Глава 22: Больно II

      Когда мир снова обрёл чёткость, Драко тут же накрыла волна жизни. Воздух был хаотичной, но тёплой симфонией запахов, от которых у него потекли слюнки: пекущийся хлеб, томящиеся специи, свежая хвоя — почти как в Выручай-комнате, когда Джинни готовила ужин на всех. Из соседней комнаты доносились смех и радостные возгласы. Это ошеломляло чувства, но совсем не неприятно. Он увидел нежность в глазах Гермионы, когда она впитывала всё вокруг, а её идеальные розовые губы изогнулись в улыбке, стоило ей вдохнуть. Одного только слабого гудения у его ладони, сжимавшей её руку, хватило, чтобы понять: именно так для неё ощущалась семья. Это приносило ей явное умиротворение, и Драко легко понимал почему. Не успели его чувства до конца привыкнуть, как к ним уже спешил вихрь огненно-рыжих волос и припылённого мукой фартука. — Артур! Они здесь! Драко смотрел, как миссис Уизли заключила Гермиону в такие крепкие объятия, что её ноги едва не оторвались от пола. Он на мгновение увидел её выражение поверх плеча женщины — глаза крепко закрыты с выражением чистого, абсолютного облегчения. Так выглядело возвращение домой. Не успел он собрать воедино вежливое, официальное приветствие, как его самого тоже втянули в объятия. Тело вытянулось в струну на чистом инстинкте, но простая, неожиданная искренность этого жеста — и аромат корицы — почти сразу заставили его расслабиться. Объятие оказалось удивительно крепким, и краем глаза он заметил восторженную улыбку Гермионы. Миссис Уизли отпустила его через мгновение, хотя её руки задержались на его бицепсах, сжимая их в жесте одновременно приветливом и явно оценивающем, словно она проверяла, достаточно ли его кормят. Он узнал этот жест, потому что мать и Рози в прошлом часто делали то же самое. — Драко, дорогой. Хорошо, что ты здесь. — Её глаза искрились. — Прости, но тебе придётся привыкнуть к объятиям в нашей семье. — Спасибо, что приняли меня в своём доме, миссис Уизли. Боги, слова прозвучали так скованно, даже для его собственных ушей. — Ох, просто Молли, дорогой. Пожалуйста. — Она в последний раз успокаивающе похлопала его по руке, прежде чем поспешить на кухню, уже выкрикивая что-то о нехватке картошки. Он обернулся к Гермионе, которая наблюдала за ними, теперь с более мягкой улыбкой. И это чувство вернулось — пугающая обычность происходящего — опустившись мягким, неожиданным грузом в центре его груди. Когда голос Молли затих на кухне, Драко повернулся к Гермионе, потирая грудь с притворной гримасой. — Моей грудине, возможно, потребуется магическое выравнивание. Гермиона подавила смешок, её карамельно-шоколадные глаза заблестели. — Это было только вступительное объятие. Полный обряд приветствия включает викторину и вязаный джемпер. — Пожалуй, я лучше пойду, — пробормотал Драко, словно собираясь отступить, хотя уголок его губ подрагивал. — Поздно, — пропела она, крепче сжав его руку, её улыбка стала тёплой, когда подошёл Артур Уизли. Артур Уизли был столпом спокойного уюта среди весёлого хаоса. Он встретил взгляд Драко прямо, протягивая руку. Его хватка была мозолистой и сильной, рукопожатие — крепким и недвусмысленным. — Драко, добро пожаловать. Мы очень рады, что ты смог присоединиться к нам. Не позволяй Молли слишком быстро тебя спугнуть: её объятия официально зарегистрированы как природная стихия. Мистер Уизли облегчил Драко возможность ответить улыбкой, и он почувствовал, как последнее напряжение отступает. Он взглянул на Гермиону, наблюдавшую за их разговором. Её одобряющее выражение теперь смягчилось облегчением. — Я постараюсь быть храбрым, сэр. Спасибо, что приняли меня. Мистер Уизли разразился добродушным смехом. — Никаких «сэров» в этом доме, мой мальчик. Просто Артур. — Он похлопал Драко по плечу. Жест, оказавшийся удивительно заземляющим. — Ну что ж, — сказал он, ласково оглядывая комнату, — кажется, моя дочь ждёт, чтобы как следует представить нам твоего друга. Драко посмотрел туда, где стояла Джинни с Тео. Её рука была крепко продета через его, её присутствие — яркий, огненный щит. На первый взгляд они выглядели как обычная молодая пара. Тео вполне понятным образом нервничает перед первой встречей с отцом своей девушки. Но грудь Драко сжалась: неестественная неподвижность брата, хотя обычно — само движение и громкий смех; то, как его улыбка была тщательно выстроенной маской, не тронувшей глаз; то, как он держал руки опущенными, чтобы не зажать ими уши. Тео не просто нервничал — он готовился к удару. Драко смотрел, как Артур подходит к ним с широкой улыбкой, голос Джинни, хоть и бодрый, дрожал едва заметно. — Папа! Как раз вовремя. Это Тео. Драко наблюдал за рукопожатием — непринуждённая, открытая теплота Артура встретилась с напряжённой официальностью Тео. — Он выглядит до смерти напуганным, — прошептала Гермиона с сочувственной улыбкой. — Артур замечательный, он полюбит Тео. Драко коротко, неопределённо кивнул, не в силах объяснить, что дело вовсе не в отце Джинни, а целиком и полностью в отце Тео. Он не отрывал взгляда от брата и не в первый и не в последний раз проклинал Тиберия Нотта в его могиле. Тьма в его сердце по отношению к мёртвому человеку немного отступила, когда он услышал тихий хлопок аппарации, а затем жужжание в ладони его девушки. Он посмотрел на Гермиону и увидел, как она расплылась в улыбке, когда к ней бросился Гарри Поттер. — Гермиона! Драко отпустил руку Гермионы, позволяя Поттеру обнять её и закружить. Возможно ли вообще, что его волосы стали ещё более растрёпанными? В любой другой ситуации парень, прижимающий к себе его девушку так близко, скорее всего, заставил бы его руки задымиться, но улыбка на лице Гермионы говорила сама за себя. Она видела Поттера так же, как он видел Тео: братом во всём, кроме крови. Знакомое тепло в его собственной крови усилилось. Приятное эхо её простой, ничем не омрачённой радости согрело и его. Когда Поттер наконец поставил её на пол, раскрасневшуюся и смеющуюся, он повернулся к Драко. Не протягивай руку, Драко. Во имя Салазара, вспомни, чем это закончилось в прошлый раз. Чувствуя рядом тёплое, выжидающее гудение магии Гермионы, Драко решил первым нарушить повисшую паузу. Этот человек защищал его на суде, защищал его мать и позаботился о том, чтобы они оба не провели ни дня в Азкабане. И всё же было бы странно, если бы он хотя бы немного не повёл себя как засранец. Он медленно, нарочито оглядел голову Поттера. — Поттер, вижу, Аврорат всё ещё не нашёл способ деэскалировать, — он поднял руку и неопределённо махнул в сторону поттеровской головы, — эту… ситуацию. Резкий импульс, похожий на искрящееся веселье от Гермионы, пронёсся по их связи, раздувая тепло в его груди в более яркое пламя. От мысли, что теперь это ощущалось сильнее, уголок его рта сам собой дрогнул вверх. Может, его прежний вывод был верным: сущность в разуме Гермионы медленно умирала, запертая в клетке. Отогнав эту мысль, он увидел, как Поттер, застигнутый врасплох, машинально провёл рукой по волосам, чем только заставил их встать под ещё более невозможными углами. Он рассмеялся и ответил на выпад Драко с удивительным отсутствием злобы: — Они пытались, Драко, — сказал Поттер. — Мы дали отпор и заключили перемирие. Драко прекрасно понимал, что Поттер делает, и ценил это, особенно чувствуя шипучее гудение, идущее от руки его девушки. Что ж. Значит, Гарри. — Перемирие. Как это по-гриффиндорски, Гарри. Слизеринец нашёл бы для этого зелье. — Ага, ну… — выражение лица Гарри изменилось, юмор смягчился во что-то более искреннее, его зелёные глаза метнулись от Драко к ведьме между ними. Она смотрела на них обоих с улыбкой такой чистой, неподдельной гордости. — Мы все пробуем что-то новое, не так ли? — закончил Гарри, протягивая руку. И правда, подумал Драко. Честная игра, Гарри. Драко протянул ладонь и пожал руку Гарри, чувствуя, как жужжание магии Гермионы согревает его другую ладонь. В тот миг, когда их ладони соединились, на лице Гарри мелькнуло удивление, мгновенно сменившееся глубоким недоумением и легким вздрагиванием. Его взгляд опустился на их соединённые руки, затем стремительно метнулся обратно к Драко — в нём застыл безмолвный вопрос. Заметив внезапную перемену в Гарри, Драко проследил его взгляд до их сомкнутых рук. Только тогда он осознал: Гарри почувствовал ненормальный жар в его руке. Горячая краска смущения подступила по его шее к ушам. Он даже не заметил, как это произошло. Он быстро отдёрнул руку от ладони Гарри. Пожалуй, слишком быстро. И бросил на него взгляд, что был молчаливым, смущённым извинением за феномен, который он сам пока едва понимал. Гарри коротко кивнул в знак понимания, прежде чем снова легко улыбнуться, и Драко был благодарен ему за то, что он не озвучил свой вопрос вслух. К счастью, Гермиона ничего не заметила, потому что весёлый голос Молли прогремел, разбивая момент молчаливого понимания. — Вы только посмотрите на вас двоих! Молли подлетела к ним, светясь такой неприкрытой гордостью, что это было одновременно трогательно и комично. — Я знала, что вы сможете поладить, если как следует постараетесь! Душа радуется на такое смотреть. — Она переключила всё внимание на Гарри, упёршись руками в бока. — Гарри, дорогой, как чудесно тебя видеть! Но где же Рон? Я думала, он будет прямо за тобой. Непринуждённая легкость на лице Гарри напряглась. — А, нас задержали какие-то отчёты на конец года в Министерстве, — сказал он, оправдание звучало достаточно правдоподобно. — Сама знаешь, как это бывает. Он сказал, что подойдёт немного позже, просто нужно было сначала кое-что занести. Что-то в выражении лица Гарри заставило Драко насторожиться, а когда он увидел, как черты Гермионы напряглись, он почувствовал, как его магия на мгновение вспыхнула и снова успокоилась. Драко видел, как брови Молли на долю секунды сошлись, прежде чем она отмахнулась от этого. — Что ж, нет смысла всем ждать! Еда остывает, а её так много! — Она хлопнула в ладоши, звук прорезал гомон комнаты. — Все к столу! Садитесь, где найдёте место! Пока счастливый хаос семьи Уизли начал перетекать к трансфигурированному столу в гостиной, Гермиона мягко потянула Драко за руку, удерживая его на месте, пока остальные проходили мимо, и коснулась руки Гарри. — Гарри, — начала она, голос тихий и напряжённый, едва слышный за общим шумом. Гарри обернулся, выражение его лица стало сдержанным. — Молли… она сказала тебе, что мы приведём Драко и Тео? Зелёный взгляд Гарри на долю секунды встретился с серебряным взглядом Драко, прежде чем снова вернуться к шоколадно-карамельным глазам Гермионы. Он потёр затылок — жест, в котором Драко безошибочно узнал глубокий дискомфорт. — Да, — тихо признал Гарри. — Она сказала мне вчера. — Он замолчал, и Драко почувствовал, как тяжесть того, что Гарри собирался сказать, опускается на его плечи. — Я сказал Рону сегодня утром. — Он не смотрел Гермионе в глаза. — Он… сказал, что ему нужно немного времени подумать, прежде чем приходить. Слова упали камнями в радостную атмосферу. Драко увидел, как последний проблеск надеющегося румянца исчезает с лица Гермионы. Он почувствовал, как тепло в его собственной крови начинает закипать. Когда его девушка посмотрела на него, он понял: она это чувствует. И попытался глубоко вдохнуть. Он ощущал, как невысказанный вопрос Гарри ложится на них обоих. Тот явно видел, что происходит что-то странное, но не мог понять что. — Эй! Вы трое! — крикнула Джинни из дверей кухни. — Вы идёте или позволите Джорджу съесть всю печёную картошку? Гарри одарил их слабой, извиняющейся улыбкой. Драко увидел, как Гермиона натянула на лицо такую же хрупкую. Он прижал её к своему боку и, следуя за Гарри, пошёл к гостиной. То чувство разлуки, которое нарастало весь день, медленно поднималось выше вместе с жаром в его крови. Он надёжно уложил руку Гермионы себе на сгиб локтя, большим пальцем поглаживая тыльную сторону её ладони, пока вёл её к огромному обеденному столу. Сам стол был великолепным, беспорядочным зрелищем. Его магически расширили, чтобы вместить всю толпу, и, казалось, он буквально стонал под тяжестью еды. Драко на мгновение задержался, отмечая незнакомые лица остальных детей Уизли, пока все рассаживались. Брат с длинными волосами и серьгой; лицо, исчерченное шрамами, которые в свете свечей казались серебристыми. Билл, вспомнил он, тот самый, кого укусил Грейбек. Рядом сидела Флёр Делакур — собранная, элегантная, мягко покачивающая маленького светловолосого