Глава 11. На грани сигнала

Смена закончилась почти внезапно, как будто кто-то просто щёлкнул выключателем в шумном, липком мире площадки. Ещё минуту назад вокруг были голоса, команды, металлический звон реквизита, чей-то смех, усталые окрики, шорох одежды, скрип половиц. И вдруг всё это оборвалось, как обрезанная киноплёнка. Слава вылетел с площадки почти на автомате. Воздух снаружи ударил в лицо прохладой и сыростью, пахнул чем-то городским: мокрым асфальтом, выхлопами, далеким кофе из киоска на углу. Он шёл быстро, почти не замечая людей вокруг — только собственные шаги, гулкие и неровные внутри головы, как будто они звучали не снаружи, а прямо в черепе. Дом встретил тишиной. Не уютной, а той, которая сначала кажется облегчением, а потом начинает давить. Дверь закрылась с тихим щелчком, и этот звук почему-то показался слишком громким, почти чужим. Он скинул обувь не глядя на Миру, прошёл в комнату, рухнул на кровать так, будто тело перестало договариваться с гравитацией и просто сдалось. Матрас мягко принял его, одеяло холодным краем скользнуло по щеке. И всё равно — что-то не сходилось. Это ощущение было странным: как будто в комнате отсутствовал один невидимый предмет, без которого всё выглядит почти правильно, но не совсем. Он уставился в потолок, где слабый свет с улицы рисовал бледные полосы от жалюзи, и пытался понять, что именно не так. Он перевернулся на бок, уткнулся взглядом в подушку. В голове всё ещё оставался остаточный шум съёмок — как эхо, которое не хочет уходить. И под этим шумом медленно поднималось другое: раздражающее, липкое чувство, будто он что-то забыл или испортил. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Несколько минут он просто смотрел на него, не решаясь взять, как будто там мог быть ответ, который ему не понравится. Пальцы всё-таки потянулись. Экран вспыхнул холодным светом. Анонимный чат. Сердце неприятно дернулось ещё до того, как он открыл переписку. Он не помнил, писал ли туда вчера. Или помнил, но очень хотел, чтобы это оказалось неправдой. Но правда оказалась быстрее него. Сообщения. И каждое слово — как маленький удар. Он перечитал раз, потом ещё. Где-то внутри будто провалилось пространство. Тот самый момент, когда мозг уже всё понял, а эмоции только догоняют, с опозданием, тяжёлой волной. Вспылил, обидел глупо и резко, не подумав. Он резко выдохнул и на секунду закрыл глаза, как будто это могло стереть текст с экрана. Пальцы провели по лицу, задержались на лбу. — Дурак… — почти беззвучно, самому себе. Сон отступил, как испуганный зверёк. Тело стало слишком бодрым, слишком напряжённым. Он сел, опираясь локтями в колени, и уставился в пол, будто там можно было найти правильные слова. Что теперь? Извиниться, очевидно. Но как извиняются так, чтобы не звучать пусто? Телефон снова в руке. Экран белит пальцы холодом. Пару раз он начинает печатать и стирает. Потом снова. В комнате слышно только редкое тиканье батареи и далёкий шум улицы за окном, будто город живёт отдельно от него и вообще не в курсе, что у кого-то сейчас внутри всё спуталось. Проходит полчаса. и наконец, короткий, честный и без украшений текст. Вы: Прости меня, пожалуйста. Я тогда разозлился и случайно вспылил на тебя. Я виноват. Экран на мгновение меняется, подтверждая уход сообщения, и в этот момент в груди появляется странное пустое пространство — не облегчение, не страх, а ожидание. Вы: Я обещаю, такого больше не повторится. Буду держать себя в руках. Он откладывает телефон рядом, как будто тот может обжечь. Мелькает мысль: «Её котёнок на работе». Ветклиника. Там всегда шумно: не из-за слов, а тревоги. Лай, мяуканье, быстрые шаги, металлические поверхности, запах антисептика, усталые голоса людей, которые стараются держаться спокойно, даже когда не получается. Он представляет её там, в движении, в концентрации, в чужой срочности. И от этого почему-то становится ещё тише вокруг него. Глаза начинают тяжелеть снова, будто организм, не дождавшись ответа, решил: «ладно, потом». Веки опускаются сами, без разрешения. Комната медленно расплывается, звуки исчезают, как вода, уходящая в песок. И перед тем как сон окончательно забирает его, остаётся только одно ощущение — тонкое, уязвимое, как натянутая нить: он уже сделал шаг.

