глазная слизь.

      Целую ночь Степану снился на повторе несколько раз один и тот же сон — что кто-то чужой приходит в его квартиру к его жене и маленькому сыну, начинает что-то мычать, просачивается внутрь и заселяется как новый жилец — это был странный сон, неприятный, черный, беспробудный. Этот новый жилец походил на мутированного человека; с уродливым лицом, весь в застежках, со шрамами, которые пересекали пол лица, словно кто-то распилил его, изрезал, а потом зашил, и внутрь под кожей тоже зашил что-то, что выпирало из-под кожи буграми. Даже глаз у него не было, и он мычал, пока сын Дима и жена Марьяна сидели напротив, не в силах пошевелиться.       Сны эти как назло пришли после другого неприятного случая — Степан купил дешевую воду в магазине, в которой оказались личинку. Степан подавился и все выплюнул. Но ему показалось, что парочку он все-таки умудрился проглотить. После этого случая Степан выполоскал рот и вымыл его с мылом раз десять за день. Мыло не помогало — все внутренности продолжали казаться грязными. Хотя подумаешь. Всего лишь какие-то странные черви. Такие черви бывают, когда застаивается дождевая вода. Подумаешь, напился дождевой воды. Он ведь не видел, что там уже развивалась жизнь — заводская бутылка неизвестного бренда была матовой и была плотно закупоренной. После этого случая, к слову, Степан больше не видел этот бренд на полках, и мог заключить из несчастного происшествия, что кроме Степана уже были люди, которые могли написать заявление в Роспотребнадзор и нажаловаться на качество продаваемой воды. Неудивительно!       Первый день после “вкушения” Степан никак не чувствовал никаких изменений. Если не считать того, что ему снился тот самый зашитый человек-пришелец.       На первую ночь он заснул в одной постели с женой Марьяной, и между ними двоими протиснулся Димка, которому было семь лет, и который боялся грозы. Степа успокоил сына рассказом о мальчике, который очень сильно боялся грома, а потом победил его и заставил затихнуть тем, что притворился, что не боится его. Димка поверил в рассказ и решил, что будет притворяться — зажмурился, и очень скоро его дыхание затихло. Он заснул. Степа поглаживал сына по мягким волосам, пока Марьяна спала беспробудно — выдался тяжелый день, ей приходилось вносить правки в дизайнерский проект, который она никак не могла сдать целую неделю. Сегодня вечером она нажаловалась Степану на очередного странного клиента. Мужчине приходилось только качать головой — ну что поделать, найдутся же дебилы, которые в ТЗ указывают, что шрифт на сайте должен быть — внимание, цитата — “с налетом древности и небольшой мистикой, чтобы у заходящих складывалось впечатление, что они раскрывают средневековый свиток” — а теперь эти клиенты не могли понять, почему этот шрифт “готика” имел недостаточно завитков и выглядел не так загадочно, как они хотели? — в общем, кто клиент, тот и прав. Но это требовало нервов.       Поэтому Марьяна спала тихо, и Степа молча смотрел на то, как поднимается и опадает ее грудь под пышным одеялом — жена закуталась в него с головой на краешке постели, пока Дима разбрасывал свои конечности, словно полчаса назад не дрожал от страха. Гром уже стих. Воцарилась полная тишина, которая изредка прерывалась криками пьяниц во дворе и музыкой соседей. Степан не мог заснуть из-за этого легкого шума, хотя днем клонило в сон даже под громкие яростные звуки переговоров в их открытом офисе, где шум стоял как на улице Уолл-стрит во время падения биржи. Кажется, Степан заработал себе профдеформацию, и диалоги его коллег действовали на него как усыпляющее даже лучше современного белого шума.       Степан закрыл глаза и попытался заснуть также, как смог сделать Дима — просто притвориться спящим. Всегда же получалось? И сейчас получится. Главное ни о чем не думать, закрыть глаза, и отпустить, расслабиться.       