За фасадом приличий

Покой окутывал поместье густым, почти осязаемым маревом, словно весь дом, уставший от суеты и скрытых тревог, решил погрузиться в глубокий, ленивый послеобеденный сон. Слуги неслышно, словно тени, сновали по просторным коридорам; под их влажными тряпками темные деревянные полы блестели безупречно, отражая изящные изгибы потолков словно зеркало. В спальне царил прохладный, успокаивающий полумрак, надежно защищавший от палящего зноя, заливавшего улицы снаружи. На широкой постели, зарывшись в мягкие складки простыней, лежала женщина. Веки Илдеи, опущенные в попытке уйти от назойливых мыслей, слегка подрагивали, выдавая чуткий, поверхностный сон, в котором роились тревожные тени. Ее тонкая рука беспомощно покоилась на лбу, пальцы чуть сжались, а небольшая грудь под тонкой тканью сорочки мерно и тяжело вздымалась и опускалась. Эта застывшая, дремлющая белизна её кожи в приглушенном свете делала ее похожей на изысканную мраморную статую, забытую мастером в пустой комнате. В тишине раздался глухой звук — дверь негромко, но отчетливо хлопнула, отрезая спальню от внешнего мира, и по паркету зашуршали шаги. Илдея нехотя, словно преодолевая тяжелое сопротивление собственного тела, приоткрыла глаза. Первое, что она увидела в полумраке — склонившегося над ней мужа. Кемстрон смотрел на нее сверху вниз, и в этом взгляде не было привычной расчетливой жесткости. Его обычно холодные, пронзительные, словно у волка, глаза сейчас казались странно померкшими, словно из них выжгли всю силу, оставив лишь пепел усталости и невысказанной боли. Легкое, липкое беспокойство острой игрой колыхнуло ее душу, разгоняя остатки сна. Сердце пропустило удар. Чувствуя эту внезапную, зловещую перемену в его осанке, Илдея резко, но плавно приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо с затаенным страхом.Илдея приоткрыла глаза, и в тишине спальни ее голос прозвучал едва слышно, шелестя сухими листьями по подушке: — Что-то случилось? Кемстрон склонился ближе, и в его взгляде мелькнула непривычная, тяжелая тень. — Болит что-то? — его голос прозвучал неожиданно заботливо, обволакивая ее прохладную комнату. Она слабо покачала головой, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — Нет, просто слабость и ко сну клонит. Как там... она? При этом вопросе уголки губ мужчины невольно, почти мечтательно приподнялись, выдавая его с головой. И в душе графини тут же поднялась тихая, обжигающая волна горькой, удушливой грусти. Немой, затаенный вопрос застыл внутри тяжелым камнем: стал бы он изменять ей, если бы их тела по-прежнему делили одну постель? И тут же, с безжалостной ясностью, она ответила себе сама — скорее всего, Кемстрон по-настоящему влюбился, а не просто искал пустой плотской близости. И от этой мысли Илдею сковало ледяным оцепенением. Почему он может позволить себе любить хотя бы так? Она годами смиренно несла свой тяжелый крест, принимая долг как единственную опору: уважала мужа, беззаветно любила детей... Вот только теперь ее терзали мысли о том, что она осталась абсолютно, звеняще одинокой даже в самом сердце собственной семьи. И это причиняло ей глухую, невыносимую боль. Вместе с тем пришло тихое, непоколебимое откровение: даже если бы здоровье позволяло — она бы всё равно не стала изменять Кемстрону. Возможно, в ней просто не хватало того опасного бунтарства и слепой страсти, что заставляют людей сжигать чужие жизни ради мимолетного огня. Мысли Илдеи, уставшие кружить вокруг её собственного одиночества, вдруг мягко переметнулись на детей, словно ища спасения в прошлом. Перед её внутренним взором ожили картины давних лет. Норби в раннем детстве почти ничего не ел — худющий, прозрачный мальчишка с огромными, сияющими от любопытства глазами, который вечно прятался по углам с книгами. Кальвирна же, напротив, была настоящей пухлощекой принцессой, с важным, напыщенным видом вышагивающей по длинным коридорам поместья, требуя к себе всеобщего внимания. В какой же именно момент они неуловимо поменялись местами? Когда это хрупкое зеркало перевернулось? И вот теперь выросшая Кальвирна словно вихрь носится по миру, сжигая всё на своем пути, а мягкий, тихий Норби чинно и осторожно ступает по тем же коридорам, боясь нарушить вековой покой. Всё это казалось злой, издевательской насмешкой богов: получить мягкотелого сына-наследника и дерзкую, дикую дочь-бунтарку, с которой не справлялся никто. Вот только можно ли было всерьез утверждать, что их семья могла сложиться как-то иначе? Может, им следовало быть с детьми строже, затягивать гайки, рубить на корню любые проявления своенравия? Впрочем, горько усмехнувшись про себя, Илдея поняла: что теперь об этом говорить? Прошлое заросло мхом, а настоящее уже не переписать. — У нее все хорошо, спасибо, — тихо произнесла графиня, возвращаясь из глубин памяти. — А еще девочек пригласили... Приподнявшись на локтях, превозмогая тупую слабость в теле, она дрожащими пальцами взяла со столика небольшую, пахнущую дорогими чернилами записку и протянула мужу. Кемстрон взял бумагу, и по мере того, как его глаза скользили по строчкам, на его челе залегли глубокие, резкие тени — он нахмурился, чувствуя, как беззаботность этого дня разбивается о суровую прозу жизни. Затем он медленно поднял на жену тяжелый, затуманенный мыслями взгляд. — Двадцатилетие? Точно, — пробормотал он, и в голосе послышалась глухая досада. — Я даже умудрился об этом забыть. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и вышел из спальни. Дверь за ним закрылась с мягким, но окончательным стуком, оставив Илдею наедине с её тишиной.