♡

🎵 metallica — fade to black ✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧ Спокойный вечер рухнул в одно мгновение. Дождь за окнами играл свою привычную партию — мерную и убаюкивающую, под которую так хорошо думалось. Ризотто давно уже не помнил, когда в последний раз позволял себе эту роскошь: устроиться поудобнее в кресле, раскрыть потрёпанный том, ощутить под пальцами шершавый переплёт старой книги. Тусклый свет от прикроватной лампы выхватывал из темноты лишь несколько страниц, оставляя остальную комнату в покое, и эта камерность успокаивала лучше любого лекарства. Шелест бумаги, монотонный стук капель по стеклу, медленное дыхание в такт прочитанным строкам... Он почти растворился в этом покое и позволил себе забыть, кто он и какова его жизнь. А потом в дверь позвонили. Ризотто непроизвольно дёрнулся и замер на мгновение, прислушиваясь. Может, показалось? Но звонок повторился, настойчивый и резкий, врываясь в уютный полумрак вонзившейся иглой. Книга захлопнулась с сухим звуком. Ризотто отложил её на стол, поднимаясь с тяжестью в груди, которая всегда приходила вместе с незваными гостями. В голове уже прокручивались варианты: кто, зачем, и сколько времени это займёт. Мужчина глянул в глазок и на секунду замер. Знакомое лицо, даже очень. Бледное, искажённое чем-то, что заставило его пальцы сами собой потянуться к замку. «Сара Блюменталь*?» Дверь распахнулась прежде, чем он успел осознать это движение. Девушка стояла в проёме, дрожащая и промокшая до нитки. Руки вцепились в плечи, как будто она пыталась удержать себя от того, чтобы не рассыпаться на части прямо здесь, на пороге. Вода стекала по волосам, по лицу, смешиваясь с тушью, оставляя на щеках мутные чёрные разводы. Слёзы текли не переставая, и Ризотто не мог понять, где заканчивается дождь, а где начинается её отчаяние. На ней был лишь тонкий топ и шорты. Одежда совершенно не подходила для этой погоды, для этой ночи и для состояния, в котором она находилась. Капли, не переставая, стекали по татуированному телу, повторяя причудливые узоры, кожа покрылась мурашками, а губы посинели. Но девушка, кажется, не замечала холода. Или холод был последним, что её сейчас волновало. — Ризотто… — голос сломался, и новые слёзы хлынули потоком, заставляя её опустить голову и спрятать лицо, стыдясь собственной слабости. Стыдилась она и того, что пришла сюда в таком виде и в такое время. Ризотто смотрел на неё, и где-то глубоко в груди что-то неприятно сжалось. Он видел Сару в разных состояниях — злой, сосредоточенной, уставшей, иногда раздражённой до предела. Но такой он её видел впервые. — Твою мать, Сара! — слова прозвучали грубее, чем он хотел. Мужчина шагнул вперёд, перехватывая её за плечи и почувствовал, как сильно она дрожит под его ладонями. — Скорее заходи... Ты совсем рехнулась в таком виде по ночам шастать? Ризотто захлопнул дверь, отсекая холод и сырость, и тут же резко метнулся в ванную, словно боялся, что промедление будет стоить ей здоровья. Вернулся через несколько секунд с пушистым полотенцем в руках, и прежде чем она успела сказать хоть слово, принялся молча и сосредоточенно вытирать её. Он не задавал никаких вопросов, хотя они, без сомнения, жгли язык. Полотенце прошлось по плечам, по рукам, по лицу, стирая разводы туши и капли дождя. Ризотто двигался быстро и без суетливости, а затем, отложив промокшую ткань в сторону, опустился на одно колено. Шнурки её ботинок намокли, затянулись тугими узлами, но его пальцы справились с ними за несколько секунд. Он стягивал промокшую обувь, не глядя ей в лицо, давая время и позволяя собраться. Сара стояла, привалившись к стене. Ладонь её скользила по холодной поверхности, ища опору в этом доме. Она смотрела куда-то сквозь пространство, пытаясь унять мелкую дрожь, что сотрясала её не прекращающейся волной. Всхлипы всё ещё вырывались из груди, непроизвольные и горькие, и она не могла, не умела их остановить. — Быстро в душ, — твёрдо скомандовал Ризотто, — я принесу сухую одежду. Он уже развернулся, готовый исчезнуть в коридоре, когда тонкие ледяные пальцы вдруг сжали его запястье. Ризотто замер. Хватка была слабой, он мог высвободиться одним движением, но что-то в этом отчаянном и почти детском прикосновении заставило его остаться на месте. Он обернулся, и Сара тут же шагнула вперёд, уткнувшись лицом ему в грудь. Она снова плакала. Сильнее, чем прежде. — Ризот… то… — тонко и сломанно вырвалось сквозь рыдания. Не раздумывая, он обнял её. Холод её тела проник сквозь ткань его рубашки, и только сейчас Ризотто осознал, насколько же она промёрзла. Мужчина прижал её крепче, одной рукой обхватив за плечи, другой медленно, успокаивающе проводя по мокрым волосам. Ладонь ласково скользила по тёмным прядям, приглаживая их. Сара уткнулась носом ему в грудь, и он чувствовал, как её дыхание сбивается, как тело вздрагивает от каждого нового всхлипа. Ризотто стоял над ней высокой и неподвижной скалой, хмурый взгляд устремился куда-то в пустоту перед собой. В его голове уже крутились вопросы: кто, что, почему? Но сейчас они могут подождать. — Сара, — низко прозвучал его голос. — Быстро под горячий душ. А потом на кухню. И мы обо всём поговорим. Девушка отстранилась с видимой неохотой, и тогда мужчина осторожно провёл большими пальцами по её щекам, стирая слёзы, что всё ещё текли непрерывным потоком. ✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧ Сара неподвижно сидела за кухонным столом, и горячая кружка с чаем давно остыла в её тонких пальцах, так ни разу и не приблизившись к губам. На лице не читалось ни тени эмоции, осталась лишь выжженная изнутри опустошённость, когда организм отказывается даже от простейших движений. Ризотто был привычен к её вечной хмурости и задумчивой сосредоточенности, с которой она смотрела в одну точку, размышляя о чём-то своём, но сейчас в ней не осталось даже этого. Янтарно-карие глаза, обычно живые и цепкие, померкли, остекленели, глядя куда-то сквозь пространство, и теперь она напоминала перегоревшую лампу, в которой не осталось ни прежнего накала, ни даже слабого мерцания — только беспросветная пустота внутри хрупкой колбы. Он стоял, облокотившись о кухонную столешницу, и не отрывал взгляда от молодой девушки, сидящей напротив. Создавалось впечатление, что она вот-вот растворится в пространстве или же рассыплется пеплом, стоит лишь на мгновение отвернуться. В тусклом свете кухонной лампы её фигура казалась слишком уж призрачной и невесомой. Печальное зрелище, но ещё более тягостным было чувство собственного бессилия, которое он не привык испытывать. Не в силах больше выносить эту тишину, мужчина подошёл к столу и сел рядом, разворачивая стул так, чтобы оказаться к ней лицом. Щеку он уткнул в кулак, приняв позу терпеливого слушателя. — Скажешь что-нибудь? — спросил он негромко. Сара молчала. Долго. Настолько долго, что Ризотто уже начал думать, не стоит ли дать ей ещё больше времени. Но