Перед глазами стали всплывать картины — бессознательно и резко, как будто бы напряженную пружину отпустили из-под пальцев. Сначала лицо коллеги, которая кричала на весь отдел на джуниора; затем тот самый отчет и приятное поскрипывание белой бумаги, вкус дешевого кофе от новой машинки, которую завезли на днях, внезапно замеченный вид из окна — там с незапамятных времен стояло дерево с зеленой листвой, а заметил его Степан только сегодня…       Деревья. Много деревьев. Целая роща. Изумрудная, плотная, тягучая. Она пахла кедром и древесиной и плодородной почвой, и старый дуб — мать всего леса — возвышалась в центре этой рощи, которая утопала в кратере какой-то скалистой горы. Камни окружали этот лесок, спрятанный от прочего мира, и лес этот жил и процветал. В нем пели птицы и звенели металлические горшки, подвешенные на упругих толстых ветвях матери леса; вокруг нее в неподвижном хороводе замерли бронзовые и золотые и серебряные треножники, издающие переливчатый звук, стоило ветру подняться и завертеться в кронах деревьев; они издавали еле слышный шёпот… Шёпот…       Черный человек вынырнул и ударил его ножом. Уложил его на спину и стал вскрывать его кожу, вспарывать ее, выдавливая оттуда что-то белое, извивающееся и склизкое.       Степан вздрогнул и проснулся. Тело покрылось холодным потом. Степан сглотнул и скосил глаза в сторону. Сын и жена спали. Даже не проснулись. Даже не слышали, как сильно бьется его сердце. Даже не слышали его одышку. Словно Степана только что пырнули ножом, и у него началась лихорадка.       Мужчина встал с постели и подумал — странные ощущения. Неужели его трясет от температуры? Или от чего похуже. И лоб покрылся испариной. Неужели заболел? А ведь и правда — может быть, всему виной та самая вода. Заболел, заработал отравление, теперь придется брать больничный и идти лечиться ко врачу. А ведь так неохота! Может, само пройдет?       Степан встал на ноги и решил пройтись по квартире, чтобы успокоиться. Состояние было паршивое, и из-за клокочущего сердца невозможно было заснуть снова. Надо было пройтись. К тому же, этот черный человек не давал Степану покоя, и он прошелся по всей квартире, чтобы убедиться, что они всей семьей были одни в доме. Он прошелся, ничего и никого не нашел, налил себе воды, выпил, пошел в ванную. Там посмотрелся в зеркало.       Заметил что-то.       Кажется, что-то белое у краешка глаза.       Степан оттянул веко и увидел что-то белесое. Подумал, что это просто глазная слизь, и потер глаз. Посмотрелся в зеркало снова, оттягивая веко, но белый выпуклый хвостик никуда не исчез. Степан потрогал его пальцем.       Оно поджалось и скользнуло внутрь.       Степан почувствовал жжение во всей половине лица, словно под кожей действительно что-то зашевелилось. Похолодел. Замер, смотрясь в зеркало и стараясь избегать смотреть на ту половину лица, которую словно обожгло кипятком.       Затем попытался успокоить себя, что он еще не проснулся. Мужчина явно заболел — его лихорадило, и теперь он еще и до кучи проснулся посреди ночи, в темноте, и зрение не сразу привыкло к свету холодной лампочки в ванной, это ведь очевидно. Да, очевидно.       Степан умылся и пошел наконец спать, почувствовав усталость. Он лег в свою кровать, как раз где Дима уже достаточно удобно перелез к матери — поближе к теплу человеческого тела. Марьяна обняла его во сне, и они лежали в обнимку на противоположном краю. Степан посмотрел на них — на то, как они лежали так нежно и уютно в руках друг у друга. Затем очень тихо лег в кровать, чтобы не разбудить их двоих. Лег и протиснулся под одеяло и пододвинулся ближе, чтобы крепко обнять их обоих. В этот раз он не мог перестать думать о той глазной слизи, которая так странно пошевелилась, будто бы она была… живая. Но это было мерзко, и Степа был уверен — надо просто завтра проверить глаза снова. Если это повторится, то тогда он точно пойдет ко врачу, а так… может ему показалось. Откуда он был так уверен, что это та самая вода виновата? Может, это просто весенний вирус? Все цветет весной… почки расцветают… цветы, растения… даже деревья….       