ребёнка. Малышка была укутана в мягкие одеяла, бледно-золотые волосы выбились наружу, а сама она крепко спала. Его внимание зацепилось за крошечную ручку, которая сжалась в кулачок, а потом снова раскрылась, отпуская пряди волос Флёр. Светлые кудри, карие глаза… Он резко отвёл взгляд, но тут же наткнулся прямо на Тео через стол. Брат застыл с вилкой на полпути ко рту, но глаза его были прикованы к Драко и блестели откровенным весельем. Тео приподнял одну бровь, и по лицу медленно расползлась понимающая ухмылка. Взгляд читался безошибочно: Я это видел. Горячий румянец пополз по шее Драко. Разоблаченный, он быстро оглядел остальных и решил начать писать надгробную речь для Тео уже завтра, в качестве рождественского подарка. Брат, выглядевший так, будто всю жизнь дрался с соплохвостами, весь обветренный, мускулистый, должен был быть Чарли. Драко вспомнил, как Гермиона рассказывала, что он работает с драконами, и подумал, что будь это любая другая ситуация, он бы засыпал этого человека вопросами. Перси Уизли он узнал без труда. Тот сидел рядом с Чарли с таким видом, будто в любой момент готов извлечь министерское постановление о надлежащей позе за столом. Они устроились напротив Тео и Джинни. Когда тарелки начали взлетать с кухни, мягко приземляясь на стол, начался шумный гомон. — Чарли, ты собираешься воспользоваться вилкой хоть когда-нибудь? — громко спросил Джордж, пока Чарли насаживал на нож сразу три жареные картофелины. — Или ты забыл, как они работают, пока жил в пещере? — Нет времени на вилки, — буркнул Чарли, уже жуя. — Может случиться драконья тревога. Нужно держать руку свободной для палочки. Перси вздохнул, чопорно вытирая рот салфеткой. — Вероятность драконьего ЧП в Норе, согласно последнему отчёту ОРМПК, статистически ничтожна. Джордж моргнул. — Отчету кого? — Отдела регулирования магических популяций и контроля над ними, — сказал Перси таким тоном, будто это было очевиднее очевидного. — Серьёзно, Джордж. Билл наклонился к Чарли с заговорщицкой улыбкой. — По-моему, наш брат только что назвал тебя «магическим существом», нуждающимся в регулировании. Чарли широко, зубасто улыбнулся в ответ. — Что ж, — сказал он, хватая рукой булочку. — Он не то чтобы ошибся. — Чарльз Уизли! — воскликнула Молли во главе стола, хотя Драко заметил, как подрагивают её губы. — Мы не называем себя «существами», нуждающимися в регулировании. И в этом доме мы пользуемся вилками! — Прости, мам, — сказал Чарли, выглядя совсем не виноватым, отправляя в рот огромный кусок булочки. — Честное слово, Перси, обязательно тащить министерские аббревиатуры за обеденный стол? — драматично вздохнула Джинни со своего места рядом с Тео. — Это Рождество, а не заседание подкомитета по толщине котлов, придурок. Артур усмехнулся в свой стакан с водой. — Оставь брата в покое, Джинни, и не называй его «придурком». Лично я весьма заинтригован последними выводами ОРМПК. Перси слегка приосанился. — Спасибо, пап. Это очень важный департамент. — Правда? — вызывающе бросил Билл. — Потому что, насколько я помню, настоящим регулированием магических существ занимаются люди вроде Чарли, удерживающие их от пожирания деревень, и такие, как я, не позволяющие им устраивать гнёзда в гробницах фараонов. Мы делаем работу — вы оформляете бумажки. Флёр решительно кивнула. — Мой муж очень смелый, — сказала она, выразительно глядя на Чарли. — Он не просто борется со зверями. Его работа требует тонкости. Изящества. Чарли фыркнул. — Изящество — это для тех, кто слишком напуган, чтобы делать настоящую мужскую работу. — Или, возможно, — мягко возразил Билл, — это для волшебников, которые предпочитают не пахнуть постоянно драконьим дерьмом. По столу прокатился смех. Даже Перси не удержался от улыбки. Молли лишь покачала головой, но нежность в её глазах была безошибочной, пока она смотрела на своих переругивающихся детей. Точно так же собственная мать Драко часто отчитывала Блейза за то, что тот шлёпал Тео по затылку, или всех их сразу, когда они задирали Пэнси в детстве. Затем Молли повернулась к нему и Тео, её лицо смягчилось. — Надеюсь, вы простите их, — сказала она. — Они могут быть… шумноваты, я знаю. Обещаю, в основном они приучены к порядку. Тео начал отвечать, на его лице – первая искренняя улыбка за весь вечер, которую Драко заметил: — Вовсе нет, миссис Уизли, это… — Это как смотреть документальный фильм о природе, — перебил Гарри, ухмыляясь сначала Драко, а потом Тео. — «Здесь мы наблюдаем клан Уизли в естественной среде обитания, демонстрирующий свой ежегодный ритуал доминирования. Обратите внимание на яркое оперение джемперов». Новая волна смеха прокатилась по столу, на этот раз громче, пока Джинни игриво толкнула Гарри плечом. Очевидно, между ними не было настоящей неприязни, и Драко оценил усилия, которые Гарри и все Уизли вкладывали, чтобы включить его и Тео в общую атмосферу. Он покачал головой, смеясь, и поймал взгляд Гермионы. Она уже смотрела на него, её лицо светилось весельем. Она лукаво приложила пальцы к уголкам рта, изображая ямочки. Он подмигнул ей и с удовольствием увидел, как по её щекам разливается красивый розовый румянец. Драко взглянул на полную тарелку перед собой. Густой аромат жареного мяса, подливы и тимьяна напомнил ему о тех ужинах, которые готовила Джинни в Выручай-комнате. Он вспомнил время, когда этот простое действие было началом битвы, его желудок сжимался тугим узлом вины, а горечь подступала к горлу. Теперь же была лишь тихая, глубокая благодарность. Признательность за то, что он может ощущать вкус еды, что он хочет её, что обычный приём пищи снова стал удовольствием. Он откусил кусок, а когда поднял глаза, встретился взглядом с Тео. Тот смотрел на него с тем, что Драко безошибочно узнал как гордость. Затем Тео отвернулся, наблюдая за спором братьев Уизли, и у него вырвался настоящий смех, когда Джинни что-то прошептала ему на ухо. Тео обнял Джинни за плечи, она поцеловала его в щёку, и Драко заметил, что это открытое проявление нежности прошло без единого комментария. Видеть Тео таким искренне расслабленным было тем самым ключом, что позволил собственной настороженной позе Драко наконец полностью смягчиться. Он почувствовал лёгкое прикосновение к своей ноге и, опустив взгляд, увидел руку Гермионы на своём колене. Её большой палец медленно выводил круги, пока она слушала Флёр, продолжавшую покачивать малышку. Когда он посмотрел на Гермиону, её лицо было мягким и счастливым в свете свечей. Он почувствовал, как последнее напряжение растворяется. Драко накрыл её руку своей, переплетая их пальцы под столом, и сразу ощутил, как описанные ею «пузырьки шампанского» смешиваются с его магией, а в жилах в ответ разливается приятное тепло.

***

             Когда стук столовых приборов стих, сменившись умиротворённым гомоном над большим, магически расширенным столом, Гермиону окутал уютный покой. У неё был прекрасный обзор на тихие маленькие победы этого вечера. Через стол она встретилась взглядом с Джинни и обменялась с ней восторженной улыбкой, наблюдая за Тео, теперь полностью в своей стихии, страстно объясняющим культурное значение Робби Уильямса заворожённому Артуру Уизли. Однако всё её внимание было приковано к мужчине рядом с ней. Она наблюдала за Драко краем глаза, тихий трепет пробегал по её телу. Он был погружён в разговор с Биллом, его поза была расслабленной, всё внимание сосредоточено на беседе. Драко не просто терпел этот вечер — он участвовал в нём и наслаждался. Он легко смеялся, съел две порции ужина и естественно держал её руку поверх стола. Мгновение позже его внимание метнулось к Тео, увлечённо что-то жестикулирующему, и улыбка приподняла уголки его губ, открывая ямочки на щеках, которые всегда заставляли её сердце радостно сжиматься. Боже, она была по-настоящему очарована. Радостное гудение пузырьков шампанского танцевало в её венах. Она собиралась наклониться и прошептать ему что-то, надеясь увидеть своё любимое — его румянец — когда Молли встала, взмахнув своей кедровой палочкой с решительным видом. — Так, всё, с этим хватит! Весёлый гомон ужина медленно стих до умиротворённого жужжания. Тарелки убрали и заменили блюдами с пирожками с начинкой, толстыми кусками рождественского пудинга и мисками со специями со сливками. Стол, уже не стонущий под тяжестью пира, магически изменил размер, позволив группам естественным образом сдвинуться и расположиться более тесными кучками в уютной гостиной Норы. Тёплый, мерцающий огонь в камине отбрасывал танцующие тени. Гермиона остро ощущала вопросы о продолжающемся отсутствии Рона, хоть и приглушённые, но всё же периодически возникавшие. — Рон ещё не пришёл, Гарри? — окликнул Джордж, хватая миску рождественского пудинга. Гарри отмахивался от каждого вопроса неопределённым взмахом руки и невнятным упоминанием о «министерских бумагах» или «срочных делах», его улыбка была чуть напряжённой по краям. Знакомое напряжение начало сворачиваться в животе Гермионы. Несмотря на тепло руки Драко, до сих пор сжимавшей её ладонь, игристые пузырьки в её венах ощущались менее радостными, более взволнованными, неприятно покалывая кожу. В другом конце комнаты Джинни и Тео расположились в паре кресел, окружённые Молли и Артуром. Гермионе стало легче при виде того, что Тео вернулся к своему обычному, неугомонному состоянию, описывая тонкости проигрывателя из Выручай-Комнаты. — И звук, мистер Уизли, звук! — восклицал Тео, полностью поглощённый темой. Сердце Гермионы потеплело при виде Артура. Глаза искрились, он был полностью в своей стихии, ловя каждое слово Тео, периодически вставляя восторженные вопросы об этом магловском устройстве. — Он совершенно одержим этим, — вставила Джинни, прислонившись к матери, выглядя счастливее, чем Гермиона когда-либо её видела. Тео широко улыбнулся. — Это просто чудо, честное слово. То, как иголка… — Он пустился в очередное увлечённое объяснение, пока Артур слушал с восторженным вниманием, иногда бормоча «Поразительно!» и «Невероятно!». Гермиона и Драко устроились на удобном диване ближе к камину, расположившись рядом с Биллом, Флёр и малышкой Виктуар. Девочка, закутанная в мягкие одеяльца, спала на руках Флёр. Её крошечная головка с белокурыми кудрями уютно прижималась к груди матери. Гермиона обнаружила, что не может отвести глаз от мирно спящего младенца. — Она так подросла, Флёр, — Гермиона протянула палец, нежно коснувшись щёчки Виктуар. — И она такая красавица. Флёр расцвела: — Ах, она действительно такая, да? Столько радости. И растёт так быстро. — Она поправила одеяльца вокруг Виктуар. — Скоро она будет ходить, потом летать на игрушечной метле. Нужно будет всегда быть начеку. Гермиона не могла удержаться, чтобы не провести пальцами по светлым кудрям малышки. Но она чувствовала тепло, исходящее от магии Драко рядом с собой, и старалась не смотреть на него. Он был увлечён разговором с Биллом о недавнем задании по снятию проклятий для Гринготтса. Она заметила, что его взгляд периодически мелькал в сторону спящего младенца. Почти неосознанное движение его серых глаз, которое он явно пытался скрыть, но ямочки на щеках каждый раз выдавали его. — Билл! — позвал Джордж из дверного проёма кухни. — На пару слов, ничего серьёзного! У нас новая партия Летучих шипучек, и они… ну, у них появился довольно взрывной побочный эффект. Подумал, твой опыт в Гринготтсе может прояснить это аномальное шипучее поведение, а? Билл покачал головой. — Взрывное шипение? Ради всего святого, Джордж! — Он поднялся с дивана, легонько поцеловав Флёр в макушку. — Скоро вернусь, любимая. Флёр вздохнула. — Я пойду с тобой, наверное. Чтобы убедиться, что хаос не распространится слишком далеко. — Она начала подниматься, осторожно высвобождая Виктуар из своих коленей. — Гермиона, chérie, — сказала она, уже передавая спящего младенца в инстинктивно протянутые руки Гермионы. — Подержишь её? Всего минутку, мм? Она проспала почти всю ночь, но я не доверяю Джорджу — вдруг разбудит её своими… взрывами. — С озорным подмигиванием она последовала за Биллом, уже выкрикивающим ругательства с кухни. Гермиона обнаружила, что держит тёплый, удивительно крошечный сверток с малышкой Виктуар. Пахнущая детской присыпкой и молоком, та уютно устроилась у её плеча. Гермиона взглянула на её невероятно тонкие черты, светлые завитки волос, и почувствовала самое странное желание — слегка ущипнуть её крошечную щечку. Игристые пузырьки радостно заискрились, когда она