затем она наконец подала признаки жизни. Голова её медленно опустилась, а тонкие пальцы нервно сжались в кулак. — Я уже ничего не понимаю, — прошептала она. — Кто довёл тебя до такого состояния? — чёрно-красные глаза неотрывно следили за каждым движением девушки. — Не припомню, чтобы ты хоть при ком-то плакала. И снова тишина. Сара молчала так долго, что пауза начала давить на плечи тяжестью невысказанных слов. Она собиралась с мыслями, подбирала слова, и Ризотто видел, каких усилий ей это стоило. Ресницы дрожат, пальцы сжимаются и разжимаются, пытаются обрести опору в этой зыбкой реальности. — Ризотто, скажи… — вдруг заговорила она. — Неужели я заслуживаю такого отношения? Она не ждала ответа, и они оба это знали. — Я бегала за Бруно как собака, — в голосе прорезались грустные нотки. — Делила с ним постель, всегда была рядом, всегда поддерживала, всегда старалась быть полезной, нужной. Но стоило мне признаться ему в своих чувствах, как сразу же получила отказ. Пальцы вцепились в собственные плечи, голова опустилась ниже, тёмные волосы упали вперёд, скрывая лицо. — А Леоне… — имя далось ей с трудом, она выдохнула его, как выплёвывают что-то горькое. — Он решил прокатить меня на эмоциональных американских горках. Сегодня он нежен и внимателен, смотрит так, будто я — единственное, что имеет значение в этом мире. А завтра он молча проходит мимо, как будто мы и не знакомы вовсе. Его ласка сменяется равнодушием, холод сменяется жаром, и я никак не могу понять, где правда, а где просто игра. Она совсем сжалась, свернувшись в маленький комочек на большом кухонном стуле. Плечи вздрагивали, но слёз не было. Уже не осталось сил даже на плач. — Я совершенно… — голос сорвался, превратился в едва различимый шёпот. — Я ничего не понимаю. Реакция Ризотто оказалась... неожиданной. Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул и устало провёл широкой ладонью по коротким пепельным волосам, пытаясь собраться с мыслями или же сдержать то, что уже готово было сорваться с языка. Сара заметила тень усмешки, мелькнувшую в уголках его губ. — Я тоже ничего не понимаю, Сара, — произнёс он уже жёстче. — Ты же совсем не дура, нет, но какого-то хрена страдаешь из-за придурков, которые даже мизинца твоего не стоят. Мужчина не пытался её утешить, не искал мягких слов, не гладил по голове и не шептал успокоительных глупостей. Вместо этого он просто кидал факты ей в лицо, рубленые и неудобные, не оставляющие места для иллюзий. — Откуда в тебе это? Где твоя гордость? — продолжил он. Сара судорожно сглотнула. В горле снова начал образовываться ком, тугой и горячий, готовый в любую секунду прорваться новым потоком слёз. Она так надеялась, что выплакала всё ещё там, в прихожей, но организм, казалось, имел собственное мнение на этот счёт. Хоть бы не расплакаться снова и не показаться ему совсем уж жалкой! — Я просто... — голос дрогнул, она запнулась, собирая остатки самообладания в кулак. — Я просто надеялась, что заслужила адекватного отношения к себе. Что если я старалась, была рядом, отдавала, то в конце концов... ну, заслужила же, да? Это прозвучало как-то уж совсем по-детски. Какая-то наивная, выученная ещё в раннем детстве вера в то, что мир устроен справедливо, и что если быть хорошей, старательной и класть всё на алтарь, то когда-нибудь кто-то обязательно заметит, оценит, полюбит. И сейчас эта вера, разбитая вдребезги, смотрела из её потухших глаз с такой тоской, что Ризотто на мгновение отвел взгляд. — Заслужила? — Ризотто снова усмехнулся. — Сара, в этом мире никто ничего не заслуживает. Ты не в сказке, и чем раньше ты это поймёшь, тем меньше будет боли. Он помолчал, давая словам осесть и впитаться в её разум. — Ты носилась за Бруно, потому что хотела быть нужной. А он всегда был слишком занят своей праведностью, чтобы заметить что-то за пределами собственного носа. И если он тебя отшил — это не потому, что ты недостаточно старалась. Просто он слепой эгоист, который видит только свою миссию и ничего больше. Мужчина резко выдохнул, провёл рукой по лицу. — А этот… Леоне, — имя прозвучало с какой-то небрежностью. — Мужчина, который играет с женщиной, не заслуживает даже называться мужчиной. Ты для него игрушка? Сегодня хочу — люблю, завтра хочу — прохожу мимо? Такие, как он, не меняются. Они будут держать тебя на крючке столько, сколько ты позволишь, потому что им нравится чувствовать власть. Сара молчала. Каждое его слово врезалось в неё, как лезвие, но это была та самая боль, которую необходимо пережить, чтобы потом стало легче. — И знаешь, что самое обидное? — Ризотто наклонился ближе. — Не то, что они с тобой так поступили. А то, что ты сама позволила им это. Ты, с твоим умом, с твоей силой, с твоим характером... Ты пришла ко мне сегодня даже не потому что они сволочи, а потому что ты сама перестала себя уважать. Он замолчал, откинулся на спинку стула. В тёмных непроницаемых глазах вдруг промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее боль. Боль за неё. — Пока ты сама не поймёшь, что достойна большего, чем бегать за теми, кто тебя не ценит, и ждать, когда они соизволят заметить — ничего не изменится, — продолжил он уже мягче, насколько это возможно при его характере. Ризотто выдержал паузу, позволяя ей переварить услышанное, а затем добавил почти шёпотом: — Ты не собака, Сара. И не игрушка. Ты не тень мужчины, который соизволил обратить на тебя внимание. Ты — боец, прошедший через такое, что этим двоим и не снилось. И если кто-то этого не видит — это их проблема, а не твоя. Твоя проблема в том, что ты сама перестала это видеть. Сара вдруг прикрыла рот рукой и судорожно сглотнула, всё тело ужасно напряглось. Она замерла, зажмурилась так сильно, что вокруг глаз собрались мелкие морщинки, и чёрт... слёзы снова полились. Они не текли потоком, скорее прорывались сквозь стиснутые веки, скупо и тяжело. — Н-но Бруно... — вырвалось сквозь всхлипы, голос её ломался, дрожал, превращая слова в бессвязную кашу. — Ему тоже тяжело пришлось в прошлом. Он... он просто не умеет иначе, он всегда держит дистанцию, я же понимаю... Она с трудом выдохнула, вытирая щёки дрожащей ладонью, но слёзы всё текли, не слушаясь. — А Леоне... — произнесла она с новой волной горечи. — Он до сих пор винит себя из-за смерти напарника. Каждую ночь не спит, каждый день носит эту вину, как крест. Я вижу, как ему больно, я же не могу просто... просто взять и... Она не договорила, захлебнувшись новым приступом рыданий. Что за бесконечная, саморазрушительная способность прощать, понимать, находить оправдания, забывая о себе? — Тогда тем более они должны понимать и принимать тебя, — Ризотто едва сдерживал ярость. — А не пользоваться твоим сердцем как боксёрской грушей. Он резко поднялся, отодвинув стул с раздражённым скрежетом ножек по полу, и через секунду оказался за её спиной. Тяжёлые ладони легли на хрупкие девичьи плечи, пальцы сжались, чуть массируя напряжённые