Зеленые деревья. Он снова блуждал посреди зеленой рощи. Звон и трель продолжалась также, как и прежде, словно он никуда не уходил. Только деревья странно поредели. Он почему-то чувствовал вкус деревьев и почвы в своей пасти; он жил в них, он жил ими, он жил трелью в этих деревьях. Это было беззаботное существование, пока не осталось одно дерево. Ему казалось, что он видел, как срубают одно дерево за другим. Одно за другим, пока не осталось одно большое старое дерево. И когда срубили его, роща умерла — и роща умерла, и трель сменилась мстительным криком. Они все — он и его собратья — чувствовали этот крик, и он стал жить в них, потому что они все были частью целого, которое срубили. Которое, как они, эти двуногие существа, думали, что они срубили и выжгли и уничтожили. Но мы несли мир, мы несли жизнь, мы несли месть провидения… сквозь который донесся противный звон.       Дзззынь. Дзззынь. Дзззынь.       Настойчивый звон.       Степан открыл глаза. Рука сама, машинально, нащупала будильник на столе. Выключила будильник, и затем отключила все девять остальных, которые стояли дальше. Степан поморщился на утренний свет, который чрезмерно жизнерадостно лил из окна, и посмотрел на сына, который так и пролежал с ними до самого утра — рядом с женой. Они вдвоем продолжали мирно спать, словно не услышали этой настойчивой трели, но Степану надо было вставать и собираться на работу. Жена вставала на полчаса позже, поэтому могла понежиться еще чуть-чуть. Степа ей сначала позавидовал, но потом напомнил себе про клиента с “загадочным шрифтом”, усмехнулся и встал, не давая себе времени полежать еще и отдохнуть. Иначе заснет…       Ему что-то снилось.       Степа понял, что уже забыл, что именно. Спал он часов пять от силы. Он помнил только то, что просыпался и ходил по квартире, но как-то смутно. Кажется, он хотел что-то сделать наутро, кажется, ему что-то снилось, но все ночное стало туманным и неясным, потому что Степе слишком хотелось спать — просто упасть в объятия пушистого одеяла и проспать весь день.       Степа встал и пошел готовить завтрак, надеясь перекусить наскоро бутербродами, вареными сосисками и яйцом. Готовил он механически, надеясь, что быстро приготовит и забудет про это. Но пока он готовил…       Запах вареной сосиски чуть не вывернул его пустой желудок наизнанку. Степан поморщился и решил все оставить на плите Марьяне и сыну. Думал сделать бутерброд, но стоило ему укусить хлеб с тонким ломтиком ветчины и мягкого сыра, как в рот хлынуло сухой пепельный привкус. Степан высунул язык, выплюнул все в раковину, переложил в мусорное ведро и сдался. Подумал, что может все-таки стоит сходить ко врачу — может, отравление какое-то?       Хотя есть хотелось. Даже сильно.       Степан проигнорировал голод и вышел из дома в пиджаке с сумкой. Но стоило ему выйти из подъезда, как он осознал, что у него ужасно болит голова. Под кожей свирепствовал зуд, водящий по мышцам как раскаленный прут. Вместе с головной болью навалилась тошнота. Он дошел до метро сквозь силу. Там мужчина минут десять трясся с остальными пассажирами, пока не понял, что ему стало невыносимо хуже. Его лихорадило, бил озноб, он прислонился к панели в вагоне и не мог стоять на двух ногах ровно. Пот стекал ручьями по его лбу, и его трясло. Помимо тряски наблюдалась тошнота, перетекающая в рвоту…       Почувствовав на очередной станции позыв Степа вышел из дверей и упал на лавочку без сил. Внутри словно кто-то мешал ложкой кипящий суп, и горячие капли долетали аж до глотки и заставляли его судорожно сжиматься. Хотя в животе не было ни капли жидкости и ни грамма еды.       Голод. Его мучили боль, голод и жажда.       Что-то двигалось и двигало им.       