...Да несчастье помогло

I      …Да уж — не задался день так не задался. Четвёртые сутки без толку таскаешься по Угрюмому Болоту, все ноги ломит, вода в сапогах хлюпает…       Граф уже раз сто себя обругать успел: приятно, ничего не скажешь, так вот топь месить, когда на три шага в тумане видишь, а ноги по щиколотку в грязи, — когда смерть как охота уже домой, в тёплое кресло у горящего камина. И соку бы брусничного ещё…       При мысли о брусничном соке граф невольно шмыгнул носом и… АААЭЭЭП-ПЧХИ!.. Чихнул, как видите. И замер, оглядываясь — мало ли кто́ на болоте его некстати услышит…       А ведь услышали.       — ЛА-ПУ-У-ЛЯ-А-А!!!       Тьфу ты! Уж этот вопль он бы из тысячи узнал…       — ИДИ НА РУЧКИ-И-И-И!!!       Шлёп… шлёп… шлёп… шлёпшлёпшлёп. Огромная тень, поначалу едва различимая в тумане, быстро превратилась в уродливую толстую ведьму с котелком на голове, что неслась прямо на графа. Тот навёл на неё ружьё…       — Стоять! Стреля…       …и секунду спустя — повис через плечо толстухи, накрепко зажатый её ручищей.       Надо сказать, ведьма эта — звали её Бегонья́к — была дамой решительной во всём, что амурных дел касалось. Когда-то по уши втрескавшись в графа, отступиться от своего решения она не собиралась — ни тогда, ни теперь.       Как бедняга сейчас ни отбивался — «пусти!», «отстань!», — как ни брыкался, ведьма почти уже дотащила его до своей хижины… Да, как нарочно, одна болотная кочка под самой её ногой взяла и просела.       Графу только того и надо было!       — Милый… КУДА ОПЯТЬ БЕЖИШЬ?! ВЕРНИ-ИСЬ!.. СЛАДЕНЬКИЙ, ВЕРНИСЬ, Я ВСЁ ПРОЩУ!..       Не тут-то было! «Сладенький» что есть духу летел, будто красно-жёлто-зелёная пуля — насколько позволяло тяжёлое ружьё за спиной. И обязательно добежал бы до своего особняка… Если бы, споткнувшись о корень фонарь-ольхи, не шлёпнулся бы в воду.       Вначале граф и не понял, что́ происходит — видел только, как Бегоньяк с высокой кочки изо всех сил машет ему руками и что-то кричит.       — …живе-ей, ведь утонешь!.. У-то-о-не-е-е-ешь!.. — донеслось до него.       — Э?! — Граф оглянулся — вода и правда уже была ему по пояс. Ничего, выбраться ещё получится, только вот… чего как будто не хватает?.. Р У Ж Ь Я!..      Быстрее! Ведьма и не заметила, как он исчез под водой. Ружьё и правда погружалось глубже и глубже, но граф успел-таки его схватить и попробовал выплыть.       Бесполезно. Тяжёлое ружьё и вымокший насквозь бархатный кафтан тянули вниз. Но что ещё хуже — воздуха в лёгких графа почти уже не оставалось.       «Ружьё… Не… выпускать… ружьё…» — пронеслась в голове графа последняя мысль, прежде чем он невольно раскрыл рот… вдохнув воду.       — С П А С И Т Е!..       Чего бы он сейчас не дал, приди к нему хоть кто-то на выручку… Пусть даже Бегоньяк, пусть…       — С П А С И-И-И-Т Е-Е-Е!..       …пусть даже она… пусть… даже…       — С П А… БРЛБ… С И-И-ИБРЛБЛБЛ!!!.. …темно… …дышать… …нечем… II      Ну кто, скажите, — кто на Перекрёстке Грёз умеет печь пирожные с брусничным джемом лучше тётушки Агле́тты? А впрочем, неудивительно: когда муж у тебя — Гло́бокс, среди местных жаб первый красавец, а лупоглазые ребятишки — все шестьсот пятьдесят — не дети, а золото, — для таких родных хочешь не хочешь, а выучишься готовить со всей душой. И искать всё нужное, самое лучшее для угощения, — тоже. Потому и отправилась Аглетта сегодня туда, где самая вкусная брусника растёт: на окраину Угрюмого Болота.       Шесть больших — с земной грейпфрут — брусничин уже лежали в её корзине. Аглетта потянулась было к очередному кусту — и испуганно вскрикнула, заметив под ним что-то круглое, красное и совсем не на ягоду похожее.       Шляпа! Кто ж мог заблудиться в этой топи? А вдруг…       Но то, что виднелось сквозь мутную воду ещё чуть поодаль, испугало её дажё больше. Будто бы ворох мха, тины, да По́локус знает чего ещё…       И тут из глуби вороха до Аглетты донёсся еле слышный стон.       — Полокус Милосердный!.. — прошептала она. Затем, набравшись смелости, оставила корзину на кочке, подплыла к странному вороху — и осторожно вытащила его на сушу.       