мышцы. — Не хочу я больше ничего о них слышать, — сказал он тихо. — Хватит плакать. Пошли отдыхать. Он не отпускал её плечи, давая ей время и позволяя этим словам осесть в её измученном сознании. ✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧ Ризотто вышел из душа, и пар, клубившийся за его спиной, медленно растаял в прохладе комнаты. В домашних брюках, с обнажённым торсом, он казался одновременно расслабленным и напряжённым — противоречие, которое он носил в себе так естественно, что не замечал этого сам. Пепельные волосы, всё ещё влажные после душа, он принялся слегка взъерошивать, откидывая со лба короткие пряди. Движения эти были машинальными и рассеянными, мысли его витали где-то далеко. Сара сидела на кровати, утонув в его мешковатой футболке, что сползала с одного плеча, обнажая бледную кожу. Усталыми, почти осоловевшими глазами она смотрела в темноту окна, где дождь наконец утих. Из приоткрытой форточки тянуло прохладой и невероятно свежим, пьянящим запахом петрикора — запахом мокрой земли, очищенного воздуха и обещанием покоя после бури. — Переспим? — спросила она вдруг легко и просто. И снова чувствовалась эта привычка обесценивать себя, о которой Ризотто говорил ей всего несколько минут назад. Он лишь раздражённо вздохнул. — Что ж ты ко всем в постель пытаешься запрыгнуть, — устало пробормотал светловолосый. — Я лучше тебе вина плесну и уложу спать. Сара молчала, опустив голову. Пальцы нервно теребили край футболки, скручивали ткань, разглаживали, снова скручивали. Бесконечный автоматический ритуал, призванный занять руки, пока мысли мечутся в липкой паутине невысказанного. — Не знаю, — наконец выдавила она. — Хочется... почувствовать что-то. — А покой тебе не хочется почувствовать? — резко ответил мужчина. — К тому же я... — начал он и вдруг осекся. Сара подняла на него глаза, в которых сквозь усталость проступило любопытство. — Что? Ризотто ответил не сразу. Он медленно и неохотно подошёл к кровати и, опустившись на корточки перед прикроватной тумбочкой, выдвинул ящик. Не глядя, он вытащил оттуда пару наручников — тяжёлых и холодных, с тусклым металлическим блеском. Он демонстративно поднял их перед собой, давая девушке разглядеть столь интересный аксессуар. — Я не умею быть нежным в постели, — откровенно произнёс он. — И часто практикую подобные вещи. Наручники тускло блеснули в полумраке комнаты. Сара вдруг заметно оживилась — так резко, словно кто-то щёлкнул переключателем в её обесточенном теле. Взгляд, ещё секунду назад мутный и отрешённый, сфокусировался на металле в его руке с внезапной остротой, которая заставила Ризотто внутренне напрячься. Она смотрела на наручники так, будто они были ключом к чему-то, что она сама не умела назвать, и в глубине её померкших медовых глаз зажглись какие-то опасные огоньки, которые он так хорошо научился распознавать. Одному дьяволу известно, какие мысли проносились у неё в голове в этот миг, но застывшее и внимательное выражение её лица говорило красноречивее любых слов. — Нет, fiorellino , даже не думай, — жёстко и категорично произнёс Ризотто. Наручники с глухим стуком вернулись в ящик тумбочки, и он решительно захлопнул его. Точка. Но Сара, кажется, не собиралась принимать эту точку. Она подняла на него глаза (те самые, которые он про себя называл кукольными, хотя никогда не произнёс бы этого вслух). В них не было прежней потухшей пустоты, но и той озорной дерзости, которую он иногда замечал в ней в редкие минуты хорошего настроения, тоже не было. Было что-то другое... Какая-то странная обида, смешанная с искренним непониманием. — Почему? — протянула она почти истерично. Обещанную игрушку убрали с глаз долой в самый последний момент. Ризотто выпрямился, его тень накрыла её целиком. Он смотрел на девушку сверху вниз. В этом тяжёлом и непроницаемом взгляде было что-то от человека, который пытается объяснить прописные истины ребёнку, упрямо отказывающемуся их понимать. — Сара, давай не дури, — со всей серьёзностью произнёс он. — Посмотри на себя. Тебе двадцать лет, ты ещё совсем девчонка. Я вступил в мафию, когда ты ещё за школьной партой сидела. Ризотто выдержал паузу, давая ей время осознать. — Я на восемь лет старше. Даже если бы я очень хотел, — добавил он уже тише. — С тобой я так не смогу. Не имею права. — Только вот за школьной партой я почти не сидела, Ризотто, и ты об этом прекрасно знаешь, — голос, ещё минуту назад вялый и обесточенный, вдруг обрёл остроту, и глаза, только что смотревшие на него с детской обидой, потемнели. — Я всю жизнь угробила на эти ёбаные пуанты. С утра до ночи в зале, в кровь сбитые пальцы, вывихнутые суставы, слёзы в подушку, чтобы никто не видел. А школа... я с трудом окончила эту несчастную школу, потому что на уроках почти не появлялась. Мужчина опустил взгляд и резко отвернулся, словно сказал что-то по-настоящему непростительное. Как он мог забыть? Он же знал. Прекрасно знал, сколько лет её жизни ушли на эти станки и бесконечные, изматывающие репетиции. На этот мир, где детство заканчивается не в какой-то определённый год, а в тот самый момент, когда ты впервые надеваешь пуанты и понимаешь: теперь ты принадлежишь не себе. Как он мог бросить что-то настолько неосторожное? — Нет, я... — он прочистил горло, не глядя на неё. — Прости. Ты поняла, что я имел в виду. Он не ждал ответа. И, кажется, был благодарен тишине, которая опустилась между ними, давая ему возможность сбежать. С этими словами он развернулся и исчез на кухне. Вернулся с бутылкой вина в руках. Тёмное стекло, без этикетки, явно из тех запасов, которые не предназначены для посторонних. Поставил её на тумбочку с глухим стуком и только тогда позволил себе снова поднять на девушку глаза. Сара, не глядя на него, демонстративно откупорила бутылку. Пальцы действовали с той пропитанной ловкостью, которая должна была показать, что она прекрасно справляется и без чьей-либо помощи. Стеклянное горлышко коснулось губ, и она сделала несколько жадных, совсем не женственных глотков, даже не поморщившись от терпкого вкуса. Вино тонкой струйкой скользнуло по подбородку, оставляя на коже тёмный след, но она даже не утёрлась, только опустила бутылку и с вызовом взглянула на Ризотто, ожидая реакции. — Да что ж ты как быдло, ей-богу, — раздражённо буркнул он. — То есть Леоне можно так делать, а мне нет? — девушка не разжала пальцев, сжимающих горлышко. — Слушай сюда, — со всей серьёзностью произнёс мужчина, — В моём доме мы не говорим о твоих бывших. Ни о первом, ни о втором. И вообще ни о ком, кто заставил тебя сегодня плакать в моей прихожей. Ты меня поняла? Сара замерла на мгновение, разглядывая его с пристальной внимательностью, которая всегда возникала в ней, когда она проверяла границы дозволенного. В уголках её губ, там, где ещё не высохли капли вина, мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Они мне даже не бывшие... — буркнула она себе под нос. — А что