взглянула на Драко. Его монохромные глаза были нежными, полными неразгаданной эмоции, пока он наблюдал за ними обеими. Тихий, едва слышный за общим гулом разговоров, хныкающий звук вырвался у Виктуар, нарушая момент, но внимание Гермионы мгновенно метнулось к нему. Малышка зашевелилась, крошечный кулачок высунулся из одеяльца, и хныканье переросло в негромкий, надрывный плач. Гермиона почувствовала, как почти физическое беспокойство расходится по её телу от этого звука. Сердце забилось быстрее, тугой узел сжался в груди. Она начала мягко покачивать Виктуар, инстинктивно шепча успокаивающие звуки, но плач малышки усилился до тихого, несчастного завывания. Комната, ещё минуту назад казавшаяся такой тёплой и уютной, теперь ощущалась слишком громкой, слишком перегружающей чувства, усиливая страдание малышки и, как следствие, её собственное. Шампанского пузырьки, радовавшие её всего мгновение назад, теперь неприятно покалывали, заставляя кожу покрываться мурашками, словно подталкивая к действию, но она не знала, какому именно. — С ней всё хорошо? — голос Молли, полный беспокойства, донёсся с другого конца комнаты. Гермиона почувствовала, как краска приливает к щекам. Она покачивала Виктуар более энергично, пытаясь найти ритм, бормоча успокаивающие слова. Малышка, однако, явно была обеспокоена, её крошечное личико морщилось, разочарованный крик вырывался из маленьких губ. Брови Гермионы сошлись, и она вздрогнула от неожиданного прилива горячих слёз к глазам. — Любимая, давай я попробую. Гермиона вздрогнула, обнаружив, что Драко придвинулся ближе, его рука неуверенно зависла рядом с головкой Виктуар, другая — на её плече. Его серые глаза были мягкими, почти умоляющими. На краткий миг её взбудораженный разум воспротивился расставанию с малышкой. Но настойчивый плач Виктуар и мягкий, умоляющий взгляд Драко взяли верх. Со вздохом Гермиона осторожно, почти неохотно, переложила капризную малышку в ожидающие руки Драко. Вздох облегчения, вырвавшийся у неё, удивил её саму. Его движения были неожиданно плавными, совершенно естественными. Он не был скованным или неуклюжим — напротив, он надёжно прижал Виктуар к груди, устроив её маленькое тельце в изгибе руки с инстинктивной лёгкостью, от которой у Гермионы перехватило дух. Одна большая, светлая ладонь поднялась, чтобы нежно обхватить затылок малышки, другая начала легонько похлопывать её по обтянутой подгузником попке. Он слегка покачивался, бормоча что-то тихое и невнятное в светлые кудряшки. — Привет, малышка, — голос Драко был тихим, успокаивающим бормотанием, едва слышным за угасающим хныканьем Виктуар, но сама его интонация заставила грудь Гермионы заныть. Он мягко покачивался, не отрывая взгляда от личика младенца. — Просто немного рождественской суеты, м? Бывало и с лучшими из нас. — Он чуть переместил её, находя более удобное положение. — Вот так. Не из-за чего плакать. Не здесь. Здесь ты в полной безопасности. И вот так, словно сама магия подвинулась, чтобы подстроиться под него, плач Виктуар начал стихать. Её маленькое тельце, до этого напряжённое от беспокойства, медленно расслабилось у его груди. Через несколько мгновений надрывные завывания затихли до простого хныканья, затем до мягких вздохов, пока она не замолчала совсем, её дыхание выровнялось на широкой груди Драко. Гермиона смотрела, полностью заворожённая. Отблески камина играли на его подбородке, подчёркивая тёмно-русую щетину и мягкий изгиб его губ, продолжавших что-то напевать. Видеть Драко, держащего крошечного, спящего младенца с такой нежной заботой… О, боги. Это была сцена, осевшая глубоко в её груди. Образы, которые она так долго пыталась держать на расстоянии, прокрались внутрь, и игристые пузырьки почти боролись за то, чтобы она их допустила. И она допустила. Она представила Драко, держащего малыша с каштановыми кудрями и серебристыми, как у него, глазами, бормочущего нежные слова, чтобы успокоить их собственного ребёнка. От этого заныла грудь, а руки заныли от желания обнять того малыша, которого она так легко представила, и когда Драко улыбнулся маленькой Виктуар этими чёртовыми ямочками… — Миона… почему этот чёртов пожиратель смерти держит мою племянницу? Сердце Гермионы остановилось. Шампанские пузырьки рассеялись, будто их никогда и не было, и мгновенный страх пронзил её, словно крошечные ножи в каждой клетке кожи. Голова Драко резко поднялась, его мягкая улыбка с ямочками исчезла настолько внезапно, словно её стёрли с лица тряпкой. Тепло сошло с его черт, оставив кожу пугающе бледной, почти серой в свете камина. Его монохромные глаза, мгновение назад нежные, застыли осколками льда, когда он медленно повернул взгляд к дверному проёму. Виктуар, всё ещё надёжно устроенная в его руках, шевельнулась со слабым, тревожным вздохом, словно почувствовав внезапную перемену в атмосфере комнаты. Уютный гул разговоров стих, задушенный внезапной, неприкрытой агрессией в голосе Рона. Каждая голова в комнате обернулась, наступила всеобщая тишина. Рон заполнил собой дверной проём, его широкие плечи, казалось, перекрывали все источники тепла в комнате. Его лицо было маской яростного неверия, веснушки резко выделялись на фоне гневного красноты, начинавшейся от шеи и расползавшейся вверх. Его голубые глаза, сузившиеся до щёлок, были злобно прикованы к Гермионе. Его грудь вздымалась так, словно Драко и не было рядом.. На его лице отразилось крайнее отвращение. Гарри двинулся к Рону с осторожным, успокаивающим выражением лица. — Рон, любимый… — Я задал тебе ЧЁРТОВ ВОПРОС! — взревел Рон, обрывая Гарри на полуслове. Его голос сорвался от ярости, эхом отдаваясь в потрясённой тишине. Он сделал шаг дальше в комнату, кулаки сжались по бокам, прежде чем один из них дёрнулся вверх. При виде этого зрелища Гермиона вздрогнула.

***

30 мая 1998 года Борьба длилась уже несколько дней. Когда пыль после битвы наконец улеглась, Гермиона вместе с Роном и Гарри нашла убежище в уютных стенах Норы. Сначала Гермионе казалось, что её чувства к Рону были заглушены затаённым горем, военной травмой и леденящим страхом, что нигде больше не безопасно. Но вскоре она поняла: дело было в другом. Она чувствовала, будто должна быть с Роном. Этого ждали все — даже она сама. Но тот поцелуй в Тайной комнате был продиктован скорее обязательством, чем настоящим желанием. Когда-то в ней действительно тлел слабый огонь чувств к Рону, но он угас после того, как во время их скитаний она увидела его истинную натуру. То, как быстро он ушёл. Тот взгляд, полный предательства, когда он решил, будто между ней и Гарри что-то происходит. Всё это обнажило в Роне острые грани, которые раньше казались ей мягкими, и теперь эти грани ранили её каждый раз, когда они сидели, прижавшись друг к другу, в Норе. Наблюдения за взаимодействием Рона и Гарри придавали новый смысл его поведению. Быстрые взгляды на Гарри, когда они раздевались в палатке, становились всё чаще и всё менее скрытными после возвращения в Нору. Рона и Гарри всегда связывала та близость, которую она называла братской, но с годами ревность Рона стала очевидной как день. Это была не ревность к славе Гарри, не к его значимости для спасения магического мира. Это была ревность к самому миру — к необходимости делить с ним Гарри. В ту ночь в комнате Рона разгорелась всё та же ссора. Рон настаивал, чтобы они сделали следующий шаг в отношениях, разделили друг с другом близость, но Гермиона не могла. Сейчас это казалось неправильным. После всего, что ей пришлось пережить на войне — в мире, где мужчины с лёгкостью могли использовать её тело как разменную монету, — она чувствовала, будто её тело больше ей не принадлежит. Когда-то она думала, что не могла бы пожелать лучшего человека, с которым потеряла бы невинность, но лёгкие вспышки гнева Рона, ставшие такими частыми за последние недели, заставляли её вздрагивать. Чувствовать себя… небезопасно. Особенно сейчас, когда она сидела на его кровати в пижамных шортах и футболке, прижав колени к груди, горячие слёзы текли по щекам. А Рон гневно ходил из угла в угол у изножья кровати. — Рон, я просто… — горло болело, саднило от рыданий и нарастающего спазма. Она крепче обхватила колени, пытаясь сделаться меньше, незаметнее. — Я просто пока не готова. Пожалуйста, я не могу… — Заткнись! — рявкнул Рон, его шаги внезапно оборвались. Эта резкая остановка сделала воздух в маленькой комнате тяжёлым, удушающим. Гермиона вздрогнула, дыхание сбилось. Его голос приобрёл резкую, незнакомую жёсткость, что теперь полосовала её каждый раз, когда они оставались одни. — Хватит это повторять. Мне надоело это слышать, Миона. Его лицо исказилось, тёмный румянец поднимался от шеи. Руки сжались в кулаки, костяшки побелели. От этого зрелища холодный страх пополз по венам Гермионы. Предчувствие боли, которое она отчаянно пыталась отогнать. Сердце колотилось о рёбра, словно маленькая птица, запертая в клетке, пытающаяся вырваться на свободу. Каждый инстинкт кричал ей бежать, но бежать было некуда. Это был её дом теперь, и она сама навлекла это на себя, изменив память родителям. — Тогда, это что-то не так со мной? — потребовал Рон, его голос обретал резкость, от которой желудок Гермионы мучительно сжался. Он сделал шаг к кровати, его тень легла на неё. Его глаза, обычно такие тепло-выразительные, были холодны и непреклонны. — В этом дело? Что-то не так со мной? После всего? Гермиона сглотнула, слова застряли в пересохшем горле. Её взгляд метнулся к его сжатым кулакам, затем вернулся к его яростным глазам. Она чувствовала, как внутри неё нарастает хрупкая отвага — крошечная искра против всепоглощающего страха. Вот этот момент. Она должна была сказать это. — Это не... не ты, Рон, — выговорила она, её голос был едва слышен, но в нём звучала твёрдость, удивившая её саму. Сердце барабанило в ушах, но она не отводила взгляда от его глаз. — Это мы. Всё это. — Она неопределённо махнула рукой между ними, ладонь слегка дрожала. — Я просто... не думаю, что это правильно теперь. — И когда ты это решила, а? — Он сделал ещё шаг ближе, его глаза сузились, слова сочились ядом, готовым стечь по подбородку. — До или после того, как трахнулась с Гарри в той палатке? Обвинение ранило, словно нож, который он поворачивал в её груди. Её голова резко поднялась, слёзы на миг забылись в волне возмущённого потрясения. — Этого не было! Как ты можешь даже думать... — Не смей! — взорвался Рон, оборвав её. Яростный рёв заставил её руки взлететь к ушам, когда она услышала собственный пульс в них. Он рванулся вперёд, навис над ней на кровати. Его лицо было в нескольких дюймах от её, искажённое тошнотворной смесью ярости и чего-то, что она могла описать лишь как отвращение. — Не смей мне лгать, Миона! Я видел, как ты на него смотрела... — Это ты хочешь трахнуть Гарри! Слова вырвались из Гермионы резким, отчаянным криком, отсёкшим тираду Рона, словно лезвие. Звук собственного голоса, такого резкого и громкого, потряс даже её саму... Жгучая боль вспыхнула на лице Гермионы, такая внезапная и жестокая, что зазвенело в ушах. Удар был оглушающим. Тошнотворный звук эхом отозвался в маленькой комнате. Её голова резко дёрнулась в сторону, силой удара лицо отбросило прямо на жёсткое деревянное изголовье позади неё. Тупая, пульсирующая боль мгновенно вспыхнула там, где висок встретился с деревом, но её затмевала жгучая агония, разливающаяся по щеке. Потребовалось несколько дезориентирующих мгновений, чтобы мозг наконец осознал шокирующую реальность — это рука Рона ударила её. Её затуманенное зрение слегка прояснилось, и новая волна страха пронзила её. Рука Рона всё ещё была поднята, застыв в воздухе там, где она только что коснулась её лица. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, глаза были широко распахнутыми и дикими. Гермиона ощутила вкус крови, медный и резкий, на языке. Нижняя губа была разбита, тонкая алая полоска проступала на ней. — Я не какой-то ёбаный гомик! — Его глаза, всё ещё расширенные, горели смесью ярости и отвращения. — Может, это ты просто слишком, блять, сломанная, а? Вот что с тобой не так! Он снова поднял кулак, и она вздрогнула, крепко закрыв глаза. Она не открыла их, пока не услышала, как за ним захлопнулась дверь. Гермиона не дышала несколько секунд, затем поддалась жжению в лёгких. Она открыла глаза только когда почувствовала, что её шорты и простыни под ней стали влажными. И позволила себе заплакать только тогда, когда поняла, что обмочилась.