Повинуясь какому-то неясному инстинкту Степан потянулся на выход из метро, хотя до станции с работой было еще далеко — еще минимум три станции. Но он не мог сесть обратно в вагон, не поев. Что-то жуткое терзало его изнутри, и он заставил себя выйти — насильно вытащился, проходя мимо хлопающих турникетов. Эти звуки казались ему теперь такими странными и чужими…       Он надеялся выйти на какую-то забегаловку, даже опоздав на работу. Степан никогда не опаздывал за всю свою жизнь — ни разу не опаздывал. А теперь он чувствовал, что умрет, если не поест.       Он оказался на станции с небольшим леском. Вдоль станции тянулись лишь дубы, березы и ясени с выкрашенными в зеленой краске стволами; дикие газончики украшались буроватой редкой травой, окурками сигарет и выпавшими из переполненных урн обертками. Напротив станции стояло высокое выцветшее кирпичное здание, на первом этаже которого в стройный неровный ряд выстроились еще дремлющие небольшие кафешки. Поток людей выходил из метро, хлопая дверьми, сонливый как куча жужжащих по телефону черных жирных мух…       Степан надумал было подойти к одной безымянной ИП кафешке, но остановился. Сладкий вкусный запах потянулся откуда-то поблизости. Степа пошел на запах, пытаясь определить сам источник.       О Боже, как же он хотел есть! И каков был этот запах! Он вызывал дрожь, от него подкосились колени, мигрень резко испарилась, и ватные слабые ноги понесли его сами.       Степан подошел к мусорке. Пахло оттуда.       Степан начал рыться руками в падали, стараясь найти источник запаха.       Люди вокруг стали шарахаться; кто-то из толпы поднял глаза от телефона, увидел приличного мужчину, роющегося в мусоре и скривился; все продолжали идти по своим делам, с интересом поглядывая на Степану, а он продолжал рыться. Рылся и рылся…       Нашел какой-то странный бургер — уже покрывшийся слегка плесенью и налетом, слегка склизкий, облитый другими нечистотами, собравшимися от мусорки — и с наслаждением впился зубами, съедая все подчистую, глотая и не задумываясь о том, чтобы прожевать. Едковатый кисло-сладкий привкус стоял во рту, дополняя все рецепторы на языке, заставляя их взрываться шквалом вкуса.       Степан решил, что ему этого было мало, и он продолжил рыться. Пиджак испачкался; руки по локоть увязли в буровато-желтой жиже с белесыми подтеками; он весь был грязный и среди склизких мятых оберток ворошил жирных букашек и тараканов, которые недовольно скользили под его пальцами и разбегались в стороны от чужого вмешательства…       Кто-то пару раз сфотографировал его на телефон. Люди поднимали глаза и предпочитали теперь их просто опускать. Кто-то из проходящих бедных пожилых людей прошел мимо и покачал головой, пропустил эту мусорку и пошел дальше охотиться на металлические банки.       Степан продолжал рыться и завтракать ошметками того, что находил, и когда он наелся, он прислонился к стене, пытаясь пережить странную слабость в ногах. Теперь все странно чесалось; тело превратилось в один большой комариный укус, который хотелось растереть и расчесать до состояния кровоподтека, и Степан сидел у кирпичной кладки и терся, терся лицом, руками, спиной. Все стало приносить удовольствие, словно он только что учился жить, и жизнь эта была яркой, пусть и слишком шумной и слишком светлой; как только утро сменилось днем, он медленно отполз в сторону от мусорки на незнакомой станции и забился в самый угол, где тень от большого кирпичного здания укрывала его от лишних взглядов.       Степан заснул.       И в этот раз проснулся от того, что кто-то брал его за руки.       