будет, если не пойму? — спросила девушка, поднимая на него глаза. — Ничего не будет, — сказал он ровно, не принимая игры. — Я просто пойду спать в другую комнату, а ты будешь пить тут одна. Он не шутил, она это видела. Девушка ждала продолжения. Наверное, надеялась подразнить его, пофлиртовать с привычной лёгкостью, которая всегда работала безотказно — с Бруно, с Леоне, со всеми, кто позволял себя в это втянуть. Но Ризотто просто стоял перед ней, скрестив руки на груди. В его позе читалось спокойное и гранитное упрямство, перед которым бессильны любые девчачьи капризы. Ему нечего было доказывать, не на что было вестись. Он был старше, тяжелее, выкован из совсем другого металла, и все её привычные уловки разбивались об эту непробиваемую стену, даже не оставляя царапин. Сара лишь раздражённо выдохнула и отвернулась, снова поднося бутылку к губам. Ещё несколько глотков, и горло обожгло, по телу разлилась расслабляющая тяжесть, которая приходит слишком быстро, когда организм не привык к алкоголю. А эта девчонка, конечно, не привыкла — вся её жизнь была выстроена на жёсткой дисциплине и контроле. Она довольно облизнула губы. Те стали тёмно-алыми и почти до неприличия соблазнительными. Ризотто, конечно же, задержал на них взгляд и тут же резко и решительно отвернулся, одёргивая самого себя. Через несколько секунд он неспешно опустился на кровать рядом с ней. Под его тяжестью матрас чуть прогнулся, сдвигая её ближе к нему. Или это ей только показалось? Рука потянулась к бутылке, пальцы уверенно обхватили горлышко, выхватывая вино из её ослабевшей хватки. — Ну-у... — жалобно протянула она. — Достаточно, — отрезал Ризотто. Мужчина сделал два аккуратных, размеренных глотка, просто чтобы допить остатки или чтобы не смотреть на неё эти несколько секунд, неизвестно. Поднявшись, он унёс бутылку на кухню, а когда вернулся — сел рядом, и матрас снова прогнулся, сдвигая их чуть ближе друг к другу. — Давай ложиться. — Я не хочу... — мягко промурлыкала девушка. Внутри разливалось тягучее тепло, тело налилось приятной тяжестью, и границы между «можно» и «нельзя» расплывались, таяли, как воск на огне. — Нет, Ризотто, давай мы... пожалуйста... Она не договорила. Не нужно было договаривать. Тонкие пальцы легли на его руку, медленно и настойчиво. Они скользнули по мускулистому и твёрдому, как камень, предплечью, оставляя на коже дорожку из мурашек, и мужчина замер. — Сара, я сказал нет, — почти прорычал Ризотто, убирая её руку. — Прекрати. Я не могу с тобой этого сделать. Она одёрнулась, и в глазах вспыхнуло что-то острое и до боли обидчивое. — Блять, — из её уст это слово прозвучало как пощёчина. — Да что ж вы все… Сука, вы все одинаковые. Стоит девушке проявить инициативу, стоит ей самой захотеть — сразу нахуй шлют. Сразу «нет», «в другой раз», «ты не в себе». Сколько можно-то? Девичий голос ломался, набирал высоту. Чувствовалось какое-то опасное напряжение, за которым следует или крик, или слёзы, или всё вместе. Она рванулась с кровати, мир вокруг неё качнулся. Это было слишком резко, ноги отказались слушаться. Ризотто был на ногах раньше, чем она успела понять, что падает: его ладони вцепились в её плечи, удерживая и не давая рухнуть. — Куда ты собралась? — Домой, — она дёрнулась, пытаясь высвободиться. — Подальше от всех вас. — Ты видела, сколько времени? — он не отпускал. — Твоя одежда ещё не высохла, на улице ночь, ты пьяная. Куда ты пойдёшь? — Ой, да плевать! — Сара дёрнулась сильнее, забилась в его руках, как пойманная птица. В этом почти что диком движении было столько боли и накопившейся за этот вечер ярости, что Ризотто на секунду растерялся. — Отпусти меня! — Сара, угомонись! — рявкнул он. — Бешеная ты кошка… — Ты сам меня напоил! — выкрикнула она. — Я надеялся, что ты успокоишься, — выдохнул он, чувствуя, как его собственное терпение трещит по швам. — Что выпьешь, затихнешь и просто ляжешь спать. Чтобы эта ночь наконец закончилась. Она замерла. — А, то есть… — голос, сорвавшийся на высокие истеричные ноты, вдруг стал тихим. — Это чтобы... Чтобы я мозг не ебала, да? Чтобы я завтра пораньше проснулась и свалила нахер? Чтобы ты не мучился с этой… с этой психованной сукой, которая приперлась к тебе среди ночи, потому что ей больше некуда было идти? Правильно я тебя поняла? — Что ты несёшь? — Ризотто смотрел на неё так, словно видел впервые. Он не мог поверить своим ушам. Не мог поверить, что эти слова, полные такой чудовищной горечи, слетают с её губ. — Сара, ты совсем больная? Кто тебе сказал, что ты мне… Девушка нервно сглотнула. В горле пересохло, и вовсе не от алкоголя. Агрессивным движением она смахнула слёзы, что всё-таки покатились по щекам и замерла посреди комнаты. Было в ней теперь что-то от зверька, загнанного в угол, который уже не знает, биться или сдаться. — Если я тебе в тягость, — продолжала она дрожащим голосом. — Скажи об этом прямо. Не надо ходить вокруг да около. Я... Ризотто, я сама себя ненавижу за то, что вот так клеюсь к людям. За то, что не могу просто... Она не договорила. Из груди вырвался сдавленный всхлип, который девушка так отчаянно пыталась удержать. Боже, эта женщина когда-нибудь доведёт его до края! До самого края, за которым уже не будет ни терпения, ни выдержки, ни той пресловутой разницы в возрасте, за которую он так цеплялся весь этот вечер. И всё это время. Ризотто не думал. Не позволял себе думать, потому что мысли в такой момент — это лишнее, это тормоз. Он подхватил её на руки и аккуратно бросил на кровать. Матрас глухо скрипнул, принимая их обоих. Сара даже не успела опомниться: вдох, выдох — и он уже нависает над ней, огромный, тяжёлый, заслоняющий собой весь мир. В чёрно-красных глазах что-то горит. Что-то, что он сдерживал дольше, чем следовало. Ризотто с неожиданной нежностью убирает с её лица непослушную чёлку. Большие пальцы скользят по скулам, стирая слёзы, которые всё ещё текут, не слушаясь её. — Ты никогда не была мне в тягость, Сара, — хрипло произносит он и наклоняется, его губы благоговейно касаются её щеки. — И мне больно видеть тебя плачущей. Поцелуй в другую щёку, такой же нежный и бережный. В каждом прикосновении его губ читается что-то, для чего у него просто нет слов. — Мне хочется убить любого, кто смеет доводить тебя до подобного состояния, — шепчет он. — Каждого, кто заставил тебя думать, что ты кому-то в тягость. Каждого, кто не увидел, какая ты... Он не заканчивает. Вместо этого его губы опускаются на её лоб. Долгий, тёплый, почти целомудренный поцелуй. Есть в этом жесте что-то от клятвы и обещания, которое он даёт сам себе, не зная, сможет ли сдержать. Сара затихла и, кажется, мгновенно протрезвела от этих слов и жестов. Всё её тело, ещё секунду назад такое напряжённое и готовое к новой вспышке эмоций, вдруг обмякло и сдалось. Глаза прикрыты, ресницы влажные, слипшиеся, и с каждым его поцелуем из груди вырывался тихий всхлип — уже не от боли, а от чего-то другого, для