В комнате царил густой, давящий полумрак. Тяжелые, кроваво-красные занавески наглухо закрывали окна, отсекая любые лучи полуденного солнца и превращая дневной свет в зловещее марево. На массивном прикроватном столике тускло поблескивали золотом подсвечники, громоздились стопки раскрытых книг, а рядом застыла кукла с глазами из холодных полудрагоценных камней и жгуче-черными, блестящими волосами. Ее розовое платье из плотной ткани выглядело открытой насмешкой над бунтарством Кальвирны, сидевшей напротив у туалетного зеркала. Дверь резко, отрывисто хлопнула. Лицо стоявшего на пороге мужчины казалось безупречной, непроницаемой маской — холодной, выверенной годами придворной жизни. Вот только за этим фасадом бушевала буря противоречий. Воспоминания о крошечной малышке, которую он когда-то так легко брал на руки, отчаянно и болезненно смешивались с мыслями о том, какой несносной, дикой бунтаркой она стала теперь.Однако сейчас Кемстрон понимал, что должен отринуть сентиментальность. — Здравствуй, дорогая. Его голос прозвучал настолько холодно и чуждо, что Кальвирна невольно напряглась всем телом, впившись пальцами в край столика. Настоящей, доверительной близости с отцом у неё не было никогда и в помине. Всегда занятый своими бесконечными интригами и заботами двора, он находил время лишь для того, чтобы отчитать её за очередную дерзкую выходку или нарушенный запрет. И сейчас воспоминания об этом горьким эхом отзывались в её душе, поднимая волну жгучей, колючей обиды. Внутри неё всё разрывалось от противоречий: словно она и сама толком не понимала, отчаянно ли жаждет она этого редкого отцовского внимания — или, наоборот, мечтает лишь об одном, чтобы её наконец оставили в полном покое. Впрочем, стоило честно признать перед самой собой: она давно уже не та наивная девчонка, что бездумно тянется за родительской лаской.— Ты уже не маленькая девочка, — произнес Кемстрон, словно прочитав её мятежные мысли по застывшему в полумраке лицу. — Именно поэтому я и хочу поговорить с тобой как со взрослой. От этих слов холодные мурашки побежали по спине Кальвирны, мгновенно всколыхнув в её бунтующей душе мрачное, тяжелое чувство. Внутри поднялась глухая волна липкого отвращения к самой себе, густо замешанного на липком, удушливом страхе перед тем, к чему вел этот разговор. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы думать о замужестве. Тебя не торопят, не выдают замуж по договору, — продолжил он ровным, чересчур спокойным тоном. Кальвирна резко вскинула голову, сдерживая рвущийся наружу протест. — Отец... — её голос прозвучал тихо, но в нём отчетливо звенела колючая, упрямая нотка недовольства. — Почему Норбериону вы с мамой выбрали жену? Разве его свобода стоила меньше? Тонкая, едва уловимая улыбка тронула губы мужчины — улыбка, в которой отчетливо читалась глубокая, сокровенная печаль. И в этот миг странное, неожиданное тепло мягко разлилось по его душе, смешиваясь со свинцовой тяжестью. То была отцовская нежность, но к ней неизбежно примешивалась едва заметная, горькая боль от осознания простой истины: холодный расчет договорных браков безжалостно крадет у детей их беззаботную юность. И всё же этому суровому порядку были причины, которые невозможно было отменить. — У наследников слишком большая ответственность, моя дорогая, — серьезно, без тени насмешки произнес Кемстрон, глядя на дочь потемневшими глазами. — Они должны иметь рядом тех, кто укрепит их дом и поможет...— Кто... продолжит род, — договорил Кемстрон, чеканя каждое слово. От этого простого, но тяжелого утверждения уголки губ Кальвирны нервно дрогнули. Внезапное, обжигающее смущение вспыхнуло изнутри, опалив щеки и ярким, незваным воспоминанием выхватив из памяти лицо Канбрица. Сама мысль о нём — о той острой, запретной сладости утоления желаний, которая смешивалась с отвратительным привкусом горечи от выпитого вовремя противозачаточного отвара — едва не прорвалась наружу истеричным смешком или ярким, пылающим румянцем. Нет-нет-нет-нет! — забилась паника в её мыслях. Отец ведь с полувзгляда видит людей насквозь, читает их лица, словно открытые книги; стоит ему присмотреться, и он мгновенно поймет, что она давно уже не девушка! Даже сама мысль о том, какое чудовищное, безжалостное наказание обрушилось бы на неё в случае разоблачения, если бы хоть кто-то узнал о её тайных забавах, заставляла кровь стынуть в жилах. От одного только образа мрачных, сырых стен монастыря, куда её могли запереть навечно, ей наглухо сдавило горло. И тут же, смешиваясь со страхом, в душе вскипело яростное, жгучее раздражение на саму себя: ну почему, почему она действительно не может усидеть на месте, вечно балансируя на краю пропасти? Собрав всю волю в кулак, подавив дрожь в пальцах, Кальвирна заставила себя выпрямиться. — Хорошо, отец, — предельно твердо и ровно ответила она, предусмотрительно отводя глаза в сторону, чтобы он не прочел в них лишнего. — Я буду искать мужа. Прилично. Лицо Кемстрона заметно смягчилось — в его глазах мелькнуло одобрение, смежное с облегчением, — после чего он молча развернулся и покинул комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Оказавшись в тишине собственного кабинета, он устало опустился в массивное кресло за рабочим столом. На секунду прикрыв глаза, чтобы унять накопившееся за день напряжение, он открыл их — и взгляд тут же упал на оставленную на столе записку, выведенную чужим, но требовательным почерком: «Приходите, нам есть о чем поговорить».