***

7 июня 1998 года Гермиона стояла на кухне в Норе, ожидая возвращения Молли с дополнительными булавками, чтобы подогнать платье, которое она купила. Её, Гарри и Рона пригласили на ужин с недавно назначенным министром магии, Кингсли Бруствером, а также с другими членами Визенгамота. Когда она покупала это платье несколько недель назад, она была настолько истощена, что почти два месяца сытной кухни Молли означали, что теперь оно ей не подходило. Молли уверила её, что успеет привести его в идеальный вид к сегодняшнему ужину, и Гермиона стояла, чувствуя себя чужой в собственном теле. Она заметила появление серебристых растяжек на верхней части бёдер и на боках, и, хотя она была благодарна за то, что больше не истощена, это лишь усиливало то чувство неправильности, что преследовало её. Стало только хуже после её ссоры с Роном — той, что она успешно скрыла чарами иллюзии — и Гермиона даже не могла притвориться, что это был единичный случай. Даже неделю спустя, когда он нервно сообщил семье новость о том, что он и Гарри теперь вместе, она всё ещё видела отвращение на его лице, когда другие не смотрели. Радость и любовь в глазах Гарри, после того как они были наполнены лишь болью, — вот что остановило её от того, чтобы заговорить. В конце концов, она это заслужила. Она не принадлежала этому месту так, как Гарри. Он потерял родителей из-за убийства, а она сама отправила своих прочь. Она думала, что это было правильным решением, но до сих пор не получила от них ни одного ответа за недели попыток связаться. Письмо за письмом, объясняющие, что она их семья и что ей нужно с ними поговорить. С надеждой, что они раскроют адрес, куда она могла бы прибыть, чтобы вернуть им воспоминания и всё объяснить... — Пытаемся произвести впечатление сегодня вечером, да? Гермиона резко обернулась, сердце подскочило к горлу. Рон стоял в дверном проёме, скрестив руки, на лице уже застыла тёмная злобная гримаса. Он оттолкнулся от косяка и направился к ней, каждый шаг гулко стучал по деревянному полу под его ботинками. Его глаза сузились, нацелившись на свою жертву. Гнев, ставший такой привычной частью его натуры после войны, исходил от него волнами. — Что ты имеешь в виду? — Она почувствовала, как знакомый узел тревоги сжимается в животе, и её голос дрожал, как бы сильно она ни старалась удержать его твёрдым. Она старалась так усердно, что заболело горло. Рон сократил расстояние между ними, остановившись так близко, что она могла чувствовать жар, исходящий от его гнева. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по её телу с головы до ног, задержавшись на бёдрах, на выпуклости груди под платьем. Его пальцы потянулись, скользя по атласу платья у её бёдер. Усмешка искривила его губы, густая от отвращения, от которого у Гермионы по коже побежали мурашки. — Просто это совершенно отвратительно, не так ли? — Он дёрнул её платье так, что булавки, которые Молли уже закрепила, вонзились в кожу у груди и талии. — Так пытаться привлечь к себе внимание. Гермиона почувствовала, как слёзы защипали глаза от того, насколько ранили её эти слова, и от того, как он продолжал теребить её платье, удерживая её в ловушке своего личного пространства. — Я не... — начала она умолять, но Рон оборвал её резким смехом, от которого ей захотелось закрыть уши. — О, но это так. Ты всегда такой была, да? — Его пальцы двинулись, ловко выудив маленькую, острую булавку из края её платья. Сердце Гермионы тошнотворно дёрнулось, пока она смотрела на него. Он выглядел заворожённым, держа булавку между большим и указательным пальцем, медленно вращая её, металл блеснул в тусклом кухонном свете. — Гарри заслуживает этих моментов. Я заслуживаю этих моментов. Мы прошли через ад ради этого, Миона, ради этого признания, ради того, чего мы добились, — процедил он, не отрывая взгляда от булавки. — Тебе не нужна слава. Ты же «самая блестящая ведьма своего поколения», помнишь? Так что то, что ты продаёшь себя членам Министерства, не заставит людей относиться к тебе серьёзнее, чем уже относятся. — Я не хочу славы! — выкрикнула Гермиона, слова прорвались через измученное горло. — Я просто хочу жить дальше! Я хочу... Рон снова оборвал её, его рука метнулась с пугающей скоростью. Он схватил её за левое предплечье, пальцы болезненно впились в нежную, ещё заживающую кожу, где клинок Беллатрисы вырезал слово «Грязнокровка». Гермиона резко, сдавленно ахнула, её глаза распахнулись от потрясения и боли. Его большой палец, грубый и настойчивый, надавил на воспалённую, всё ещё чувствительную рубцовую ткань. Его взгляд опустился с её лица на грубую, уродливую отметину на руке. Усмешка стала глубже, теперь скорее жестокой, чем презрительной. — Или ты сочувствия добиваешься, Миона? — Сочувствия для чего? — Даже произнося это, она начала осознавать пугающую правду. — Сочувствия для чего? — эхом повторил Рон, насмешливый смех сочился из его слов, словно яд. Его хватка на её руке усилилась, сжимая нежную плоть. — Не притворяйся невинной, Миона. Тебе всегда давали больше снисхождения, чем кому-либо ещё, так ведь? Люди тебя жалели. Маленькая магглорождённая, храбрая малышка Гермиона, сражающаяся за нас всех. Похвала за похвалой, потому что ты была такой «обделённой», верно? — Он поднял маленькую, острую булавку, которую всё ещё держал, медленно, нарочито подводя её кончик к вырезанному на её руке слову. У Гермионы перехватило дыхание, а птица в её груди, отчаянно рвавшаяся наружу, забилась ещё сильнее, в панике царапая изнутри. — Может, если мы снова это вскроем, — его взгляд был прикован к острию булавки, зависшему прямо над свежим шрамом, — ты получишь ещё больше похвалы. Страх — холодный и острый, как сама булавка, — впился в грудь Гермионы, сковав её на месте. И эту ссору она тоже сумела хорошо замаскировать, хотя весь вечер чувствовала себя самозванкой в своём красивом платье. В окружении людей, у которых галеонов было больше, чем здравого смысла, она всё яснее понимала: в этот мир ей уже никогда по-настоящему не вписаться. Она всегда будет здесь чужой, всегда не в своей стихии. И шрам, кровоточивший под чарами маскировки всю ночь, не позволял ей об этом забыть.

***

19 сентября 1998 года Гермиона глубоко вдохнула в коридоре за пределами зала суда. Они сделали это. Драко Малфоя освободили из Азкабана для отбывания одного года домашнего ареста, и, несмотря на противоречивые чувства в глубине груди, Гермиона ощущала это как лучший подарок на день рождения, который она когда-либо получала. После недель её и Гарри уговоров, пытавшихся заставить Рона прислушаться к голосу разума, увидеть, что у Малфоя и его матери было не больше выбора стать пожирателями смерти, чем у них самих стать «спасителями волшебного мира», в конце концов показания Рона не потребовались. Хватило того, что они оба рассказали, как Малфой никогда не выдавал Гарри, как он опустил палочку на астрономической башне, и как именно он бросил Гарри свою палочку. Она помнила, как видела Малфоя в клетке перед залом суда. Скованный тяжёлыми цепями, чары приглушали его магию и явно тяготили его. Он просто смотрел прямо перед собой, его аристократичные черты лишены какой-либо различимой эмоции, словно он уже был мёртв — призрак, заключённый в темницу из плоти и крови. Эта маска была настолько полной, настолько пугающей, что почти убедила её — мальчика, которого она помнила со школы, действительно больше нет. Даже когда он отпускал жестокие насмешки, всё же можно было разглядеть, как сквозь них то и дело пробивались настоящие эмоции. Затем сдавленные всхлипы Нарциссы прокатились эхом по залу суда, когда был оглашён вердикт. Признать виновным, но действовавшим по принуждению. Предписан один год домашнего ареста с регулярными проверками палочки. Звук тихих, полных облегчения всхлипов Нарциссы оказался единственным, что смогло дать трещину в этой непробиваемой маске. Гермиона видела, как его лицо дрогнуло, мимолётная, мучительная вспышка агонии прошла по его глазам, прежде чем он снова запер всё внутри. Словно он был разочарован тем, что его отпустили так легко. И прежде чем успели дочитать остальные условия его освобождения, она выбежала из зала. Она всё ещё стояла, прислонившись к холодному камню стены коридора, пытаясь успокоить дыхание, когда подошли Гарри и Рон. Лицо Гарри, хоть и усталое, хранило ощутимое облегчение, отражавшее её собственное. Его зелёные глаза встретились с её взглядом, и между ними прошло безмолвное понимание. Малфой мог быть их врагом долгие годы, но ни один из них не верил, что он заслуживает душеразрушающего отчаяния Азкабана или мучений от дементоров. Рон шёл рядом с Гарри с широкой, поддерживающей улыбкой, застывшей на лице. Она была настолько широкой, настолько неожиданно радостной, что это удивило Гермиону. Его глаза, столько месяцев полные отвращения, казались слишком яркими, слишком застывшими, но он сердечно похлопал Гарри по спине, а затем повернулся к Гермионе, его улыбка не дрогнула. Лёгкая дрожь пробежала по её спине; это представление, поняла она — маска, которую он надел лишь ради Гарри. — Какое облегчение, а? — Гарри провёл рукой по своим вечно растрёпанным волосам. Он мягко сжал руку Рона, переплетённую со своей. — Честно говоря, я думал, ему вкатят максимум. Даже если он действовал по принуждению. Улыбка Рона натянулась ещё сильнее. — Да, облегчение, — пробормотал он, почти слишком быстро, избегая смотреть на Гермиону. — Чертовски долгий день. Рад, что всё кончилось. — Кингсли только что попросил поговорить со ним, — вставил Гарри, — насчёт программы авроров. Сказал, это быстро. — Он ещё раз сжал руку Рона. — Я скоро вернусь, ладно? Не уходите никуда. Гарри быстро, устало кивнул им обоим и скрылся в оживлённом коридоре, оставив Гермиону и Рона стоять одних. Перешёптывания оставшихся зевак быстро стихли, когда они тоже начали расходиться. Внезапно коридор показался холодным, тяжёлые каменные стены словно надвигались на неё. Фальшивая теплота улыбки Рона, теперь, когда Гарри ушёл, испарилась, и она почувствовала, как страх сочится из каждой её поры. Сердце забилось так же, как теперь всегда билось, когда они оставались одни. Гермиона не успела даже толком вдохнуть, как пальцы Рона сомкнулись на её горле — жёстко, неумолимо — резко прижав её к холодной, неподатливой каменной стене позади. Неожиданная сила выбила воздух из лёгких, заставив её хватать ртом воздух, лёгкие горели. Его хватка была достаточно крепкой, чтобы ограничить дыхание, но пока не полностью её задушить. Его лицо было в нескольких дюймах от её, искажённое отвратительной яростью. — Довольна собой, да? — прошипел Рон, и его голос прошёл сквозь неё ледяной волной, полной презрения. Гермиона попыталась вцепиться в его руку, ногти беспомощно скребли по коже. Паника нахлынула с новой силой, и по краям зрения всё поплыло. — О чём ты?.. — Добиваешься, чтобы Пожиратели смерти выходили сухими из воды? И ты правда этому рада? После всего, что было, Миона? Я знал, что после войны ты сломалась, но не думал, что у тебя совсем поехала крыша. — Он не заслуживал Азкабана! — сумела выдавить Гермиона сдавленным, хриплым шёпотом, отчаянно пытаясь ослабить его всё сильнее сжимающуюся хватку. Её пальцы судорожно цеплялись за его запястье. Лёгкие горели, мучительно требуя воздуха. Глаза Рона вспыхнули новой яростью, его хватка усилилась, пока чёрные точки не затанцевали на краях её зрения. — Он заслуживал смерти, — каждое слово впивалось в неё, пропитанное чистым ядом, что жёг, словно кислота. — Он сделал свой выбор. И благодаря тебе, и всему твоему ядовитому шёпоту в уши Гарри, он вернётся в свой роскошный дом, с полными сейфами в Гринготтсе, как будто ничего и не было. — У-у него есть шрамы! — Гермиона боролась за воздух, слова рвались из её обожжённого горла. — Как и у всех нас! Он выглядел уже полумёртвым в том зале суда... — Шрамы вроде твоих, ты хочешь сказать? — Рон склонил голову, его взгляд скользнул по её лицу, затем вниз по руке. — Думаешь, можешь подлизываться к пожирателям смерти и их деньгам, разыгрывая карту общей травмы? Притворяясь, что тебе досталось из-за какого-то жалкого пореза? Он