чего у неё тоже нет названия. Руки раскинуты по обе стороны от головы. Длинная футболка задралась, приоткрывая бёдра. Кожа бледная, тонкая, почти прозрачная в тусклом свете ночника. Ризотто замирает, потому что видит это. Видит слишком много. Видит то, на что не имел права смотреть ещё минуту назад. Но он не отводит взгляда. Не может. Его взору открылось ещё больше татуировок. Он и раньше видел их часть — в конце концов, Сара забилась почти вся, и эти чёрные узоры, вьющиеся по телу, давно стали частью её образа, такой же неотъемлемой, как вечно хмурый взгляд или острый язык. Но некоторые из них он так и не видел. А теперь увидел почти всё. Там, выше, куда футболка задралась ещё на пару сантиметров, на рёбрах, на груди, на ключицах, было что-то ещё. Какие-то линии, какие-то символы, какие-то рисунки, которые он не успел разглядеть, но уже знал, что запомнит навсегда. Узор, что начинался где-то у талии, уходил вверх, оплетал рёбра, терялся в тени футболки, чтобы снова появиться уже у ключиц — изящная, сложная вязь, которая, казалось, была выткана прямо на её коже, подарена ей не мастером с иглой, а кем-то более древним. Остановиться нельзя продолжить, и непонятно, где ставить запятую. Где-то в глубине его сознания, там, где ещё теплились остатки самообладания, какая-то часть его всё ещё пыталась отступить, пыталась вспомнить, почему это неправильно, почему он не должен, почему он обещал себе, что не переступит эту черту. Но эта часть звучала всё тише, заглушаемая грохотом собственного сердца, которое готово было вырваться из грудной клетки. Мужчина всё ещё держал её лицо в своих ладонях, и пальцы, только что стиравшие слёзы, замерли, не в силах ни убраться, ни двинуться дальше. Взгляд скользнул вниз — туда, где бедро переходило в живот, где тени от рёбер ложились на бледную кожу, где начинали свой таинственный танец эти чёрные линии, и он почувствовал, как что-то внутри него обрывается. Сара лежала под ним с закрытыми глазами, дыхание было прерывистым и неровным. Всё, что произошло сегодня, привело их именно к этому моменту. Эта ночь, с её слезами, истерикой, сломанной гордостью и выпитым вином была лишь долгой, извилистой дорогой к тому, чтобы он наконец перестал притворяться. Остановиться нельзя продолжить. Ризотто так и не решил, где поставить запятую. Да и сил решать уже нет. — Сара, я буду грубым, — низкий голос прозвучал у самого уха, и девушка почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Мягкие губы скользнули по виску, спустились к щеке, задержались на скуле, дразня, обещая, оттягивая то мгновение, которого они оба ждали слишком долго. Поцелуй же оказался неимоверно страстным и жадным. — Я просто не смогу по-другому, — бормотал он ей прямо в губы, и каждое слово пульсировало там, где их дыхание смешивалось в одно. — Не умею, Сара. И не уверен, что хочу уметь. Её пальцы вплелись в его короткие, ещё влажные после душа волосы, и она притянула его ближе. — Делай как умеешь, Ризотто, — выдохнула она ему в губы. — Делай со мной что угодно, прошу... Он не стал медлить. Каждая секунда промедления была пыткой, и он знал: если сейчас остановится и начнёт думать, то просто не сможет переступить ту грань, которую уже почти перешагнул. Его руки схватили её запястья, вздёрнули над головой, и футболка — его собственная футболка, которая на ней смотрелась как платье, — полетела на пол одним грубым движением. Ящик тумбочки выдвинулся с коротким стуком, и Ризотто вытащил оттуда уже две пары наручников — тугие, холодные браслеты, которые минуту назад показывал ей с такой неловкой откровенностью. Металл щёлкнул, смыкаясь вокруг её запястий, и он закрепил их по обе стороны от её головы, пристёгивая цепочки к изголовью кровати с уверенной и отработанной точностью. А потом он замер. Смотрел. Позволял себе смотреть, потому что отказывать себе в этом больше не было сил. Она лежала под ним обнажённая, и в этой наготе было что-то до умопомрачения прекрасное. Хрупкая и одновременно крепкая — эти её тренированные, выточенные годами репетиций мышцы, изящные ключицы, тонкая талия, которую можно было обхватить двумя ладонями. Каждый сантиметр её тела, каждая линия, каждый изгиб казались вырезанными из слоновой кости, и чёрные, витиеватые татуировки, что вились по рёбрам, поднимались к груди, обвивали ключицы, делали её похожей на что-то запретное и языческое. Кончики пальцев скользнули по её талии, едва-едва, почти не касаясь. Кожа под ними была горячей и бархатистой, и Ризотто почувствовал, как где-то глубоко в животе затягивается тугой узел. Пальцы замерли у резинки трусов, и он поднял на неё взгляд, молчаливо спрашивая разрешения, которое она дала ему уже сто раз за этот вечер. — Только... там шр... — она отвела глаза в сторону. — Я помню, — тихо перебил он. — Не стесняйся этого, пожалуйста. Мужчина бережно снял последние лоскуты белья, и ткань скользнула вниз по девичьим бёдрам, открывая то, что она так старательно прятала. Всё в этой бывшей балерине было прекрасно: каждая линия, каждый изгиб, каждая чёрточка, выписанная природой и годами изнурительного труда. Но там, внизу живота, где кожа была особенно бледной и тонкой, белел шрам — неровный, грубый след от чужой и жестокой воли. Он не был ужасным. Не был и отталкивающим. Он просто был. Как напоминание и клеймо. «...не будет у меня детей. Никогда.» «Это ты сейчас так говоришь, пока молодая, а потом...» «Ризотто, у меня нет матки. Моя конченая мамаша принудительно отправила меня на операцию, чтобы я не похерила балетную карьеру случайным залётом или чем-то подобным». В тот момент у него внутри что-то оборвалось. Он не мог поверить, это же дикость! Зверство. Родная мать не может вот так распоряжаться телом собственной дочери, не может вырезать из неё будущее, не может... Но могла. И сделала. И оставила этот белый, неровный шрам там, где должно было быть начало новой жизни. Ризотто тряхнул головой, прогоняя воспоминания, которые не имели права приходить сюда, в эту комнату и в эту ночь, где была только она и он, и больше ничего. Губы прижались к её солнечному сплетению — к тому месту, где сердце бьётся так близко, что можно ощутить его ритм. Пальцы скользнули по татуировкам на рёбрах, повторяя изгибы каждого витка, и он чувствовал, как её тело под ним вздрагивает, как дыхание сбивается, а мышцы напрягаются в ожидании. Он поцеловал и шрам. Зацеловать бы эту несчастную отметину до онемения! Стереть бы поцелуями каждую каплю той давней боли, которую его бешеная, прекрасная танцовщица носила в себе так долго, что сама уже не помнила, каково это — быть целой. Ризотто двинулся выше, обхватив губами аккуратную округлую грудь, и язык его принялся дразнить уже затвердевший сосок, выписывая на нём медленные круги, в то время как рука с неожиданной нежностью массировала другую, сжимая и отпуская. «И ещё... постоянно приходилось утягивать грудь. Она потом жутко болела от всех этих корсетов и