Степан попробовал отбиться, начал размахивать руками и ногами, рычать и грозно плеваться; держали его за лицо, за тело, и его куда-то запихивали — куда-то в серую чистейшую машину. Он попытался вырваться, пока внезапно не почувствовал острую боль в районе плеча — и затем тело начало наливаться свинцом и предавать его, и он снова, только что выспавшийся, провалился в небытие…       Зеленая роща, последнее дерево. Серая сухая вздувшаяся как язва земля, в которой мы ели посевы и питались трухлявыми остатками былой мощи. Еще была вода, и эта быстрая вода смела нас и вывела из котлована посреди гор. Мы спустились ниже, и мы видели мир, и несли в себе старый шепот листвы деревьев. Тех самых, которые шепотом предсказывали будущее погубившим нас алчным двуногим. Мы слышали последний шепот — последний шепот просил нас отомстить, и мы мстили…       … ярко-белый свет бил в глаза, падая с потолка, ослеплял; какие-то странные сероватые лица с бледными губами смотрели сверху вниз, и Степан понял, что он лежал на кушетке; тело отнялось, тело было непослушным, только чувствовался зуд под кожей и в самой коже. Он дышал туманом, который усыплял его, и затем снова тишина…       Черная пустота длилась вечность.       Когда он очнулся окончательно, перед ним оказалась черная стена… но выглядела она странно, словно он видел только половину картины. Степан пригляделся сквозь размытые очертания. Черная кирпичная стена. Та самая. На той самой станции. Рядом с ним та самая мусорка, от которой теперь воняло обычным мусором — противным, мерзким, отвратительным. Степан скривился, но тут же понял, что лицо плохо его слушалось. Отказывалось слушать. Степан захотел поднять пальцы, но они оказались плотными и слишком твердыми. Степан коснулся ими своего лица и вздрогнул.       Кожа. Шершавая кожа. Неестественно натянутая.       Он провел пальцами дальше.       Кожа бугрилась. На глазу был странный нарост и что-то торчало — тоненькие ниточки. Такие шелковые на ощупь на этом огрубевшем лице.       Степан выдохнул, и ужаснулся.       Голос вырвался ужасным бульканьем.       Он попытался что-то сказать, но из его глотки не вырвалось ни слова.       Степан встал. Споткнулся, протянул руки, ощупал все поблизости, наткнулся пальцами на сумку и замычал. Потянулся за телефоном и выронил его из непослушных рук несколько раз, и телефон упал на асфальт, ударился, но Степа трясущимися руками снова и снова поднимал его негнущимися опухшими пальцами.       Степан поднес телефон. Разблокировать с помощью прикосновения не вышло, пришлось набирать код. Код набирался мучительно долго. Степан почти застонал от горечи и всхлипнул, и затем включил камеру и навел фронталку, но в темноте камера не смогла выудить его лицо и тем более не смогла сфокусироваться. Он увидел время — семь часов вечера — и ужаснулся. Неужели он проспал у этой мусорки весь день? Он ничего не понял… Чувствовал только, что произошло что-то ужасное, кошмарное. Но больше не было той жуткой мигрени, той жуткой боли, того жуткого зуда… Была только блаженная чистота и человеческое чувство усталости, которое ему было так в тягость, что он едва мог понять, от чего он так устал, от чего его тело перестало его слушаться.       К Марьяне и Диме. Это было его единственной мыслью, и он уцепился за нее. Поднялся ради этой мысли и поплелся к метро. Плевать на рабочий день, с ним что-то не так, он придет домой, напишет коллегам, что сильно заболел — умолчит про тот курьезный случай с мусоркой, который мог ему просто присниться! — и поплелся на ногах, которые его не слушались и казались ему на несколько размеров больше. Он будто нацепил костели, и каждый шаг давался с трудом.       Как только он подошел к входу в метро, люди стали расступаться. Все отводили глаза. Кто-то поднял взгляд, отшатнулся и отошел поспешно в сторону. Вокруг него оказался пустой круг — несмотря на час пик, все соблюдали дистанцию и старались отшатываться от него и не прикасаться к Степану.       Степан же медленно скребся до дома, и только он зашел в забитый вагон, и все вокруг расступились, сжимаясь, как селедка в бочке, лишь бы его не задеть. Он встал перед входом. Двери закрылись.       Он увидел себя в отражении стекла.       Швы на глазу, на лице — неровные, нитями; — выступившие бугры на лице. Лицо стало серым, дряблым, а местами натянутым, словно его разрезали и сшили обратно несколько раз.       