наклонился ближе, его дыхание было горячим на её лице, и Гермиона боролась за каждый поверхностный вдох. — Драко Малфой… скорее будет лизать грязь с пола... чем сравнивать свои «шрамы» с твоими, Миона. Гермионе казалось, что лёгкие сейчас сдадутся в этой борьбе за воздух... — Я скажу Гарри, что у тебя были похоронные дела, — прорычал Рон, его слова были пропитаны злобным удовольствием, пока он наблюдал, как она борется за дыхание. — Уверен, твои родители были бы так чертовски горды... если бы не были холодны как камень. Как мой брат, из-за пожирателей смерти вроде Драко, ёбаного, Малфоя. Хватка Рона на ее горле сжалась сильнее, чем она считала возможным. Давление было невыносимым, сокрушающим, и мир закружился вокруг Гермионы. Чернота быстро надвигалась с краёв зрения, рёв крови в ушах заглушал всё остальное. Лёгкие кричали, но воздух не приходил. Боль, страх, отвратительные слова — всё растворилось в кружащейся темноте. Когда Гермиона пришла в себя снова, это случилось от тупой боли в горле и отчётливого запаха пыли и чистящего средства. Её глаза приоткрылись на тонкую полоску слабого, искусственного света, пробивающегося сквозь щель в тёмном, тесном пространстве. Воздух был спёртым, и она слышала слабый, приглушённый гул деятельности где-то за тонкими стенами. Паника, холодная и резкая, пронзила её. Рон оставил её здесь. В чулане для мётел в здании Министерства Магии. Избавился от неё с безжалостной расчетливостью. Её горло жгло при каждом глотке. Гнев, горячий и непривычный, вспыхнул внутри неё, быстро сменившись тошнотворной волной страха. Она была в заточении, буквально и фигурально. Как она могла кому-то рассказать? Гарри наконец был счастлив, по-настоящему счастлив с Роном. Она не могла, не стала бы разрушать это для него. Это была её ноша, её последствие. Разве она не заслуживала всего этого? За то, что отослала прочь родителей, за то, что больше по-настоящему не принадлежала ни одному месту. Из ее груди вырвался всхлип, рваный и жгучий в пересохшем горле. Это был сдавленный звук, поглощённый маленьким, тёмным пространством. Она свернулась в комок, прижав колени к груди. Воспоминание о словах Рона, его презрительном лице, прокручивалось в её голове снова и снова. Его отвращение. Его обвинения. Мысль о родителях, давно исчезнувших, оставивших её совершенно одну в этом мире. Она не могла доверять Рону, а значит — и многим другим. У неё было так мало выбора в том, что действительно имело значение. Небезопасно, небезопасно, небезопасно. Слова болезненно стучали в её черепе. А затем, неожиданно, её мысли скользнули к залу суда. К клетке, к измождённой, почти прозрачной фигуре Драко Малфоя. Он выглядел уже почти мёртвым, скованным и полностью сломленным. Сколько выбора у него было на самом деле, рождённого в этой чудовищной семье, заточённого их идеологией? Он был просто ещё одной жертвой, по-своему. И в том тёмном чулане, среди пыли, Гермиона почувствовала вскипающую ярость от того, что её предали столько людей. Где были взрослые, чтобы помочь им? Помочь ей? Помочь Драко Малфою, когда им это было так нужно. Гнев бурлил под кожей, словно кислота, она наложила иллюзию на шею и расколдовала замок чулана для мётел, чтобы открыть его. Вышла под сентябрьский дождь. Дамблдор был мёртв, к нему она обратиться не могла. Но был один человек, работавший на обе стороны, видевший, как война подействовала на таких, как Гермиона, и на его собственного крестника. Уже промокшая до костей, Гермиона аппарировала к небольшому таунхаусу Северуса Снейпа. В гневе за себя, и за Драко Малфоя, который, вероятно, уже был мёртв где-то глубоко внутри. Она по-своему завидовала ему, стоя прямо там, на сырой улице. Гермиона хотела, чтобы часть её тоже умерла, потому что просто жить теперь… было больно. Та ночь была последней, когда она ступила в Нору. Тщательно построив свою Крепость, она на следующее утро собрала вещи и пообещала себе, что больше никому не позволит заставить ее чувствовать себя в опасности. Прозвище «Миона» когда-то казалось комфортным, исходя от Рона… может быть, от её нового защитника оно могло снова заставить её почувствовать себя в безопасности? И когда оно посмотрело на неё в ответ и произнесло: «Привет, Миона», она и впрямь почувствовала себя безопаснее, хотя сначала это заставило её вздрогнуть, даже несмотря на то, что это не было от Рона. В последующие месяцы это перестало заставлять её вздрагивать, и у неё наконец появился кто-то, кто заботился о ней. Она сама.

***

24 декабря 1999 года Она вздрогнула. Его девушка… блять… вздрогнула. Драко даже не заметил испуганный вздох Молли, ни общую неподвижность, охватившую комнату. Всё, что он видел, всё, что он чувствовал — это Гермиона. Её тело резко вздрогнуло, инстинктивно отстраняясь, когда рука Рона Уизли дёрнулась вверх. Этот образ выжегся на его сетчатке: Гермиона, не дрогнувшая перед пожирателями смерти, без колебаний противостоявшая древнему злу, вздрогнула при виде поднятой руки Уизли. Он почувствовал внезапное, тревожное отсутствие магии Гермионы. То искрение, что пыталось дотянуться до него, исчезло. Её лицо побледнело, губы сжались в тонкую, дрожащую линию. Она вздрогнула. И в этот миг ужасающее, леденящее осознание обрушилось на Драко. Это был не первый раз, когда тот поднимал на неё руку. Ярость взревела в нём, словно зверь. Она вмиг поглотила ту нежную теплоту, что дарило ему спящее младенческое тельце на руках, превращая кровь в расплавленное пламя гнева. Каждое нервное окончание пылало, вопя от неистового защитного инстинкта — такого яростного, что он скрёб горло изнутри, будто лёгкие заполнял пепел. Рон Уизли поднял руку на его девушку. И впервые в жизни Драко по-настоящему ощутил в себе желание убить. Магия хлынула сквозь него, заставляя руки покалывать от интенсивного, жгучего жара. Огонь, расплавленный и яростный, казалось, готов был просочиться сквозь кожу. Он узнал это чувство, но оно нарастало быстрее, чем когда-либо прежде, и холодное копьё паники пронзило его ярость. Он держал Виктуар. Его взгляд метнулся вниз, к младенцу, её крошечное, мирное личико всё ещё было прижато к нему. Сердце колотилось в груди, и он быстро, осторожно переместил крошечное тельце Виктуар. Уложил её у тех участков своей руки, что были прикрыты плотным джемпером, вдали от тревожного жара, теперь исходившего от его ладоней. Он не смел позволить своей коже коснуться её. — Кто-нибудь, возьмите её! Сейчас же! Тео рванулся вперёд, явно уловив панику в голосе Драко и увидев её на его лице, но Уизли снова толкнул его назад, в сторону Джинни. — Не смей, чёрт возьми, её трогать, Нотт. Ты, наверное, используешь младенцев в каком-нибудь ритуале, пытаясь воскресить своего мёртвого хозяина. Это отвратительное обвинение вызвало у него тошноту. Прежде чем брат успел ответить, Флёр рванулась вперёд. — Драко, я её возьму. Драко, его руки всё ещё покалывали от тревожного жара, не колебался. Он осторожно переложил крошечный свёрток в протянутые руки Флёр. Доля его паники отступила, как только немедленное напряжение от защиты Виктуар от его неконтролируемой магии отпустило. Но когда Виктуар покинула его руки, тихий, обиженный всхлип вырвался у неё. Её крошечное личико, до этого такое умиротворённое у его груди, сморщилось. Маленький, протестующий крик забурлил, и крошечные кулачки сжались. Ей было с ним удобно, она чувствовала себя в безопасности. Сердце Драко заныло от осознания этого. Флёр сразу принялась успокаивать и мягко покачивать дочь, бормоча тихие, утешающие слова по-французски в тонкие волосики малышки. Постепенно плач Виктуар стих, её маленькое тельце устроилось у матери, хотя крошечные ручки всё ещё цеплялись за складку джемпера Флёр, словно ища утешения. Уизли, однако, не закончил. Его лицо было маской чистой ненависти, он буквально брызгал слюной от злости. Он тыкал пальцем, сначала в Тео, потом в Джинни. — А ты, Джинни, какой позор! Спать с пожирателем смерти? Ты и впрямь опустилась до дна, не так ли? Он шепчет тебе тёмные проклятия на ухо вместо нежностей? — Рональд Билиус Уизли! Довольно! — голос Артура прогремел, пока Молли бросилась вперёд, прижав ладонь ко рту в ужасе. Лица обоих родителей побледнели. Драко чувствовал, будто его магия хочет сжечь его заживо, капли пота стекали по затылку. Когда он попытался вдохнуть, его взгляд упал на Гермиону. Её плечи были напряжённо ссутулены, глаза — полны слёз и прикованы к Уизли с ужасом. Губы, всё ещё сжатые в тонкую линию, дрожали, словно она из последних сил пыталась сдержать боль. Драко почувствовал, как магия скручивается в его животе — жестокая, жгучая сила, жаждущая вырваться наружу и выжечь всё вокруг. Воздух вокруг него стал густым от жара. Он видел ужас на лицах мистера и миссис Уизли, потрясение на лице Гарри, ярость Джинни, вызванную словами брата. Но всё это больше не имело значения. Его мир сузился до пространства, которое они делили на диване. Он обнял Гермиону за плечи, притягивая её дрожащее тело к себе так, чтобы она оказалась спиной к остальным. Под кожей нарастал жар, словно внутри него поселился дракон, но он знал: её этот огонь не обожжёт. Не её. Не его девочку. — Гермиона, — он поцеловал её кудри. — Я здесь, родная, всё хорошо. — Полюбуйтесь! — Уизли направил дрожащий палец на них, его лицо стало пятнисто-фиолетовым. — Прячется за ним! Великая героиня войны, жмётся к тому самому отребью, с которым мы сражались! — Рональд! — голос Артура дрожал от гнева. — Замолчи немедленно! — Что ты с ней сделал, Малфой? Держишь её под Империусом? Или ей теперь просто нравится запах Тёмной магии? Это тебя заводит, Миона? Смрад его чертовой гниющей души?! Пламя в камине взревело, взметнувшись по дымоходу яростным, окрашенным серебром столбом. Волна жара исходила от Драко, настолько ощутимая, что Гарри, стоявший ближе всех, невольно сделал шаг назад, его глаза расширились от осознания. Драко встретился с ним взглядом, умоляя о помощи, потому что знал — сам он сейчас не сможет остановить это. В другом конце комнаты Тео и Джинни обменялись резким, испуганным взглядом. Они понимали, что происходит. — Билл, Чарли, уведите Рона отсюда! СЕЙЧАС! — закричала Джинни. — Флёр, унеси Виктуар! Два старших брата Уизли схватили Рона за руки. — Всё, Рон. Хватит, — Билл начал физически тащить сопротивляющегося брата к двери. Драко едва замечал происходящее вокруг. Он мог только чувствовать, как Гермиона дрожит, рассыпаясь на части в его руках. Он сжал её крепче, одна рука поднялась, чтобы обхватить затылок, пытаясь укрыть её от полных ненависти слов, продолжавших слетать с губ её бывшего друга, пока братья пытались увести его прочь. — Ты пожалеешь об этом, Миона! Он покажет своё истинное лицо! Они всегда показывают! Он монстр, и тебя он тоже превратит в монстра! Стекло в стоявшей рядом фоторамке — на снимке улыбалась молодая семья Уизли — треснуло от удушающего жара, сгущавшегося вокруг дивана. Драко стиснул зубы; из груди вырвался низкий, глухой рык, пока он отчаянно цеплялся за остатки самоконтроля, подавляя катастрофическое желание выпустить серебряное пламя и позволить ему поглотить всё вокруг, начиная с человека, из-за которого на лице его ведьмы появился этот первобытный ужас. И тут до него донёсся звук, настолько тихий, что хаос комнаты едва не заглушил его. Приглушённый шёпот женщины, свернувшейся у него на груди. — Драко… я хочу домой. Этого было достаточно. — Х-хорошо, любимая. Ревущий жар в его венах не исчез, но он отозвался на её слова. Бушующий внутри него дракон утих, склонив голову на звук её голоса. Он почувствовал, как дикое, жгучее давление за глазами отступает, желание сжечь всё вокруг притупляется до единственной точки внимания — её. Он снова мог дышать. Удушающий жар в комнате отступил так же быстро, как и нахлынул, воздух потерял свой давящий заряд. Огонь в камине утих, его серебристые кончики поблекли, приобретя обычный теплый оранжевый оттенок. Драко отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на Гермиону. Её карамельно-шоколадные глаза, хоть и всё ещё полные невыплаканных слёз, больше не были пустыми. Они были прикованы к нему, цепляясь за него, словно