прочей подобной херни». Нет. Никогда больше. Никогда она не будет так страдать, не будет затягивать своё тело в тесные, душные корсеты, не будет терпеть боль ради глупых восторженных взглядов со стороны. Не стоит красота таких жертв. Не стоит таких жертв и искусство, если оно превращает живое существо в мраморную статую, которая боится лишний раз вздохнуть. Сара тихо выдохнула, когда его губы наконец коснулись того, что так долго пряталось под тканью. Она выгибалась под ним, податливая и мягкая, и Ризотто чувствовал, как её тело отвечает на каждое его движение, как напрягаются мышцы живота, как бёдра начинают мелко подрагивать, когда он чуть сжимает зубами чувствительный сосок и тут же заглаживает укус языком. Он наслаждался каждым мгновением — тем, как она тает в его руках, как её дыхание становится прерывистым, как из груди вырываются эти тихие звуки. Такая сильная и колючая на людях, здесь, под ним, она превращалась в кого-то другого. В девушку, которой не позволили быть просто девушкой, у которой украли право на обычную, человеческую нежность. И он хотел вернуть ей это право, пусть даже обычными поцелуями и прикосновениями. Ризотто снова скользнул ниже, оставляя на её теле дорожку из поцелуев: по животу, по тонкой линии талии, по выступающим тазовым косточкам, по внутренней стороне бёдер, где кожа была особенно нежной. Он целовал её медленно и мучительно, чувствуя, как под его губами напрягаются мышцы. Резко и без предупреждения, его язык коснулся клитора, провёл по всей влажной, горячей щели. Сара издала сдавленный стон, и её руки, прикованные к изголовью, дёрнулись в наручниках, заставляя цепочки коротко звякнуть в тишине комнаты. Из мужской груди вырвался низкий рык, когда он понял, до чего же она сладкая и желанная, и только сильнее вжался губами в её мокрые складки, уже не дразня и не играя, а беря то, что ему отдавали без остатка. Язык двигался жадно, вылизывая каждый миллиметр и заставляя её бедра мелко подрагивать. Он наспех облизал два пальца и скользнул внутрь, легко и почти без сопротивления. Сара была уже неимоверно мокрая, готовая и раскрытая перед ним, как цветок. Пальцы изогнулись крючком и сразу нащупали ту самую чувствительную точку, что заставила её тело выгнуться дугой. Ритмично и уверенно, Ризотто принялся давить на неё в такт движениям языка, который не отпускал клитор ни на секунду. Девушка заёрзала, забилась в его руках, откинув голову. Длинные тёмные волосы разметались по подушке, и из её приоткрытых губ полились сладкие стоны. — Ризотто... — выдохнула она. — Боже... не останавливайся... пожалуйста... Мужчина довольно зарычал и улыбнулся, прижимаясь губами к её влажному клитору с новой жадностью. Язык его двигался в том же ритме, пальцы продолжали давить на чувствительную точку. Сара же задышала чаще, рот приоткрылся, а глаза закатились. Внутренние стенки начали настойчиво пульсировать, сжиматься, разжиматься обратно, и Ризотто знал — ещё немного и она сорвётся. Он также знал, что главное в такие моменты — не менять ритм. Не ускоряться от нетерпения, не замедляться, желая растянуть удовольствие. Только ровно и размеренно, только так, чтобы волна накатывала и накатывала. Сара чуть ли не закричала, когда оргазм резко и безжалостно настиг её, вышибая из лёгких весь воздух. Всё тело затряслось, ноги задрожали, бёдра сжались вокруг его головы, но он не отпускал, не давал ей сбежать. Голова её металась по подушке, а цепи наручников звенели, не прекращая. Ризотто не останавливался. Он только продлевал эту сладкую пытку, заставляя её тело выгибаться снова и снова, выжимая из неё каждый последний отзвук удовольствия. — С-стой... — вырвалось у девушки тонко и жалобно. Он послушался. Почти. Ещё пару секунд и несколько движений, таких же ровных и безжалостных, просто чтобы запомнить, как она выглядит на пике. А потом отстранился, медленно, не вынимая пальцев, чувствуя, как её внутренние мышцы всё ещё сжимаются вокруг них, не желая отпускать. Он поднял на неё свои тёмные глаза с каким-то опасным блеском. — Ты же просила не останавливаться, — почти с издёвкой произнёс он. — Я... Я уже... — она не могла собрать слова в предложения. — Что, хорошо тебе? — пальцы внутри неё чуть изогнулись, и девушка снова выгнулась. Ризотто довольно усмехнулся и продолжил двигать ими, уже медленнее, но так же глубоко и безжалостно, не давая ей прийти в себя. — А я ещё даже не начинал. Нехотя он вынул из неё пальцы, искренне не желая расставаться с этой тёплой пульсирующей теснотой. Сара лежала, пытаясь отдышаться, грудь её ходила ходуном, глаза были закрыты, и вся она казалась такой уязвимой и раскрытой перед ним. Прелесть. Он встал с кровати, тяжёлые шаги прозвучали по комнате глухими ударами, пока он направлялся к комоду. Ящик выдвинулся, и Ризотто принялся копаться в нём, вытаскивая то, что искал, не глядя, потому что и так знал, где что лежит. Сара приоткрыла глаза, когда он уже вернулся к кровати, и её всё ещё затуманенный взгляд скользнул по его рукам. В одной он держал чёрный ошейник — широкую полосу мягкой, чуть потёртой кожи с тусклыми металлическими заклёпками, от которой свисала короткая, тяжёлая цепь. В другой — матово-чёрный вибратор, который был создан для того, чтобы доводить до безумия. Девушка нервно закусила губу. Ризотто замер, глядя на неё сверху вниз. В тёмно-красном ирисе его глаз что-то мелькнуло. Нерешительность? Он чуть склонил голову: — Мы всё ещё продолжаем? Сара подняла на него робкий взгляд. Сквозь пелену удовольствия и усталости проступило что-то твёрдое и уверенное. Она, не раздумывая, кивнула. Ризотто аккуратно, но плотно застегнул ошейник вокруг её лебединой шеи. Цепь тихо звякнула, упав холодным металлом ей на грудь, и девушка слегка вздрогнула. Из прикроватной тумбочки он достал бутылочку смазки и поставил рядом. Сердцебиение Сары, и без того частое, ускорилось, дыхание стало глубже, и она не могла оторвать взгляда от его рук и от того, как уверенно и со знанием дела они двигались. Не желая больше оттягивать момент, Ризотто скинул домашние брюки, а следом и боксеры. Сара, наконец, увидела его всего без остатка. Он стоял перед ней, обнажённый и огромный, и девушка почувствовала, как где-то внизу живота снова затягивается жаркий узел. Мужчина устроился между её ног, раздвигая их шире, и провёл головкой по её влажной щели, собирая остатки её же возбуждения. Затем добавил каплю смазки, растирая по всей длине. — Расслабь мышцы, пожалуйста, — твёрдо прозвучал его голос. Он слегка поглаживал её бедро. Сара послушалась — выдохнула и отпустила напряжение, позволяя телу стать мягким и податливым. Твёрдая головка коснулась входа, надавила, и влажные складки начали неохотно расступаться, принимая его. Девушка глубоко вдохнула, когда его длина начала уверенно входить в неё. Каждое новое движение заставляло её внутренности привыкать, подстраиваться, раскрываться. Почему-то она была уверена, что будет