не так много. Главное — не пытаться почесать нос, — он снова коротко усмехнулся, глядя на свои закованные руки.       — А машину свою видел? — Кими понизил голос до шепота. — Там от кокпита почти ничего не осталось. Ты правда ничего не помнишь из момента удара? Все говорят, это чудо, что ты вообще выжил при таких перегрузках.       — Не помню, — честно ответил Макс. — И, честно говоря, не особо хочу. В моем деле лучше помнить финишную черту, а не стену.       Кими еще пару минут расспрашивал его о прогнозах врачей и о том, не скучно ли ему просто лежать, пока Макс терпеливо, почти снисходительно давал ответы. В этом диалоге он снова чувствовал себя «старшим», наставником, а не беспомощным пациентом.       — Так, Кими, — Джордж положил руку на плечо парня. — Подожди снаружи. У меня есть пара конфиденциальных вопросов к Максу как к директору GPDA. Нужно уточнить детали по безопасности трека для отчета.       Юноша послушно кивнул, напоследок робко коснувшись здорового участка одеяла на ногах Макса.       — Выздоравливай, Макс. Мы все... мы все ждем тебя.       Когда дверь за Антонелли закрылась, Джордж не спешил открывать папку. Он медленно сел на край стула и отложил документы в сторону.       — По работе я всё уже выяснил у инженеров и врачей, Макс. На самом деле... — Расселл вздохнул, его идеальная осанка немного поникла. — Забудь про отчеты. Как ты на самом деле?       Он посмотрел на забинтованные руки Ферстаппена, на его шею, зажатую в пластик. Все их прошлые стычки на трассе сейчас казались чем-то из другой жизни.       — Хреново, — просто ответил Макс. — Весь день — сплошное унижение.       Джордж понимающе кивнул. Он не стал утешать его фальшивыми фразами.       — Я говорил с твоими врачами в коридоре. Они говорят, восстановление будет долгим. И никто не дает стопроцентных гарантий на мелкую моторику, необходимую для руля. — Он поднял глаза на Макса. В них был прямой, неудобный вопрос.       — И что ты будешь делать дальше, Макс? Если гонки... если они больше не будут вариантом? Ты ведь ничего другого не умеешь. Как и все мы. Ты думал о том, кто ты без этого шлема?       Макс замер. Этот вопрос ударил в самую суть его страхов. Джордж озвучил ту самую пустоту, от которой Макс пытался спрятаться в «трансе» весь день.       — Не знаю, Джордж, — тихо произнес Макс. — Я никогда не планировал жизнь дольше, чем до следующего воскресенья. Наверное, в Монако будет много времени об этом подумать. Расселл поднялся и осторожно, едва касаясь, сжал плечо Макса.       — Подумай. Но не слишком глубоко. Если станет совсем паршиво — звони. Даже если захочешь просто послать меня к черту, я пойму.       Расселл поднялся и на мгновение задержался. Он не стал произносить лишних слов ободрения, которые в этой палате прозвучали бы фальшиво. Вместо этого Джордж просто положил ладонь на плечо Макса — крепко и уверенно, передавая то самое спокойствие, которого Ферстаппену так не хватало. В этом жесте было всё: и признание его заслуг, и мужская солидарность, и готовность подставить плечо.       — До встречи в Монако, Макс, — тихо сказал Джордж.       Стук подошвы о пол ритмично удалялся в коридоре. Оставляя Макса в тишине. Он смотрел в потолок пытаясь понять что сейчас чувствует. Странная смесь груза и лёгкого окрыления. С него будто сняли оковы, но он все равно не может летать.       Комнату заполнили шумы приборов, что только сильнее погружали Макса в думы. Да, ему есть о чем подумать.