Возвращение

Питер очнулся от того, что лицо холодил гладкий металл. Попытка вдохнуть провалилась — что-то плотно закрывало рот, прижимая язык к нёбу, впиваясь резиной в уголки губ. Кляп. Старый, военный, из тех, что не выплюнуть, даже если челюсть сведёт судорогой. Он дёрнулся — и не смог. Запястья были зафиксированы над головой, широкие мягкие ремни охватывали предплечья, локти, грудную клетку. Лодыжки — тоже. Каждое движение гасилось густым слоем поролона и ткани, в котором тонули даже его паучьи мышцы. — Тихо, тихо, малыш. Голос Стива Роджерса звучал откуда-то слева — спокойно, ровно, как у врача у постели тяжёлого больного. Питер забился сильнее, и кресло-капсула, в котором он лежал, даже не скрипнуло. Его больше не было в Куинсе. Не было даже его костюма. На нём была мягкая серая ткань, без швов, без карманов — как кокон. — Судороги? — Это уже Брюс, и его пальцы — тёплые, чужие — надавили на шею Питера, проверяя пульс. — Частота высокая, но в пределах допустимого. — Он просто нервничает, — отозвался Тони. Голос доносился сверху, будто Тони стоял у изголовья. — Эй, Пит. Смотри на меня. Ты меня слышишь? Питер задрал голову, насколько позволял фиксатор на шее. Тони смотрел на него без обычной насмешки. Без тени той лёгкости, что была раньше. Взгляд был тяжёлым, изучающим и странно… удовлетворённым. — «Зачем»? — попытался спросить Питер, но из-за кляпа вырвалось только мычание, влажное и сдавленное. — Не мучай его, — бросила Наташа. Она сидела на подоконнике, и в её руке поблескивал шприц. — Мы всё объясним. Когда он успокоится. — Я не хочу его седатить! — возразил Брюс. — У него метаболизм может непредсказуемо отреагировать. — Тогда успокойся сам, Питер, — велел Стив. Он шагнул в поле зрения, широкоплечий, спокойный, и в его глазах была та же твёрдость, с какой он когда-то отдавал приказы в бою. — Ты в безопасности. Никто не сделает тебе больно. Питер замотал головой, насколько мог. Он не верил. Не мог верить, глядя на эти лица, которые раньше были для него ориентиром, семьёй, спасением. Семья. Вот только теперь в их спокойствии было что-то не то. Что-то, от чего его паучье чутьё визжало так, будто вокруг рушилось здание. — Ты не понимаешь, — мягко сказал Тони, присаживаясь на край капсулы. — Мы долго наблюдали. За твоим режимом, питанием, травмами. Ты себя гробишь, Пит. Ты не ешь, не спишь, лезешь в перестрелки с дробовиком в трусах. Так нельзя. — Мы пробовали по-хорошему, — добавил Стив, и в его голосе прозвучала нотка оправдания. — Предлагали помощь, присмотр. Ты отказывался, говорил, что справишься сам. — Ты врёшь себе, Питер, — вступила Наташа, и её голос был похож на лезвие, обёрнутое бархатом. — Ты не справляешься. Ты тонешь. А мы просто… протягиваем руку. — Так, чтобы ты не утонул, — закончил Тони и погладил Питера по голове, убирая спутанные волосы со лба. Питер дёрнул головой, уворачиваясь от ладони, и Тони на секунду замер, но не рассердился. Только вздохнул. — Хорошо. Побудем пока без тактильности. Брюс, уровень кортизола? — Зашкаливает. — Сделай пометку. Завтра попробуем переговоры. — «Завтра»!— снова промычал Питер сквозь кляп. Сердце колотилось где-то в горле. Он пытался тянуть паутину — но запястья были стянуты так, что железы на запястьях оказались перекрыты плотными манжетами. Сила была, но не было точки опоры. Он был запечатан в этом кресле, как насекомое в янтаре. — К сожалению, да, — кивнул Брюс, и его лицо стало виноватым, но от этого не менее чужим. — Ты пока не готов слушать. Твой организм в режиме «бей или беги». Мы подождём. — Я не хочу ждать, пока он навредит себе, — отрезал Стив. — Если нужно — будем держать его столько, сколько потребуется. — Месяц, — спокойно сказал Тони. — Минимум. Организм перестраивается за двадцать восемь дней. За это время он привыкнет к режиму, начнёт нормально питаться, спать. А там, глядишь, и сам поймёт, что так лучше. Месяц. Слово упало в сознание Питера раскалённым камнем. Месяц в этом кресле? С кляпом? Под круглосуточным наблюдением? Он рванулся с такой силой, что кресло качнулось. Ремни впились в плечи, в бёдра, и от резкого движения комната перед глазами расплылась. — Держите его! — рявкнул Стив, прижимая плечо Питера к спинке. Тони схватил его за голову, не давая мотать. — Питер! Питер, стоп! Ты себе шею сломаешь! Наташа подскочила мгновенно, её пальцы нащупали пульс на сгибе локтя, и она что-то быстро сказала Брюсу, но Питер уже не разбирал слов. В ушах шумело, а паучье чутьё, вместо того чтобы предупреждать об опасности, вдруг замолчало. Потому что опасность была везде. В каждом из них. — Седатив, — услышал он голос Брюса. — Мягкий. Просто чтобы он успокоился. — «Нет»! — выдохнул Питер в кляп, но это было неслышно. Укола он почти не почувствовал. Только тепло, разлившееся от локтя, и тяжёлую, безвольную тяжесть, которая поползла по телу, гася последние попытки сопротивления. — Тише, малыш, — прошептал Тони, и его голос теперь доносился словно из глубокого колодца. — Тише. Мы здесь. Мы никому не дадим тебя обидеть. Питер боролся с пеленой, застилавшей глаза. Он видел их лица — Стива, Тони, Наташу, Брюса. Видел, как они склоняются над ним, поправляют ремни, проверяют, не натёрли ли манжеты кожу. Они были аккуратны. Они были бережны. Они были чудовищны. Последнее, что он осознал перед тем, как провалиться в темноту — это Тор, вошедший в комнату, с огромным пледом в руках. — Я принёс, — прогудел асгардец. — Говорят, в Мидгарде детям нужно одеяло, чтобы не мёрзли во сне. — Молодец, — кивнул Стив. — Укрой его. И тяжёлое, тёплое одеяло накрыло Питера, плотно, до самого подбородка, запечатывая в этом коконе окончательно. Они заботились о нём. Так, как считали правильным. И это было страшнее любого врага.