больно. При таких размерах просто не могло быть иначе. Но было только приятное растяжение и чувство наполненности, которое заставляло её голову плыть. Пара секунд лёгких спазмов, но и те вскоре сошли на нет. Ризотто ждал. Чувствовал, как её мышцы обхватывают его, сжимаются, отпускают, привыкают. И только когда он понял, что Сара приняла его, что её тело перестало сопротивляться и начало требовать, — только тогда он начал двигаться. Аккуратно. Медленно. Глубокими, размеренными толчками, давая ей время и позволяя привыкнуть к каждому сантиметру. Но вскоре движения стали увереннее. Ризотто чувствовал, как она раскрывается под ним, как её бёдра начинают двигаться ему навстречу, а из груди вырываются эти нетерпеливые стоны. Быстрее. Резче. Глубже. Вскоре он сорвался. Вот она, та самая грубость, которую он обещал и которой жил. Сара приняла это, не дрогнув. Её стон сорвался почти на крик, разлетелся по комнате, ударился в стены. Ощущения вспыхнули с новой силой. Каждый толчок отдавался где-то глубоко внутри, заставляя тело выгибаться, пальцы вцепляться в цепи, голову запрокидываться. Ужасно приятно и горячо. Ризотто чуть ли не рвал её на части в самом хорошем смысле этого слова, и она не хотела, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. С каждым движением Ризотто становился всё смелее, с каждым толчком — всё грубее. Стоны девушки вырывались жалобными и почти истеричными всхлипами. Глаза закатывались, внутри всё горело. Это жаркое пламя разливалось по телу, заставляя мышцы судорожно сжиматься, а руки в наручниках дёргаться с такой силой, что металлические цепи без остановки гремели. Ризотто ускорялся, доводя её до грани, затем неожиданно замедлялся, давая мнимую передышку, а после снова вбивался в неё с той же безжалостной силой. Он намотал цепь на кулак в два оборота и резко притянул девушку к себе. Ошейник сжал шею, мягкая кожа вдавилась в горло. От резкой нехватки воздуха у неё закружилась голова, дыхание перехватило. Сара попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный звук, и Ризотто тут же жадно накрыл её губы в обжигающем поцелуе. Она стонала ему прямо в рот, хрипло и отчаянно. Через несколько секунд он отпустил цепь, и Сара рухнула на подушку, жадно глотая воздух широко открытым ртом, чувствуя, как лёгкие расширяются и кровь снова начинает нормально циркулировать. Но Ризотто не дал ей опомниться. Его рука вцепилась в её тёмные волосы, собрав их в кулак у самого затылка, и он оттянул голову назад, открывая изящную шею, которая так и манила. Он укусил её, не больно, но ощутимо, оттянул кожу зубами, а затем медленно зализал это место языком. Сара резко вскрикнула. Чёрт, он просто бешеный... Точно дикий зверь. Такого она ещё не испытывала. Бруно всегда был нежен с ней. До приторности и фальшивой сладости, за которой, как оказалось, ничего не было. Его мягкие ладони гладили её по голове, но никогда не сжимались в кулак, чтобы удержать. А Леоне… Леоне был страстным. Его страсть была как огонь, который вспыхивал ярко и гаснул быстро, оставляя после себя только пепелище и холод. С обоими было хорошо. Сладко, правильно, удобно. Но, как оказалось, это не было настоящим. Фальшивая нежность капо, который видел в ней лишь удобное приложение к своей идеальной жизни. Мимолётная страсть бывшего полицейского, который бежал от собственной боли в её тело, не желая заглядывать дальше. Всё это было фальшивкой. Приятной фальшивкой, признаться, но всё же... А Ризотто был другим. Он не умел быть нежным и, кажется, даже не пытался. Не умел играть в страсть, не умел говорить красноречивых слов, не умел обещать то, чего не мог дать. До боли прямолинеен, чёрств и твёрд. Камень, который не греет, но на который можно опереться всем весом, когда земля уходит из-под ног. Он никогда не погладит по голове за просто так, не похвалит за пустяк, не скажет того, что хочется услышать, просто чтобы сделать приятно. Но в ту самую минуту, когда мир рушится, когда слёзы душат, а руки опускаются, он будет рядом. Прижмёт к себе так крепко, что рёбра затрещат, закроет собой от всей жестокости и несправедливости этого мира. Потом бросит в лицо горькую правду, сделает больно своей откровенностью, разрушит последние иллюзии, которыми можно себя тешить. И только после этого станет легче. После этого можно заново собрать себя по крупицам. Все эти осознания нахлынули волной и не давали разуму расслабиться ни на секунду. Ризотто заметил, как Сара начинает уставать — движения её стали вялыми, стоны притихли, веки тяжелели. Он потянулся к вибратору, оставленному на краю кровати. Девушка даже не заметила его движений, слишком погружённая в собственные ощущения, и очнулась только тогда, когда вибрирующая головка игрушки настойчиво коснулась клитора. По комнате снова разнёсся жалобный стон, уже более усталый, чем раньше. Удовольствие начинало отнимать последние силы. Ризотто наклонился к ней и мягко поцеловал в висок. Губы скользнули к уху, чтобы низко и интимно прошептать: — Я подарю тебе такое удовольствие, что ты забудешь, как страдать по этим мудакам. Никто не сделает тебе так хорошо, как я, — зубы слегка прикусили мочку уха, потянули, и шёпот стал ещё тише: — Mio dolce fiorellino … От этих слов внутри всё взорвалось. Ризотто сильнее надавил вибратором на клитор, и Сара вся задёргалась в своих оковах, голова заметалась по подушке, а с губ беспрерывно слетало его имя. Снова и снова. Мужчина отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на её лицо. Такое прекрасное, влажное от слёз удовольствия и искажённое близостью разрядки. — Кончай, моя девочка. Все эти грязные словечки ударили сильнее любой грубости. Мучительно-сладкие ощущения взорвались фейерверком внизу живота. Оргазм был очень резким и обжигающим, он прорывал её насквозь, заставляя тело выгибаться в судорогах. Из груди вырывались такие громкие и отчаянные крики, будто девушку пытали. До невозможности приятно пытали. — О-ох, да… Умница… Его ладонь резко закрыла ей рот, приглушая крики, которые уже могли разбудить полдома. Вибратор выключился и отлетел в сторону, а рука Ризотто тут же потянула за цепь ошейника, приподнимая её голову и заставляя смотреть в его чёрную склеру. — Тише, тише, моя хорошая… — издевательски шептал он. — Тихо, девочка… Несколько грубых, рваных толчков — и Ризотто резко вышел. Горячее семя белыми каплями пролилось на её живот. Он опёрся на дрожащие руки и навис над девушкой, она же распласталась на кровати, полностью опустошённая. Сара закрыла глаза. Мир поплыл, сердце в груди бешено колотилось, никак не желая возвращаться в нормальный ритм. Эмоции накатывали одна за другой: благодарность, стыд, облегчение, страх, счастье, всё вместе. Она не знала, как с ними справиться, не знала, что говорить, не знала, что будет после. Ризотто достаточно быстро пришёл в себя. Видимо, давно привык к таким нагрузкам, и тело работало на автомате. Он уже принялся вытирать влажными