Глава 1: Тишина

Тишина была густой, как старая патока. Она стекала в уши, закупоривая их изнутри тягучей, липкой массой, которая не давала разобрать, есть ли вообще что-то за пределами его собственного черепа. Харви не слышал собственного дыхания — ни вдохов, ни выдохов, ни того хрипа, который, он знал, должен был вырываться из груди. Лёгкие работали, но звук словно поглощался пространством, не успев родиться. Но боль — он чувствовал её каждой клеткой. Она не ушла. Она осталась с ним. Пульсировала где-то глубоко в костях, в том месте, где раньше был глаз, в каждом сантиметре изломанного, истерзанного тела. Боль стала его единственным спутником, единственным доказательством того, что он ещё существует. Если бы не она, он мог бы поверить, что растворился окончательно, превратился в тот самый «удалённый код», которым его научили себя считать. Вокруг не было ничего, кроме серой, бесконечной пустоты. Она простиралась во все стороны без единой точки опоры, без горизонта, без верха и низа. Это было не место. Это было отсутствие места. Та пустота, что остаётся, когда стирают файл — не мусорная корзина, не тень, а чистое, математическое ничто, которое тем не менее обладало странной, пугающей фактурой. Она давила. Не физически, нет. Она давила на сознание, на ту хрупкую грань, за которой человек перестаёт быть человеком и превращается просто в набор угасающих импульсов. Харви лежал на твёрдой, холодной поверхности. Он не знал, как здесь оказался. Не помнил момента, когда серое ничто сомкнулось над ним, поглотив его падение. Он просто пришёл в себя уже здесь — свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, прижимая руки к животу, туда, где ожоги от спичек оставили свои аккуратные, круглые следы. Поверхность не давала ни тепла, ни опоры. Она просто была. Безучастная, равнодушная, как свидетель, которому нет дела до агонии. Он лежал и безучастно размышлял, есть ли смысл в каком-либо действии. Мысли приходили медленно. Они ворочались в голове, как тяжёлые камни, с трудом сдвигаемые с места. Обычно в его сознании всегда было много всего: списки ингредиентов для завтрашнего пирога, маршруты доставки, планы на выходные с Тоби, шутки, которые он хотел рассказать Ын Ми за ужином. Сейчас — ничего. Только серая, липкая тишина и боль. Словно кто-то выскреб его начисто, оставив лишь пустую оболочку и память о страдании. Тело не слушалось. Он сосредоточился на пальцах. Просто пошевелить пальцами. Самый маленький, самый простой жест, который не требует почти ничего. Импульс, рождённый где-то в глубине сознания, пополз по нервным окончаниям, добираясь до кончиков. Отклик пришёл волной тошнотворной боли. Она выгнула его дугой. Спина оторвалась от холодной поверхности, мышцы свело судорогой, а из горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не то стон, не то всхлип, не то молитва. Рука, та самая, которой он пытался пошевелить, дёрнулась, пальцы конвульсивно сжались в кулак, и ногти впились в ладонь, добавляя к букету страданий новую, острую ноту. «Не надо. Не надо. Пожалуйста, не надо». Мысль билась где-то на периферии сознания — бессвязная, детская, иррациональная. Такая же, какой она была там, в белой комнате, когда инструменты в первый раз коснулись его правого глаза. «Пожалуйста, не надо» не работало тогда. Не работало и сейчас. Но это было всё, что осталось от его голоса. Пустая глазница отозвалась глухой, ноющей пульсацией. Она стала привычнее собственного дыхания. Дыхания, которого он не слышал. Пульсация, ставшая ритмом, по которому он отсчитывал время. Один удар — секунда. Другой — ещё одна. Счёт, который не имел смысла, но давал иллюзию контроля. Левый глаз рефлекторно зажмурился, и в темноте век вспыхнули багровые круги. Галлюцинации. Или воспоминания. Или и то, и другое, сплавленные воедино больным, уставшим мозгом. Красное на чёрном. Как строки командной строки, которые он видел перед тем, как нажать Enter. Как кровь, застилавшая взгляд в последние минуты там. Харви лежал на боку, скрючившись, занимая как можно меньше места. Если стать маленьким, незаметным, может быть, пустота перестанет его замечать? Может быть, она просто... отпустит? Пальцы медленно разжались, ладонь коснулась поверхности, которая странным образом держала его, не давая провалиться дальше. В этом не было милосердия. Просто физика пустоты, не имеющей глубины. Он не открывал глаз. Если не видеть эту серую бесконечность, можно было представить, что это всего лишь тяжелый сон. Самый страшный сон в его жизни, но всё же сон. Что сейчас маленькая рука Тоби дернет его за рукав пижамы, и утро начнётся с запаха кофе и Ын Ми. Что Ын Ми войдёт в комнату, улыбнётся своей мягкой, тёплой улыбкой, поцелует его в лоб и скажет: «Харви, ты опять уснул на диване. Иди в кровать». Горло сжалось от подступившего кома. Он хотел заплакать. По-настоящему, как в детстве, когда мир был понятным, а боль — временной. Но слёзы не приходили. Только сухой, мучительный спазм, который вывернул его наизнанку, заставив согнуться ещё сильнее. Он всхлипнул — один раз, коротко, и тут же зажал рот рукой, испугавшись собственного звука. Кому здесь кричать? Кому здесь плакать? В пустоте нет ушей. В пустоте нет свидетелей. Есть только ты и твоя боль. Левый глаз открылся сам собой. Веко дрогнуло, поднялось, и в