за спасительную нить. Он мягко смахнул выбившийся локон с её влажной щеки, и облегчение наполнило его лёгкие. — Ещё одна вещь, Миона. Драко почувствовал, как Гермиона застыла в его руках. Он ощутил это мгновенно — резкая, сотрясающая дрожь, отразившая страх, идущий до самой глубины души. Тот проблеск жизни, что он только что увидел вернувшимся в её карамельно-шоколадные глаза, погас, когда Рон Уизли произнёс: — Если он тебя обрюхатит… родится ли это с Тёмной меткой? На один удар сердца мир застыл в полной тишине, заключённый в янтарь этого ядовитого вопроса. — Или это будет первый подарок на день рождения от папочки... — РОНАЛЬД УИЗЛИ! — крик Молли прорезал тишину. — ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА! ВОН! — Билл и Чарли удвоили усилия, оттаскивая брата, чей взгляд всё ещё был прикован к Гермионе. Он отчаянно сопротивлялся, пытаясь добраться до них. В другом конце комнаты Тео рванулся вперёд с убийственным рыком, но был пойман в отчаянный захват Джинни и Перси, оба вцепились в его руки. — Отпустите меня! — взревел Тео. — Я его убью! Гарри не двинулся. Он просто смотрел на Уизли, будто видел перед собой незнакомца. Но Драко не замечал ничего этого. Вся его вселенная сжалась до отражения в глазах Гермионы. Она издала тихий, сдавленный звук — предсмертный хрип той надежды, которую, как он знал, они оба разделяли. Надежды на будущее, не оскверненное тьмой. Он увидел это прямо там — она хотела этого. Хотела всего этого, вместе с ним. Будущее, о котором он заставлял себя молчать — то дерево, отращивающее ветви и листья — она тоже его питала. Огонь рвался наружу. В наполненных слезами омутах её карамельно-шоколадных глаз он увидел собственное лицо, и разглядел серебряные языки пламени, теперь полностью поглотившие его глаза, горящие светом, который пугал. Сам он не испытывал ни малейшего страха. Тот жар, что прежде заполнял комнату, исчез. Огонь всё ещё был там, но другой. Это был не лесной пожар. Это был сосредоточенный, безмолвный жар, пересёкший комнату и нацелившийся на одну единственную цель. — Хочешь знать, с чем родятся наши дети? Его взгляд не отрывался от взгляда Гермионы, пока он наблюдал, как серебряные языки его пламени танцуют в её глазах. — С отцом, который сожжёт весь этот чёртов мир дотла… просто чтобы сохранить их и их мать в безопасности. Драко наконец оторвал взгляд от Гермионы, и увидел, как на лице Рона Уизли мгновенно отразился страх. — И я начну с тебя. Уизли перестал сопротивляться. Его глаза расширились, сначала от смятения, затем от настоящей, панической боли. Тонкая, едкая струйка дыма поднялась от плеча его вязаного джемпера. Он издал сдавленный вскрик, хлопая по этому месту, но новый завиток дыма появился у воротника, ткань почернела и начала тлеть. Он не горел, пока нет. Его выжигало жаром, медленно, безмолвно, изнутри наружу. Он выкашлял чёрный дым, глаза вылезали из орбит, а затем он закашлялся чёрным, мерцающим пеплом. — Драко, прекрати! Джинни и Тео уже бросились к дивану. Они смотрели не на Рона, они смотрели на Драко, с отчаянием. — Драко, нет, дружище, — Тео схватил его за плечо, пытаясь сломать его сосредоточенность. — Ты не можешь так поступить, отпусти его. Джинни оказалась прямо в поле его зрения. — Драко, пожалуйста! Ты должен остановиться! Он мой брат! Дайте нам разобраться, просто уведи Гермиону отсюда. Эти слова были поворотом ключа в замке, который, как Драко даже не осознавал, сковывал его. Всё его существо было направлено на защиту дрожащей женщины в его руках. Его гнев, его магия, тот огонь, что он обрушивал на Уизли — всё это было для неё. Но атака удерживала их здесь, в том месте, что было источником её боли. Джинни была права. Самым сильным проявлением защиты была не месть. Это был побег. Он взглянул на Гермиону. Её лицо было спрятано в его груди, маленькое тело содрогалось от беззвучной, лихорадочной дрожи. Она словно исчезла, потерялась в месте, куда он не мог за ней последовать. И каждая секунда, проведённая в этом доме, была очередной победой для человека, заставившего её вздрогнуть от страха. Силой воли, ощущавшейся как разрывание собственной души напополам, Драко притянул свою магию обратно. Это было как пытаться удержать на привязи дракона в полёте — кричащее, яростное отступление, от которого его грудь тяжело вздымалась. На плече Уизли последняя струйка дыма погасла, оставив после себя почерневшее, тлеющее пятно на джемпере и едкий запах горелой шерсти и плоти. Тот обвис в руках братьев, его глаза были широко распахнуты от потрясения и боли, дыхание вырывалось рваными толчками. Не сказав никому ни слова, Драко поднялся. Он поднялся с дивана, подхватывая Гермиону на руки. Теперь она рыдала, содрогаясь в его объятиях, её слёзы насквозь пропитывали его свитер. Взгляд скользнул по руинам этого вечера. Он увидел Молли Уизли — её сдавленные рыдания звучали как воплощение стыда. Когда их взгляды на миг встретились, в её глазах читалось извинение, которое она не могла произнести вслух. Увидел Артура, чьё лицо было высечено тихой яростью, направленной целиком в сторону коридора, где его сыновья боролись с чудовищем, которым только что показал себя Рон Уизли. На краткий миг Драко почувствовал укол сожаления о потерянном вечере — о той искренней теплоте и гостеприимстве, что были предложены ему и Тео, теперь испепелённые действиями одного человека. Взгляд Драко встретился со взглядом Гарри, и в его выражении Драко увидел тысячу извинений за то, что сделал его партнёр. Он тоже всё понял. Он увидел, как Гермиона вздрогнула, и заметил, как в глазах Гарри промелькнуло новое, леденящее душу осознание, когда его взгляд метнулся от Уизли к перепуганному лицу Гермионы. Истина не просто складывалась по частям — она захлопнулась вокруг него, как капкан. Драко ответил одним резким кивком: Позаботься о своей семье. А я о ней. Так родилось первое и, пожалуй, самое тяжёлое проявление их ещё совсем новой, хрупкой дружбы. Гарри кивнул в ответ: Позаботься о моей сестре. Драко ещё крепче прижал Гермиону к груди. Её тело сотрясали рыдания, и в повисшей тишине они звучали невыносимо громко. Ему казалось, что этот звук причиняет ему физическую боль. Затем его взгляд встретился со взглядом Рона Уизли. Бледно-голубые глаза широко раскрыты от потрясения, но не менее полны ненависти, пока тот продолжал выкашливать на пол блестящий пепел. Драко молча пересёк комнату и распахнул дверь. — Отвезите его в Святого Мунго! — бросил он. И, не выпуская Гермиону из объятий, всё ещё рыдающую, уткнувшуюся лицом ему в грудь, шагнул в студёный ночной воздух сада. Холод ударил резко, но оказался спасением после жара, всё ещё полыхавшего под кожей. Драко не остановился, пока не дошёл до самой границы защитных чар дома, позволив себе лишь короткий вдох свежего воздуха. Крепче прижав к себе свою девочку, он развернулся на месте. С громким хлопком, разорвавшим тишину зимней ночи, они исчезли. Спустя мгновение они уже стояли в тёмных садах Малфой-мэнора. Драко глубоко вдохнул морозный воздух, наполненный ароматом зимних роз, позволяя ему вытеснить из ноздрей тяжёлый запах горелой плоти. Глаза Гермионы закрылись, и после секунды паники он понял — она потеряла сознание от пережитого ужаса. — Я держу тебя, любимая. Всё хорошо.

***

             Гермиона лишь смутно осознавала, что происходит вокруг. Всё, что она знала — Драко сделал то, что обещал, он привёл её домой. Нора когда-то была её домом, но по правде, она перестала им быть в тот момент, когда Рон решил, что ей там больше не место. Домом теперь были руки, державшие её. Она слышала ровный, сильный стук его сердца у своего уха. Чувствовала, как его магия согревает её вопреки зимнему холоду, как мягкий кашемир его джемпера касается её щеки. Она помнила, как мир начал ускользать из-под ног, его тихое: «Я держу тебя, любимая». И то, как позволила темноте ненадолго принять себя. Он всё ещё держал её. Гермиона крепко зажмурилась, ещё не готовая вновь встретиться с миром. Пока ей было достаточно просто существовать в безопасности его объятий. Она ощущала лёгкое покачивание, пока он нёс её. Под его шагами тихо похрустывал заснеженный гравий. Аромат роз напомнил ей Нарциссу, её спокойный голос, убеждавший, какая она храбрая. Затем раздался тяжёлый скрип массивной дубовой двери, и пронизывающий холод сада сменился теплом. Так было гораздо лучше. Ей хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Теперь шаги Драко эхом отдавались на полированном мраморе, затем послышались встревоженные голоса, от которых заныла голова. Их тревога причиняла боль. Она не хотела, чтобы они волновались. Не из-за неё. Даже с закрытыми глазами она точно знала, кто говорит, и могла представить тревогу на их лицах. И это больно. — Драко! Милостивый Салазар, что случилось? – Нарцисса. — Это был Уизел, да? – Панси. – Я его убью. — Ваши ауры потемнели, Драко. – Луна. — Она в сознании? – Блейз. — О, боги… она такая бледная. – Чжоу. — Что произошло? Почему от тебя пахнет дымом? – Кормак. — Что нам сделать, Драко? Чем мы можем ей помочь? – Невилл. Резкий ХЛОПОК раздался рядом с ними. — Хозяин Драко! Ой, девочка моя… Что же с ней случилось? Она ранена? – Рози. Этого было слишком много. Слишком много голосов. Слишком много шума. И тревога, звучавшая в каждом из них, причиняла боль. Она просто хотела снова заснуть в объятиях Драко. Ей казалось, что она не может говорить. Она попыталась сказать им, что боится открыть глаза и снова увидеть бледно-голубые глаза, смотрящие на неё с отвращением, но вырвался лишь жалкий тихий стон. Гермиона почувствовала, как руки вокруг неё сжались крепче. Его магия чувствовалась теплее, и она уткнулась в его грудь, желая ещё. Где же пузырьки шампанского? Почему жар его магии не заставляет их искриться? Казалось, они сменились кислотой, от которой всё болело, и всё, чего она хотела – чтобы Драко заставил это исчезнуть. Глубокий рокот груди Драко провибрировал сквозь неё, когда он заговорил: — Ей нужен покой. Тео и Джинни всё объяснят, когда вернутся. — Рози, — продолжил он, — можешь оставить успокоительное зелье для Тео и проследить, чтобы он принял его, когда вернётся? — Да, хозяин Драко! — послышалось всхлипывание, затем ещё один резкий ХЛОПОК. Гермиона почувствовала, что Драко уносит её прочь от тревожных голосов. Они постепенно стихли, растворившись в мерном биении его сердца, и она отчаянно цеплялась за этот звук. Потому что ей было больно. Всё это так больно. Открылась дверь. Воздух изменился, стал теплее – должно быть, где-то рядом горел камин. Пространство наполнилось запахом, который безошибочно принадлежал только ему: дорогой одеколон, свежая мята. Они были в его комнате. Она была в безопасности, Рона здесь не было. Движение прекратилось. Она почувствовала, как её осторожно опускают, её тело погружается в прохладную, мягкую поверхность большого пухового одеяла. Его руки на мгновение задержались под её спиной и под коленями. Затем тепло его тела, его магии, исчезло. Потеря физического контакта с ним была потрясением для её системы. Твёрдая стена его магии больше не была щитом, и пугающую тишину больше не заполнял ровный стук его сердца. Без его близости ощущение кислоты в венах усилилось до острого, мучительного жжения. Безопасность, что она чувствовала лишь секунды назад, испарилась, и дикий, первобытный ужас хлынул обратно, царапая горло. Жалкий стон вырвался из её горла. — Д-Драко, в-вернись… Даже это причиняло боль. — Я здесь, родная. Просто хотел взять кое-что для тебя. Я никуда не уйду. Гермиона открыла глаза сквозь слёзную пелену — несмотря на боль, ей нужно было самой убедиться, что он ещё здесь. Сначала она увидела копну светлых волос, мягкие пряди которых размылись, двигаясь вместе с ним, пока он открывал шкаф. Он достал что-то с полки, затем вернулся и сел рядом с ней на кровать, матрас просел под его весом. Теперь, когда он был ближе, Гермиона могла найти утешение в его монохромных глазах, полных бесконечного терпения и понимания. — Можно я помогу тебе, любимая? — Он держал её любимую квиддичную майку, которую она надевала перед сном. Это был вопрос, но для Гермионы