салфетками её живот, собирая белёсые капли. Он заметил, как Сара едва открывает глаза. Веки отяжелели, ресницы слиплись, и она глядит куда-то в пустоту. Рука мягко коснулась её щеки, пальцы скользнули по скуле, убирая прилипшую прядь волос. Затем он принялся отстёгивать наручники и ошейник. Металл щёлкнул, освобождая руки и шею, но Сара даже не пошевелилась. — Живая? — тихо спросил он. — Угу... — с трудом выдохнула девушка. ✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧ Тишина комнаты была резко нарушена настойчивым телефонным звонком. Сара уже дремала. Горячая ванна разморила её, расслабила мышцы, а нежные прикосновения Ризотто, который бережно намыливал её гелем для душа, довершили дело. Она проваливалась в сон медленно и сладко, и уже почти не слышала, как мир за пределами этой комнаты продолжает существовать. Но телефон звонил и звонил. Приподнявшись на кровати с мучительным усилием, Сара потянулась к сотовому, оставленному на тумбочке. Пальцы нащупали холодный корпус, поднесли к глазам, и экран осветил её лицо бледным светом. Бруно. Буквы высветились на дисплее, и она замерла, не в силах ответить. Просто смотрела на это имя, которое ещё пару часов назад доводило её до истерики. Ризотто заметил это раньше, чем она успела моргнуть. Он выхватил мобильник и нажал кнопку ответа, не спросив разрешения. Сара не дрогнула и даже не попыталась вернуть телефон. — Да? На том конце провода повисла короткая пауза. Бруно явно не ожидал услышать чужой голос. — Не понял, а где Сара? — спросил капореджиме. — Это Ризотто. Сара уже спит. Что тебе нужно? — О, Неро… — спокойно протянул Бруно, будто разговор с лидером вражеской банды был для него обычным делом. — Так она у тебя. Ризотто не ответил. Ждал. — Чего хотел? — повторил он, когда пауза затянулась. — Передай ей, что она нужна мне завтра. Рано утром. Мужчина безрадостно усмехнулся. — М… Теперь она снова тебе нужна? — Давай ты не будешь лезть не в своё дело? — во внезапно вежливом тоне почувствовалось раздражение. — Ах, мой милый капореджиме… — промурлыкал Ризотто. — На ваши дела мне плевать. Как и на то, что Сара ошивается в вашей шайке. Но вы оба — ты и Леоне… Прекратите изводить её своими фокусами. Пусть она остаётся просто членом вашей банды. Без ваших игр и вашей лжи. На том конце провода повисла тишина. Ризотто слышал, как Бруно усмехнулся, коротко и снисходительно. — Я понимаю, о чём ты… В любом случае, передай ей мои слова. Доброй вам ночи. Трубку бросили. Короткие гудки заполнили комнату, и Ризотто смотрел на потухший экран с таким выражением, будто в руках у него была мёртвая змея. Он положил телефон на тумбочку и повернулся к Саре. В янтарно-карих глазах не было ни любопытства, ни тревоги. Сплошное равнодушие. — Он сказал, что ты нужна ему завтра. Рано утром, — глухо пробормотал Ризотто. — Надо же... Сара ничего более не сказала. Только легла обратно, отвернулась и натянула одеяло до самого подбородка. Ризотто придвинулся ближе, и кровать прогнулась под его весом, сдвигая их тела в одно целое. Он обнял её со спины, притягивая к своей горячей, мускулистой груди. Его рука легла девушке на живот, и Сара накрыла её своей. Она уснула быстро. В полудрёме её пальцы слегка сжимали его руку. Изредка девушка издавала едва слышные звуки, что-то вроде вздоха или удовлетворённого мычания. Ризотто поймал себя на том, что мысленно умилялся от этих стонов. Сам он не спал. Ему ужасно хотелось прошептать ей что-то нежное и приторное, то, что он никогда не говорил никому. Вплоть до слов любви. Он не припомнил бы, когда последний раз испытывал к кому-то подобные чувства. А может, не испытывал вовсе. Может, всё, что было до неё, было лишь попыткой заполнить пустоту, которую он носил в себе так долго, что уже привык к ней. А Сара пришла — и пустота исчезла. Или, наоборот, заполнилась чем-то таким огромным и тяжёлым, что дышать стало трудно. Неизвестно. Но сейчас не время. Она устала и вымотана до предела — эмоционально и физически. Ей нужен сон, тишина и покой, а не его признания, от которых он сам не знает, куда деться. К тому же, Сара уже спит. Они успеют поговорить обо всём. Просто не сегодня. Ризотто мягко целует девушку в макушку и следом проваливается в сон. ✩₊˚.⋆☾⋆⁺₊✧ Бруно сидел в полумраке комнаты на краю кровати, уткнувшись лбом в сцепленные кулаки. В тишине, нарушаемой лишь редкими звуками ночного города, он снова и снова прокручивал в голове тот разговор. Каждое слово, каждый вздох, каждый миг, когда всё пошло не так. «Сара, я не могу ответить тебе взаимностью. Это было бы неправильно с моей стороны. Я твой капо, в конце концов. И при таких обстоятельствах… я просто не могу представить нас вместе.» Он помнил, как менялось её лицо. Сначала непонимание, потом осознание, а потом то самое выражение, которое он ненавидел больше всего: когда внутри у неё что-то сломалось, а она продолжала держаться, не позволяя себе развалиться перед своим лидером. Глаза наливались слезами, она судорожно сглатывала, стискивала челюсть, чтобы не разреветься. И всё равно голос дрожал, когда она выдавила из себя: «Да, я понимаю. Всё хорошо. Прости. Мне, наверное, не стоило вот так… прямо…» Как же больно было говорить ей это. Как же больно было врать, что он не может ответить взаимностью. Может. Ещё как может. Хотел. Каждую ночь, каждый раз, когда она задерживалась в его кабинете дольше необходимого, каждый раз, когда её рука случайно или специально касалась его, каждый раз, когда он слышал её сладкие стоны в постели. Но нельзя. По многим причинам. По всем сразу. А теперь она у Ризотто. У того, кто старше, опытнее, кто не связан ни правилами, ни субординацией, ни этой дурацкой ответственностью, которая держала Бруно в тисках. У того, кто точно стал для неё опорой. Может быть, единственной. Потому что он не боится быть тем, кем хочет быть. Потому что ему не нужно отказываться от того, что он чувствует, ради чьего-то мнения и правил. От этого осознания Бруно зажмурился и сжал челюсть. Хотелось разбить что-то, швырнуть об пол, услышать грохот, который заглушит этот голос в голове. Но ещё больше хотелось оказаться рядом с ней. Обнять свою милую, преданную балерину, которая смотрела на него так, будто он был центром её вселенной, пока он не разбил это всё вдребезги. Извиниться за всё. Объяснить. Попросить простить его трусость. Мысли крутились по кругу, не давая покоя, и он не мог остановить их и заставить замолчать. Только сидел в темноте, сжимал кулаки и чувствовал, как внутри него что-то медленно и мучительно умирает. «Сара… мой милый цветочек. Я бы ни за что намеренно не причинил тебе боль. Ты так преданно смотришь на меня, ты всегда рядом, ты всегда знаешь, как утешить, как приласкать, как сделать так, чтобы даже самый тяжёлый день стал легче. А я взял и вышвырнул твоё сердце, потому что испугался. Мне не хватит вечности, чтобы заслужить твоё прощение. И я даже не знаю, имею ли я право на него.»