Первым, что показалось из-под тины и мха, когда Аглетта принялась их счищать, была чья-то длинная, болотно-зелёная в оливковых пятнах, морда.       — Ты смотри-ка… — удивилась Аглетта. — Тинс, что ли?.. А чего ж так вымахал-то?..       Спасённый и правда чем-то походил на серого тинса — носом так уж точно. Но ещё больше — на рослую, чуть не вчетверо выше любого обычного тинса, худущую ящерицу с длинными руками и без хвоста. А уж кафтан — это и сквозь грязь было видно — носил расфуфыристый, красный с золотом (видно, и шляпа была тоже его, поняла Аглетта). Сам холодный весь, — только слабо подрагивает сердце, а так и не скажешь, что живой.       — Отнесу тебя лучше к нам, — решила Аглетта. — А то что же: за помощью побегу, а тебя одного здесь брошу? III      Спустя пару часов зелёный незнакомец — по-прежнему без сознания — лежал на покрывале во дворе дома Глобоксов. Почти весь наряд несчастного (остались на нём разве что рубашка да белые кальсоны) после стирки сушился на верёвке. Самого его Аглетта бережно обтирала с головы до ног влажной губкой, а неподалёку столпились, наблюдая за ними, с десяток её малышей.       — Милый, — окликнула Аглетта мужа. — Принеси-ка ещё полотенце? И тёпленького что-нибудь попить. Видишь, вроде дышит, а всё ещё холодный!       Глобокс кивнул, исчез в доме и вскоре вынес жене большое полотенце и кувшин с подогретым соком пшико́вника . Постоял рядом, разглядывая незнакомца, и наконец проговорил:       — Знаешь что, Глета, — где-то я его, кажется, видел…       В эту минуту зелёный «тинсо-ящер», с трудом раскрыв глаза, простонал:       — Где… Г-де я?.. Спасибо, добрая женщина…       Он чуть приподнял голову — и ахнул, разглядев наконец Аглетту.       А кто бы не ахнул, очнись он от обморока и тоже обнаружь рядом с собой огромную говорящую розовую жабу?       — Не бойтесь, господин хороший, — улыбнулась та. — Это ж я вас на Болоте спасла. Вы у нас дома сейчас. Меня Аглеттой кличут. А это, — кивнула она на Глобокса, — муженёк мой.       Глобокс, сам расплывшись в улыбке, тоже представился.       — Невероятно… — прошептал нежданный гость, оглядываясь по сторонам. — Я… Глазам не верю. Я что же — умер и уже в раю?.. — Он наконец сел на покрывале и отвесил спасителям глубокий поклон: — Благодарю вас. Впрочем, я ещё не представился?.. Граф Ра́зофф Шудсако́вский, к вашим услу…       Но не успел граф и договорить, как зашёлся в приступе сильного кашля.       — Р… ра… Разофф?! — воскликнул Глобокс. — Т-т-так вот откуда я вас помню!.. Т-тот самый Разофф?!.. Который меня чуть не пристрелил?!..       Граф, одолев наконец-то приступ кашля и тоже узнав когда-то незваного гостя своего особняка, только вздохнул, вновь опустив голову:       — Он самый… Можете со мной теперь расквитаться. Ружьё моё в трясину утянуло, сам я там же едва не утоп, так что… ПЧХ-ХУУУ!.. — не удивлюсь, если теперь вот и жизни лишусь…       Глобокс почесал в затылке, недоверчиво глядя на беззащитного, безоружного теперь графа.       — Да ты его больше слушай, родной, — шёпотом ободрила мужа Аглетта. — Надышался небось бедняга болотным газом, вот и несёт теперь невесть что…       — Он-то, может, и надышался, да я-то — нет, — шёпотом ответил Глобокс. — Я ещё ка́к помню: рраз — и навёл прицел на нас с Рэйманом!.. И взгляд такой злой…       — Что ж вы ждёте? — спросил Разофф, глядя прямо в глаза хозяину дома. — Я готов принять свою судьбу. И умереть, как подобает истинному дворянину.       Глобокс вновь нерешительно почесал в затылке. А потом наконец произнёс:       — Я вот чего думаю, Разофф… Граф, не граф, — не важно. Вы теперь у нас в гостях. Вам ещё худо. Вы и так на Болоте вон чуть не погибли. И будь я не Глобокс, а зомби-кура последняя, если мы с женой вас не вылечим!.. IV      …Уж сколько граф пролежал в доме Глобоксов — в полутёмной комнате, аж под четырьмя одеялами, — он уже и сам не помнил. Детей к больному Глобокс не пускал — к чему его зря беспокоить, — а вот сам (или Аглетта), случалось, заглядывал проведать.       