он прозвучал как обещание, что он будет осторожен, что рядом с ним ей ничто не угрожает. Что он сделает всё, чтобы было не так больно. Она ответила маленьким, дрожащим кивком. На его щеках появились ямочки, и ей вдруг показалось, что от одного их вида стало чуть легче. — Хорошо, любимая. Его движения были такими же спокойными и уверенными, как и голос. Он проговаривал каждое своё действие, помогая ей удержаться в настоящем, в безопасности этой комнаты. Никаких бледно-голубых глаз, полных ярости, только серебристые — полные любви. — Сейчас я помогу тебе сесть. — Его тёплые, уверенные ладони легли ей на плечи, направляя её вперёд, пока она не оказалась сидящей. — Вот так. Теперь застёжка. — Его пальцы ловко скользнули к затылку, застежка издала определенный щелчок. — Хорошо, теперь я сниму его с твоих плеч. — Он потянул шёлк вниз по её рукам. Его прикосновения к коже были тёплыми, уверенными. — Умница, ты прекрасно справляешься. Он бережно собрал платье и отложил его в сторону, затем поднял квиддичную футболку. — А теперь самое интересное. Наклони голову ко мне. Она послушалась, позволив ему натянуть мягкую, потёртую ткань через голову и вытащить её волосы из-под воротника. — Высвободим твои красивые кудри, милая. Мир на мгновение стал приглушённым, наполненным его запахом: мята, яблоки, дом. Его руки бережно нашли её ладони, помогая просунуть их в рукава. Каждое прикосновение было спокойным, уверенным — тем самым якорем, за который она отчаянно цеплялась, чтобы не потеряться вновь. Он бережно опустил её обратно на подушки и накрыл тяжёлым одеялом, надёжно укутав со всех сторон. Он слегка сдвинулся, собираясь встать. — Вот. Теперь я приведу в порядок себя, я быстро, любимая. Хрупкая безопасность, которую она только что обрела, разлетелась вдребезги. Он уходил. Она рванула вперёд, её руки вцепились в его джемпер в отчаянной от напряжения хватке. — Нет, нет, нет, нет, нет… не оставляй меня. Пожалуйста. Глаза Драко широко распахнулись, и он мгновенно замер, всякое намерение двигаться исчезло. Он смотрел на её отчаянное, умоляющее лицо, и его серебряные глаза заблестели. О нет, она причиняла боль и ему, это её вина. Всё это её вина. Он мягко накрыл её руки своими. — Никогда. — Он не отстранился. Вместо этого, пока она всё ещё цеплялась за его джемпер, он поднял одну руку. Серые пижамные штаны беззвучно вылетели из гардероба и опустились на кровать рядом с ним. Не отводя взгляда от её глаз, он ловко скинул туфли, одну за другой. Только после этого Гермиона разжала пальцы, позволяя ему снять джемпер и оксфордскую рубашку под ним, оставив торс обнажённым. Отблески камина скользили по рельефу груди и широких плеч, пока он быстро переодевался в пижамные брюки, ни на секунду не разрывая зрительного контакта и ни разу не отходя дальше, чем на расстояние вытянутой руки. Когда он закончил, то наконец лёг рядом. И сразу же притянул её к себе, устраивая спиной к своей обнажённой груди. Тепло его тела окутало её мгновенно. Словно она шагнула в горячую ванну после долгого пребывания на морозе. Её голова устроилась под его подбородком, и ровный, живой стук его сердца уверенно отдавался у неё под ухом. Он полностью обхватил её руками. Одна ладонь легла ей между лопаток, другая медленно, успокаивающе перебирала её волосы. Её окружал его запах — яблоки, мята… и дым. Отчаянная, перепуганная птица, бившаяся о её рёбра, наконец успокоилась, сложив крылья в безопасности гнезда, которое он для неё свил. Но боль никуда не исчезла. И когда она услышала, как он тихо шмыгнул носом, почувствовала, как под её щекой дрогнула его грудь, стало ещё больнее. Ему тоже было больно. Из-за неё. Она не хотела, чтобы он страдал из-за неё. Из груди вырвался один сдавленный всхлип, затем второй, и в следующий миг она окончательно рассыпалась на части в его объятиях. — Прости… мне так жаль, Драко… это всё моя вина… прости, прости меня… Это был шторм горя, вины и боли. Она плакала из-за ужаса, который всё ещё цеплялся за неё, из-за мучительного ощущения, будто вместо шампанских пузырьков её магии по венам теперь текла разъедающая кислота. Но сильнее всего она плакала из-за него. Из-за боли, которую она принесла в его обитель, в его жизнь. Это была её вина. Всё это. Рон был прав, она отвратительна. Руки Драко ещё крепче сомкнулись вокруг неё. Он медленно поглаживал её спину широкими успокаивающими кругами, а второй рукой бережно придерживал её затылок, мягко массируя кожу головы под густыми кудрями. — Тш-ш-ш, Гермиона... милая... всё хорошо.. Но ее отчаянные извинения продолжались, представляя собой бессмысленную череду самообвинений. — Э-это нет т-так… мне т-так жаль, Д-Драко… т-ты заслуживаешь г-гораздо лучшего… Он чуть отстранился, мягко побуждая её взглянуть на него, его брови сдвинулись, монохромные глаза широко распахнулись. — Гермиона, любовь моя, посмотри на меня, — умолял он. — За что, ради всего святого, ты извиняешься? Она отчаянно замотала головой, прижимаясь лбом к его груди. Слёзы горячими каплями падали на его кожу. — З-За это, — выдавила она. — За всё. Это м-моя вина. И тогда признание прорвалось наружу. Слова сыпались вперемешку с рыданиями — бессмысленные для любого другого, но составлявшие всю её реальность. — Рон... Он был т-так зол... и это... это всё из-за м-меня... — она судорожно вдохнула, — я всё п-порчу. М-Мои родители… я думала, что спасаю их, а вместо этого они п-погибли, — последнее слово сорвалось с губ почти криком. — С-Совсем одни, на другом конце с-света… из-за м-меня. Она немного отстранилась, чтобы взглянуть на него, и слёзы в серебре причиняли такую чертовски… сильную… боль. — А т-теперь ты. Ты с-столько пережил. Ты наконец начал в-выздоравливать... Ты был счастлив... а я... я всегда приношу только новую боль... Она увидела, как слёзы наконец скатились по его прекрасным щекам, и поняла, что не заслуживает любви этого человека. — И у м-меня даже нет п-права так себя ч-чувствовать. С-Столько людей пережили худшее. Т-Ты пережил худшее. По сравнению с вами у меня всё было так легко... Я просто... я сломана... и тяну тебя за собой... Я тоже ломаю тебя... и мне т-так больно, Д-Драко... потому что я люблю тебя... Драко притянул её ближе, снова крепко пряча её голову под своим подбородком, целуя в кудри. Она услышала, как он тихо втянул носом воздух, пытаясь справиться с собственными слезами. Он держал её так долгое время, его подбородок покоился на её макушке, пока она плакала. Потом она почувствовала, как его рука медленно скользнула к её лицу. Пальцы бережно легли ей под подбородок и осторожно приподняли голову, пока её заплаканные глаза вновь не встретились с его взглядом. В его лице не было мягкости. Его серебристые глаза больше не были просто серебристыми. В них пылало яростное серебряное пламя. Тепло его ладоней стало сильнее, почти обжигающим. Когда он заговорил, его голос превратился в низкий, опасный рокот, а каждое слово звучало как клятва, навсегда запечатлённая в тишине комнаты и в её сердце. — Мне нужно, чтобы ты поняла одну вещь, Гермиона, — тихо произнёс он почти неслышным шёпотом. — Ни в чём из этого нет твоей вины. Это случилось не из-за тебя. Это случилось с тобой. Он наклонился ближе. Её тихие всхлипы постепенно затихли, а его губы едва касались её губ. Серебряное пламя в его глазах горело всё ярче. — Чтобы ты чувствовала себя в безопасности... я выпустил бы наружу этот огонь, что живёт во мне. Я позволил бы ему вскипятить океаны и превратить пустыни в стекло... и не почувствовал бы ничего, кроме удовлетворения, потому что всё это было бы лишь для того, чтобы согреть тебя. Его слова — клятва, наполненная такой всепоглощающей преданностью, что от неё захватывало дух, — повисли между ними. Гермиона смотрела в серебряные вихри его монохромных глаз и чувствовала, как сосредоточенное тепло его ладоней проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь самые кости, будто приводя в движение нечто глубоко внутри неё. Что-то происходило. И происходило стремительно. Слишком стремительно. Всё началось в груди. Игристые пузырьки вернулись. Они снова заискрились в её венах, словно по крови растекалось лучшее шампанское, только теперь это ощущение было несоизмеримо сильнее, почти невозможным. У неё перехватило дыхание. Тёплое, искрящееся покалывание не осталось в груди, оно разлилось по всему телу, а затем устремилось вниз, превращаясь в электрический ток, следовавший по руслу крови, пока не собрался тяжёлым, горячим комком внизу живота. Это было похоже на бурную химическую реакцию. Расплавленный жар поселился глубоко внутри, пульсируя между её бёдер. Она была настолько возбуждена, что это граничило с болью. Шампанские пузырьки захлестнули её с новой силой, и отчаянное желание стало почти невыносимым. Тело отреагировало само. Она непроизвольно крепко сжала бёдра, словно пытаясь удержать внутри себя это всепоглощающее чувство. Лёгкое трение заставило её тихо всхлипнуть, и именно в этот миг Гермиона осознала всю силу его воздействия. Его слов. Его безусловной, всепоглощающей преданности. Она была не просто возбуждена, она была не просто влажной, горячее возбуждение уже насквозь пропитало ткань её трусиков. Из груди Драко вырвался низкий, хриплый стон. Его вибрация прошла прямо через её тело, прижатое к нему. Этот звук — такой близкий, такой непроизвольный — заставил её резко поднять голову. Их взгляды встретились. У неё перехватило дыхание. Челюсти Драко были стиснуты так сильно, что на щеке дёргались желваки. Его серые глаза полностью поглотило серебряное пламя, а дыхание стало тяжёлым, поверхностным, нарушая тишину комнаты и невольно заставляя её саму дышать чаще. Её взгляд медленно скользнул вниз, к бешено бьющейся жилке у основания его горла, затем ниже, к напряжённым мышцам шеи. Проследив направление её взгляда, Драко опустил глаза к передней части своих пижамных брюк. И по выражению его лица было ясно: он был потрясён не меньше неё. Её взгляд невольно притягивал отчётливо обозначившийся под серой тканью пижамных брюк силуэт его возбуждения. Материя туго натянулась, подчёркивая его, и от этого зрелища у неё снова сорвался тихий, дрожащий всхлип. Она ещё крепче сжала бёдра, отчаянно пытаясь хоть немного облегчить мучительное напряжение. Ткань плотно облегала его, и она заметила едва различимое тёмное пятно влаги, проступившее сквозь материал. Ещё один тихий всхлип сорвался с её губ одновременно с приглушённым стоном Драко. Прежде чем она успела осознать, что делает, её рука сама потянулась вперёд. Пальцы сомкнулись на нём прямо поверх тонкой ткани пижамных брюк. Никогда прежде она не ощущала его таким напряжённым. Под её прикосновением он едва заметно дрогнул, и лишь тогда до неё дошло, что это движение было неосознанным, отчаянным, собственническим порывом, которому она даже не попыталась воспротивиться. Из его груди вырвался хриплый, низкий стон. Драко резко перехватил её запястье, его пальцы сжались почти до боли. Но не для того, чтобы убрать её руку. Наоборот. Чтобы удержать её там. Он невольно подался бёдрами навстречу её ладони. — Ч-что... происходит?.. Что ты... со мной делаешь?.. — хрипло выдохнул он. В этом вопросе звучало такое же отчаянное непонимание, как и в её собственном. Она встретила его серебряные языки пламени. — Я… я не знаю… н-но ты делаешь то же самое со мной, — прошептала она, шипящие пузырьки снова заискрились, и она сжала бёдра. — Д-Драко, пожалуйста... Ты мне нужен... пожалуйста... Ты мне так нужен... п-пожалуйста... мне больно... Ей нужно было почувствовать его внутри себя не через несколько минут — сейчас. Ей всё ещё было больно, но это была та боль, без которой она скорее умерла бы, чем жила. — Знаю, любимая. Тш-ш… я знаю, — прохрипел он, его голос был насыщенным от мучительного желания, такого же сильного, как её собственное. Даже когда его тело дрожало от силы его потребности, он всё равно пытался успокоить её, но от его слов она лишь ещё сильнее сжимала бёдра. — Тш-ш, детка, мне тоже. Боги… мне тоже. Она знала, что его слова были призваны утешить, но его действия были отчаянной лихорадочной спешкой. Он отпустил её запястье лишь