треснувшей, как старое стекло, радужке отразилось «никуда». Бесконечное, беззвёздное, серое «никуда». Ни стен, ни пола, ни потолка. Ни единой трещинки, ни единой точки, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Пространство, которое не давало ответов, потому что вопросов не существовало. Серый цвет был живым. Он двигался, перетекал, сгущался в одном месте, чтобы истончиться в другом, как дым, застывший в невесомости. Харви смотрел на это медленное, гипнотическое течение и чувствовал, как время — или то, что осталось от времени — ускользает сквозь пальцы. Минута? Час? День? Неделя? Всё слилось в одно тягучее, бесконечное «сейчас», которое не обещало ни конца, ни продолжения. Он медленно, через невыносимое усилие, приподнял голову. Шея затекла. Мышцы, сведённые долгим лежанием в одной позе, взвыли, когда он попытался их сдвинуть. Правая сторона лица, с рваными краями пустой глазницы, потянула вниз, заставив подсохшие корки на щеке болезненно треснуть. Что-то тёплое и липкое потекло по скуле — то ли кровь, то ли сукровица, то ли та самая жидкость, которая постоянно сочилась из раны, напоминая о том, что тело ещё живо. Живо достаточно, чтобы гноиться. Спутанные, грязные пряди волос упали на лоб. От них больше не пахло ванилью. Только потом, застарелая кровь и ещё что-то кислое, больничное — запах человека, который слишком долго провёл в одном положении, не имея сил подняться и привести себя в порядок. Харви поморщился. Или ему показалось, что поморщился. Он уже не был уверен, где заканчивается тело и начинается боль. Голова поднялась на несколько дюймов. Он видел перед собой серую муть, которая слегка пульсировала в такт его сердцебиению. Пульсация отдавалась в пустой глазнице, в висках, в затылке, превращая мир в один сплошной, монотонный ритм. Туда. Сюда. Туда. Сюда. Он продержался несколько секунд. Может, пять. Может, десять. А потом мышцы сдали, и голова с глухим стуком упала обратно. Удар отозвался во всём теле. Зубы клацнули, прикусив язык, и рот наполнился медным, солоноватым вкусом крови. Харви не закричал. Не потому, что был храбрым. Просто на крик не осталось сил. Он только выдохнул — долго, мучительно, с каким-то подвывающим звуком в конце — и снова свернулся клубком, прижимая ладони к лицу. «Не могу». Мысль была простой, ясной, окончательной. Не могу встать. Не могу позвать на помощь. Не могу даже заплакать как следует. Не могу ничего, кроме как лежать здесь, в этой серой пустоте, и чувствовать, как боль пожирает его по кусочку, медленно, методично, с наслаждением мясника, который знает своё дело. Вопрос «что мне делать?» повис в пустоте, не находя ответа. Здесь не было никого. Не было голоса, требующего продолжать. Не было холодных рук, которые каждый день приносили новую пытку. Не было Ын Ми, которая смотрела из-за стекла с выражением, которое он так долго принимал за любовь. Впервые за очень долгое время от него ничего не требовали. И от этого было больно ещё сильнее. Потому что без требований он переставал существовать. Он был человеком, который строил себя из ожиданий других: хороший муж, хороший отец, хороший сотрудник, хороший, удобный, предсказуемый Харви, который всегда улыбается, всегда помогает, никогда не жалуется. А теперь не осталось никого, кто ждал бы от него чего-то. Никого, кто определял бы, кем ему быть. Он был никем. В нигде. Для никого. Харви лежал, ровно дыша и считая удары сердца. Один. Два. Три. На счёт «четыре» дыхание сбилось, превратившись в короткий, судорожный вздох. Он закусил губу, чувствуя вкус запёкшейся крови, чтобы не издать ни звука. Кому здесь кричать? Кому жаловаться? Кто услышит? Пальцы слабо скребли по твёрдой поверхности. Бессмысленно. Автоматически. Как у перевёрнутого жука, который всё ещё пытается перевернуться, хотя все лапки уже сломаны. Ногти — обломанные, грязные, с засохшей кровью под кутикулой — царапали пустоту, не находя зацепки. Гладко. Холодно. Бесполезно. — Я... — голос вырвался чужим, хриплым, с каким-то скрежещущим оттенком, слов�но он не говорил неделями. Горло саднило, язык едва ворочался. — Я... Слово гасло, не успев родиться. Он не знал, что хотел сказать. «Я жив?» — но жив ли он? «Я боюсь?» — да. Боялся. Боялся этой бесконечности, в которой он был так одинок. Боялся тишины, которая давила на барабанные перепонки тяжелее любого крика. Боялся, что она никогда не кончится. И ещё больше боялся, что она кончится — и за ней не последует ничего. Ни света. Ни тьмы. Ничего. «Я Харви Харман Харвингтон», — хотел сказать он, как в старые добрые времена, когда его представляли на сцене или на корпоративах. Но имя казалось чужим. Чужим, как костюм, который больше не налезал на изломанное тело. Чужим, как жизнь, которая осталась по ту сторону боли. Он замолчал. Просто лежал, свернувшись калачиком, и смотрел в серую бесконечность одним глазом, треснувшим, как старое стекло. И в этом глазу — в этом единственном, живом, смотрящем осколке — отражалась пустота. Не мигая. Не моргая. Просто смотрела. Боль никуда не ушла. Она стала фоном, на котором ничего больше не было. Ни надежды. Ни отчаяния. Только серый, бесконечный, равнодушный свет и человек, который слишком устал, чтобы даже умереть. Харви лежал и ждал. Сам не зная чего. Но он был здесь. И боль была здесь. И это было всё, что у него осталось.