За то время, что провёл в их доме граф, и сама Аглетта, и её муж как-то незаметно перешли с ним на «ты» — всё равно как с собственным шестьсот пятьдесят первым ребёнком. Уж каким чутьём Аглетта угадала, что Разофф и правда лишь немногим старше всем известного героя Перекрёстка Грёз, — никто не знал. А сам он и не возражал, что обращаются с ним тут не по-дворянски, зато с заботой.       Да только лучше Разоффу пока не становилось. Кивнуть, моргнуть или голову над подушкой приподнять получалось у него с трудом, а всё тело горело, будто под шкуру перца насыпали. Разве что во сне получалось об этом жаре хоть как-то забыть, — вот отчего граф почти и не просыпался. Бывало, снаружи до него, ненадолго прерывая дрёму, долетали чьи-то голоса, или слышно было, как по лестнице туда-сюда пробегают Глобоксовы ребятишки. А случалось, на голову ему ложился холодный компресс — и граф облегчённо переводил дух.        — …Пей потихоньку, язык не обожги, — предупредила однажды Аглетта, протягивая Разоффу большую кружку горячего травяного чая. — Он ничего, не горький.       Разофф сел в кровати и принюхался к отвару.       — Вроде… мёдом пахнет? С брусникой? А это что́?..       — Чаёк фрюмашковый . Ребят им пою, если кто застудится. Тебе дней пять ещё с постели не вставать. Я ведь к доктору Отто заглянула, так он говорит — это у тебя болотная лихорадка была, на спад уже пошла…       — ЧТО?! — Граф аж чаем поперхнулся, в ужасе уставясь на розовую жабу.       — Лихорадка, говорю, болотная, — успокоила его Аглетта. — Пустяковина, дней за пять как рукой снимет…       — П-пустяковина?.. — так и вскинулся Разофф. — Да из-за этой «пустяковины» я, чтоб ты знала, отца лишился!..       — Тише, тише!.. — Аглетта придержала перепуганного графа за плечи, пока тот, придя в себя, не опустился обратно на подушку, и проговорила: — Так если отца она у тебя забрала — с чего ты взял-то, что и тебя должна следом? Он где хоть жил-то?..       — Где теперь я живу… В поместье, на Угрюмом Болоте…       — Тут и объяснять нечего, — вздохнула Аглетта. — Небось с Болота и шагу в жизни не ступил. Как вот ты, — пока мы не спасли. А что́ так?       — Обычай семейный, — ответил граф. — В этом поместье каждый из нас должен прожить, пока не изловит и на родину не привезёт какое-нибудь самое редкое существо. Отцу это уже удалось, он ко мне решил заглянуть, навестить, — так по дороге лихорадку эту где-то, как назло, и поймал… На руках у меня рассеялся…       — Хорош обычай!.. — ужаснулась жаба. — Родного сына невесть в какую топь отсылать… Да я сама ревмя реву, как подумаю — не дай Полокус кто-то из моих ребяток даже в здешнем-то лесу заблудится!..       И прежде чем Разофф успел ответить, Аглетту из комнаты как ветром сдуло. Только по громким всхлипам с улицы и можно было разобрать, как она сквозь слёзы что-то сбивчиво рассказывает Глобоксу.       Хорошо хоть от фрюмашкового чая вроде бы полегчало…       …Когда граф снова открыл глаза — настал, видно, уже поздний вечер, и из-за стен не доносилось ни звука. Не иначе, Глобокс и его семейство уже спать улеглись…       Вдруг за окошком раздалось громкое «пссс-с-т!».       — Кто тут?! — вздрогнул Разофф.       — Пс-ст!.. Спишь, что ли, морда огуречная?..       — Ты кого назвал… — Разофф потянулся было к ружью, да вовремя вспомнил, где оно — а где он сам, и уже спокойнее произнёс: — Спал, пока не разбудили… А ты-то сам — кто?..       — Завтра увидишь! — откликнулся чей-то весёлый голос. — Мне Глобокс уже всё рассказал! Я как узнал — сразу к феям помчался, еле у них лекарство тебе выпросил, вот, сейчас только добежал… На́, лови! Поправишься — пойдём твоё ружьё выручать!..       За окном мелькнула белая перчатка — одна кисть, без руки, — и метко бросила на одеяло Разоффу что-то маленькое и блестящее. Граф поймал его… И чуть не вскрикнул на весь дом — ведь в руках у него был серебряный лум!       Лум тут же рассыпался на серебристые искорки, что повисли в воздухе над кроватью графа, мягко мерцая в темноте. Зачарованный этим мерцанием, Разофф и не заметил, как боль отступила — вместе с невидимой «хваткой» в груди, что столько мешала ему дышать.       «А я-то хорош, нет чтоб хоть «спасибо»…» — запоздало подумал он, прежде чем дрёма окончательно сомкнула ему глаза.