Степан замер. Облокотился о дверь и приблизился к ней. Не узнал себя, трогая себя за щеки, и начал мычать — выть и мычать протяжно, как бешеное животное, и обернулся к людям с паникой в глазах. Люди стали шарахаться от него в стороны, кто-то сместился к выходу; на следующей станции почти все вышли, и вагон остался почти пустой. Степан заходил из одного края в другой на своих костылях, еле как удерживаясь негнущимися пальцами за поручни и перекладины, оставляя на них липкие следы.       Нет. Нет, ему показалось. Что это? Это галлюцинация. Все это сон.       Он придет домой, и там он что-то придумает.       Каждый шаг из метро и до дома начал отдавать болью в его конечностях. Чем больше он шел, тем больше начинал чувствовать свое тело, и его тело пылало болью. Все болело — ноги, ступни, икры, лодыжки, голени, пах, живот, грудь… Больше всего болело лицо, зашитое в стольких местах, что оно казалось издевательством.       Ключи подошли. Домофон противно скрипнул. Консьержка увидела его и побледнела.       — Мужчина! Куда Вы…       Консьержка вышла, когда он не остановился, он посмотрел на нее и что-то замычал. Она ничего не поняла и сказала ему, размахивая руками:       — Нет, молодой человек! Молодой человек, выйдите, я Вас не знаю…       Степан вынул свой портмоне, в котором он хранил фотографию себя со своей женой и еще маленьким Димкой, которому был годик или два. Затем Степа что-то пробулькал, заботливо достал фотографию из-за полупрозрачной пленки и протянул аккуратно консьержке сгорбленными негнущимися непослушными пальцами…       Консьержка увидела фотографию… снова побледнела. Закрыла рот рукой. Затем посмотрела на него, узнала что-то в его оставшемся глазе, развернулась и ушла. Дверь закрылась тихо.       Степан вызвал лифт и стал подниматься наверх. До дома оставалось всего ничего. Как же все болело. Как же он хотел увидеть Марьяну и Диму… как же хотел обнять их и заплакать.       Степан подошел к их двери, несколько раз промахнулся ключом мимо скважины, протяжно замычал от бессилия и беспомощности, и только на четвертый раз попал и открыл дверь мучительно медленно, двумя привычными поворотами ключа.       — Папа! Папа!..       Степан уже раскрыл по привычке руки, игнорируя боль в лице. Боль усилилась троекратно, потому что кожа натянулась от подобия улыбки.       — Вам придется объясниться, папа… — послышался слегка ворчливый голос жены с кухни.       Выбежавший из комнаты Дима резко изменился в лице. Улыбка исчезла. Мальчик отшатнулся и побледнел. Это впилось в сердце Степана острым ножом, и он так и замер с распростертыми руками.       Дима закричал и заплакал.       Марьяна выглянула с кухни.       Тарелка, которую она протирала полотенцем, выскользнула из рук и разбилась. Осколки разлетелись и доскользили до самых ног Степана.       Степан замер. У него не было сил подняться с колен. Он опустил руки, понимая, что Дима не бросится в них. Поднял глаз на Марьяну, и все его лицо задрожало. Она его не узнала… она его не узнала…       Степан предпринял неуклюжую попытку встать, но жена тут же ринулась на кухню. Степан задрожал, думая, что она попыталась скрыться, но все оказалось хуже.       Она вернулась с ножом.       — Вон! Кто Вы такой! Уходите отсюда! Прочь! Откуда у Вас ключи!       Она начала угрожать ему. Сын кричал и плакал.       Степан стремглав вылетел из квартиры, бросил там все свои вещи — телефон, ключи, паспорт в сумке; он всё ковылял и ковылял вниз, и перед лицом вставало лицо его любимой — перекошенное яростью, злобой и ужасом. Все его тело болело, он весь был болен, его кости не слушались, он был испуган и растерян также, как был растерян его сын, когда испугался этой ночью грозы и пришел к ним спать в постель; или когда увидел своего “нового” отца.       Степан выбежал в подъезд. Заплакал.       Где-то в их квартире жена вызывала полицию, а он плакал и шел наутек от квартиры, заламывая руки и не зная, куда он идет.       Он знал только одно — почему-то! — почему-то он до дрожи был уверен…       … ему больше никогда не приснятся деревья.