***

Собеседник: Честно, прощать тебя не захотелось пока что. Захотелось только нахуй послать. Вы: Не это я ожидал увидеть. Собеседник: А что ты ожидал? Нюдсы? Вот уж извините. Когда ко мне будут уважительно относиться, тогда и скину. Вы: У тебя ПМС что ли? Я же извинился! Собеседник: Сейчас бы последствия своего косяка ПМС оправдывать. С какой целью интересуешься? Отлизать хочешь? Вы: Может, и хочу, да только кто-то не заслужил. Собеседник: Ага. То есть это мне ещё вести себя нормально надо? Ты не ахуел, случаем? Вы: Всё может быть. От его сообщений хотелось отвести взгляд и провалиться сквозь пол. Потому что это было не просто глупо — это было автоматически, по привычке спорить, давить, защищаться вместо того, чтобы остановиться. Он провёл ладонью по лицу, задержал пальцы на переносице. Он малость в ахуе. Действительно, ахуел, получается. Что это сейчас было? Как их ссора скатилась в это? Опять он вспылил… Слава уже начинает путаться в том, что происходит. Мужчина идёт на кухню, наливает себе воды и смотрит в окно, стараясь проанализировать ситуацию с холодной головой. В груди что-то неприятно сжалось. Не злость, скорее осознание, что он сам подлил масла в огонь, который уже начал разгораться. Полчаса прошли как будто не в реальном времени, а в каком-то вязком промежутке между «надо было иначе» и «уже поздно переигрывать». Слава сидел на кухне, уже не опираясь на стол, а просто зависнув в этом положении. Стакан с водой стоял нетронутый, на поверхности остались едва заметные круги от последнего движения пальцев. В квартире было тихо, но не спокойно: тишина здесь не успокаивала, а скорее фиксировала каждую мысль, как под стеклом. Он несколько раз брал телефон и просто смотрел на экран. Мысли за это время успели остыть ровно настолько, чтобы перестать быть вспышками и стать чем-то неприятно чётким. Он уже не спорил с собой. Он просто видел: где перегнул, где подхватил чужой тон, где вместо паузы выбрал продолжение. И всё равно рука сама потянулась к чату снова. Анонимный диалог открылся с коротким, почти бездушным щелчком. Идея появилась внезапно, не как план, а как импульс. Странный, кривой, но в его голове он почему-то сразу лёг в форму «попробовать можно». Как будто граница между «шуткой» и «реальностью» уже давно размылась и держалась только на усталости. Пальцы набрали текст почти без остановки. Вы: Предложение с отлизом ещё в силе. В качестве извинений. Ответ пришёл почти сразу. Собеседник: Шутку оценила. Допустим, прощаю. А в качестве извинений приму видеозвонок. Слава прочитал и внутри что-то неприятно дернулось. Не страх, не азарт. Скорее узнавание: он уже видел такие повороты раньше, когда разговор перестаёт быть перепиской и начинает требовать присутствия. Твою мать. Как в тот раз. Вы: Дай мне 10 минут. И можешь звонить. Слава долго возится в комнате, будто бытовые действия вдруг стали способом собраться с мыслями. Всё кажется чуть более важным, чем обычно — как он выглядит, как звучит его голос, как не сорваться в привычную резкость. Внутри всё ещё живёт остаточный стыд за перепалку, но поверх него уже начинает подниматься другое чувство — напряжённое ожидание разговора, который вот-вот станет личным и слишком прямым. Он надевает нижнее бельё поприличнее и засматривается на свою небольшую коллекцию БДСМ-игрушек, кусая губы. Эх, мечты. Сейчас надо постараться, чтобы его действительно простили. Да и просто доставить этой девушке удовольствие, кажется, уже обязательным условием. Телефон он ставит так, чтобы не видеть себя полностью — скорее инстинктивно, чем осознанно. Видеозвонок принимается не сразу, а с тем самым коротким моментом паузы, когда ещё можно было бы отказаться, но уже поздно. Экран оживает. И в этом «окне» появляется она — без лишней театральности, просто в домашнем виде, без лица, естественная и спокойная, как будто для неё это не событие, а продолжение разговора. И это почему-то сбивает сильнее, чем любые слова в переписке. Ее домашняя футболка закрывает бёдра где-то до середины. Он же, в свою очередь, уже в одних боксерах. Кира засматривается на желанный торс и мышцы. Только после этого до неё доходит, что надо бы тоже что-то с себя снять. Она решает подразнить провинившегося и аккуратно снимает с тебя розовые трусики, отбрасывает их в сторону, а футболкой прикрывает бёдра снова. Слышно, как он сглотнул. Веселье только начинается. Через полчаса оба сидят перед камерой абсолютно голые. Стеснение пропало уже очень давно. Градус повышен… Копейкин не устаёт шёпотом описывать во всех красках, как бы он вылизывал её, как бы он её шлёпал. Невероятное наслаждение наблюдать за тем, как его котенок стимулирует клитор, пока он водит рукой по члену, изредка прерывая свой монолог тихими стонами. Жаркое выдалось примирение. Иначе быть и не могло.