затем, чтобы сорвать с неё насквозь промокшие трусики. Они путались друг в друге, сбивались в клубок из переплетённых рук и ног, захлёбываясь прерывистым дыханием, движимые одним общим, отчаянным желанием — уничтожить последнее расстояние, остававшееся между ними. Его руки уже тянулись к ней, неловко цепляясь за край его футболки, которая всё еще была на ней. — П-пожалуйста... — всхлипнула она, одновременно судорожно цепляясь пальцами за пояс его пижамных брюк, пытаясь стянуть их с его бёдер. — Драко... мне б-больно... Ты мне нужен... — Я знаю... знаю... — простонал он, и в его голосе звучала чистая агония, пока он стягивал через её голову свою футболку. Его дрожащие от нетерпения пальцы нащупали застёжку её бюстгальтера, и через мгновение она поддалась. — Ч-чёрт... мне тоже, любовь моя... ещё чуть-чуть... Драко отбросил бюстгальтер в сторону, а Гермиона помогла ему стащить с себя пижамные брюки и боксеры. Они торопливо сбросили одежду ногами куда-то в темноту комнаты. Когда между ними больше не осталось ничего, кроме раскалённой кожи, Гермиона увидела, что он был не просто возбуждён. Казалось, напряжение причиняло ему почти физическую боль. Предэякулят уже не только блестел на головке, но стекал ниже, вдоль всей длины, и от этого зрелища у неё снова вырвался тихий, дрожащий стон. Он навис над ней. — Т-тш-ш... я знаю... любимая... — хрипло прошептал он. Его колени торопливо раздвинули её бёдра, с той же отчаянной поспешностью, что пульсировала глубоко внутри неё. Она почувствовала, как горячая, скользкая головка его члена коснулась её влажного, изнывающего входа, предвещая облегчение, которого она жаждала всей душой. Ощущение было настолько сильным, настолько близким, что желание превратилось в почти нестерпимое жжение. Она непроизвольно подалась бёдрами ему навстречу, отчаянно пытаясь сама сократить последнее расстояние между ними. Из его груди вырвался приглушённый, надломленный стон. Он прижался лбом к её лбу, замерев у самого входа, и всё его тело дрожало от усилия удержать себя. — Гермиона... — выдохнул он почти умоляюще. Его голос сорвался в хриплую, отчаянную мольбу, похожую на молитву. — Пожалуйста... Я... блять... больше не могу... Не знаю... смогу ли быть о-осторожным или м-медленным.. — Всё хорошо... — ахнула она, сама захлёбываясь прерывистым дыханием, вновь подаваясь к нему бёдрами, словно пытаясь завершить их соединение сама. — Не сдерживайся. Игристые пузырьки в её венах начали вскипать. Ощущения изменились от болезненных к волнующим и мучительным. По коже разлился обжигающий жар, настолько пугающе знакомый, что всё внутри неё судорожно сжалось вокруг мучительной пустоты. Ей нужно было это почувствовать. Ей нужен был он. — Просто... прошу, Драко. Пожалуйста... — Тшшш-ш... хорошо, — прошептал он, начиная медленно подаваться вперёд. В этом звуке смешались утешение и его собственная неутолённая потребность. — Всё хорошо, любовь моя... Не было никакого сопротивления. Она была настолько готова к нему, что он вошёл в неё одним плавным, невероятно глубоким движением. Мучительная пустота внутри исчезла в тот же миг, уступив место ощущению наполненности, сладкого напряжения и завершённости. Реакция была мгновенной. Это было волшебно. Из её горла вырвался крик, спина резко выгнулась над кроватью, глаза крепко зажмурились, а кипящий жар в крови теперь ощущался не как дискомфорт, а как желанная химическая реакция. Она почувствовала, как он замер внутри неё. Всё его тело содрогнулось, и из груди вырвался хриплый, низкий стон, полный болезненного облегчения. Жар в его ладонях вспыхнул с новой силой, воздух вокруг затрещал, и даже сквозь сомкнутые веки она увидела знакомую вспышку серебристого света. На долгий, застывший миг, она ощущала лишь его присутствие, глубоко внутри себя, заполняющее эту мучительную пустоту. Идеальная, обжигающая буря, которая хотела сжечь ее. Тишину нарушил его тихий стон, он едва заметно подался назад. И прежде чем Гермиона успела осознать это, тело само предало её. С губ сорвался отчаянный всхлип, а бёдра непроизвольно потянулись ему навстречу, стремясь вновь ощутить его целиком внутри себя. От этого невольного движения всё тело Драко вздрогнуло. Из его груди вырвался глухой, надломленный стон, когда он вновь подался вперёд, возвращаясь в неё. Они не двигались в ритме, который задавал он или которому следовала она. Это было нечто совсем иное. Их тела двигались вместе в совершенной, ошеломляющей синхронности, не поддававшейся никакой логике, но ощущавшейся единственно правильной. Это было похоже на то, словно их подхватило мощное течение, и её тело двигалось в унисон с его телом без малейшего сознательного усилия. Она подняла взгляд к его лицу, пытаясь найти хоть какую-то опору среди этого вихря, но его глаза были широко распахнуты, и, встретившись с ней взглядом, он судорожно вдохнул. Она бы спросила, что он увидел в её глазах, но её тело заставляло её продолжать двигаться вместе с ним. Серебристые языки пламени, на которые она устремила взгляд, были наполнены смятением, отражавшим и ее собственное замешательство. Он тоже был здесь лишь ведомым. — Гермиона... — выдохнул он, её имя прозвучало надломленно. Серебряное пламя его глаз пылало желанием, но вместе с тем в них читались вопрос и растерянность. Искры в её венах вспыхнули с новой силой, и она в ответ выкрикнула его имя, впиваясь ногтями в его спину, пока их тела продолжали двигаться в этом странном, совершенном, всепоглощающем едином ритме. — Драко... — имя сорвалось с её губ хриплой, срывающейся молитвой, когда она встретила его растерянный серебристый взгляд. Замешательство в его глазах не исчезло, но его постепенно поглотило поднимавшееся тёмное пламя всепоглощающего чувства обладания. Его взгляд стал острее, сосредоточившись на ней с почти звериным напряжением, от которого всё её тело задрожало. Теперь он уже не был просто ведомым. Он обрел контроль. Ритм изменился мгновенно. Та странная общая синхронность исчезла, уступив место медленным, глубоким, властным движениям, исполненным безмолвного права владеть ею. Он крепко сжал её бёдра, пальцы впились в кожу, когда его движения стали осознанными и целенаправленными. Он смотрел на нее сверху вниз, его лицо было застывшим в маске дикой, необузданной ярости, а серебристое пламя в нем горело темным огнем. С глубоким, всепоглощающим толчком, от которого у неё перехватило дыхание, он глухо зарычал, и этот низкий, хриплый звук вибрацией прокатился у её уха. — Моя. С её губ сорвался надломленный стон, когда он медленно подался назад, а затем вновь вошёл в неё, на этот раз ещё глубже. Она почувствовала, как её тело судорожно сжалось, словно стремясь удержать его внутри. Одна лишь мысль о том, что его может не быть в ней, казалась невыносимой. — Моя девочка, — прорычал он, прижимаясь горячим, влажным поцелуем к бешено бьющейся венке на её шее. Он задвигался в размеренном, наказывающем ритме, каждый сильный толчок был обдуманным действием, заставляя серебристые звёзды вспыхивать у неё перед глазами. — Моя идеальная, идеальная девочка, — прохрипел он, и эти слова навсегда врезались в самую её душу. С её губ сорвался надломленный стон — безоговорочное, всепоглощающее согласие. Она выгнулась ему навстречу, отвечая на его мощный ритм, не отрывая взгляда от его горящих глаз, которые, словно одурманенные, тонули в тепле её карих. — Да, — выдохнула она, слово прозвучало как молитва. — Я твоя. Я вся твоя, Драко. Эти слова словно были дарованы ей. Они были её собственными, но родились не в мыслях — они поднимались из самой глубины её существа. Она заворожённо смотрела, как серебро в его глазах исчезло без остатка. Не осталось ничего, кроме чёрной бездны. Из его груди вырвался глухой, низкий рык, и его толчки стали ещё глубже, ещё сильнее. Он склонился к ней, едва коснувшись губами её уха. Его голос прозвучал как хриплая, первобытная клятва, вырвавшаяся из самых глубин его сердца. — Этот огонь, — зарычал он, прижимаясь к ней своим обжигающе горячим телом. — Мой огонь. Теперь он принадлежит тебе, Гермиона. Он почти полностью вышел из неё, и она тихо всхлипнула от внезапной пустоты, прежде чем он снова вошёл до конца, вновь наполняя её собой. — Он будет гореть для тебя, — тяжело дыша, произнёс он, а его движения стали быстрее и сильнее. — И я позволю ему испепелить любого, кто ещё хоть раз заставит тебя почувствовать себя в опасности. Он будет согревать тебя до конца наших дней. За её сомкнутыми веками одна за другой вспыхнули яркие, невозможные картины, настолько отчётливые, что казались воспоминаниями. Пара широко распахнутых серебристых глаз, удивительно похожих на его, смотрела на неё с безграничным обожанием, а в самой глубине радужек мерцали крошечные золотые искры. Прохладная тяжесть искусно выполненных колец на их соединённых руках, её пальцы, переплетённые с его. Целая жизнь, сотканная из мгновений, вспыхнула ослепительным серебром — и в следующее мгновение исчезла. Это видение, вся его ошеломляющая, захватывающая дух красота лишила её способности дышать. Она подняла взгляд на него, на мужчину, который был её настоящим и, как подсказывало ей сердце, её будущим. Голос её прозвучал тихим, едва слышным шёпотом, наполненным столь хрупкой надеждой, что от неё щемило сердце. — Всегда? Гермионе не нужно было говорить ничего больше. Глядя на него, она с глубокой уверенностью знала, что он понял тот настоящий вопрос, который задавало её сердце. Потому что он видел то же самое. Их жизнь. Она видела, как бесконечная, собственническая чернота, поглотившая его глаза, начала отступать. На её место вновь хлынуло знакомое яркое серебро, но теперь оно было другим. Драко перестал двигаться внутри неё и вместо этого погрузился в неё как можно глубже, задержавшись там, словно весь мир задержал дыхание. Он посмотрел на неё сверху вниз, и в его голосе уже не было ни рычания, ни хрипоты, а только тихое, твёрдое, безусловное обещание, которое пронзило её насквозь. — Всегда. Его слово, его клятва стали последней каплей. Это заставило пузырьки шампанского зашипеть, и из ее губ вырвался крик, когда ее оргазм, обжигающий и ослепительный, пронзил её. Её тело судорожно сжалось вокруг него, и она почувствовала, как он замер, натянувшись всем телом; его низкий, глухой стон утонул в её волосах, когда он последовал за ней, не в силах больше сдерживаться. Они лежали, сплетаясь в тишине после случившегося, безжизненные и задыхающиеся, их сердца бешено колотились в унисон. Сильное, обжигающее ощущение в венах Гермионы постепенно начало утихать, а обжигающий жар сменился мягким покалыванием, оставляя её спокойной и совершенно расслабленной в его объятиях. Она почувствовала, как он слегка пошевелился, перенося вес тела на локти, чтобы посмотреть на неё. Тяжёлые веки медленно приподнялись, и её взгляд прояснился: ослепительное серебро исчезло, уступив место мягкому свету раннего вечера, проникавшему в комнату. Он просто смотрел на неё, его серебристые глаза были широко распахнуты, полны такой нежности и восхищения, что по её шее вновь медленно разлился румянец. — Что? — едва слышно прошептала она севшим голосом. — Почему ты так на меня смотришь? Медленная, благоговейная улыбка с ямочками коснулась его губ. Он поднял слегка дрожащую руку и большим пальцем бережно провёл по изгибу её брови. — На одно мгновение… — тихо произнёс он, в голосе звучало такое благоговение, что её сердце пропустило удар. — Твои глаза… о-они были золотыми. Гермиона молча смотрела в изменчивое серебро его глаз и не стала ему возражать. Она знала: между ними только что произошло нечто необъяснимое. Магия, которую она пока не могла понять. Они ещё долго лежали, крепко обнимая друг друга, не желая нарушать этот миг. Она знала только одно. Что-то изменилось. И эта перемена останется с ними навсегда. Часы в конце коридора громко пробили двенадцать ударов. К последнему удару она уже почти спала. — Счастливого Рождества, Драко. Последнее, что она увидела, прежде чем провалиться в сон, — Драко, смотревший в окно на звёзды с выражением лица, которого она не смогла понять. — Счастливого Рождества, сердце моё.