Часть 2. Зеленое пламя

Боль. Боль пронзает все мое тело, тянется через палочку к кончикам пальцев, втекает в вены и движется к сердцу. Я вижу зеленые глаза малютки Поттера — в них горит такое же пламя, как у его матери. А потом мир вокруг чернеет. Я хочу оглядеться, но негде. Хочу повернуть голову, но у меня ее нет. Хочу кричать, но у меня нет рта. Если это Ад, то... он куда хуже, чем то, чем нас пугали в приюте. Если это Смерть — то я был абсолютно прав, что боялся ее. Я падаю без конца в черной темноте. Я хочу бежать куда-то, быть где-то и кем-то… хочу вскочить… … и резко бьюсь головой о деревянное перекрытие. — Ау, — вырывается у меня. Голос какой-то странный: писклявый и тонкий. Вокруг темно. Пахнет пылью и старыми ботинками. Я пытаюсь нашарить палочку, но ее рядом нет. Может быть, меня завалило обломками дома Поттеров? В конце концов, когда магия работает неправильно, взрыв — не такое уж редкое явление. Но я не вижу обломков, камней. Солнце не пробивается сверху — вместо этого я вижу свет сбоку, из-под… двери? Я толкаю ее и вываливаюсь наружу в коридор обычного маггловского дома. — Гарри Поттер! Хватит валяться и живо выхо... На пороге кухни появляется тетя Петунья; едва она видит меня, растянувшегося на полу, как замолкает, упирает руки в бока и требовательно смотрит на меня. У меня в голове одновременно бьются две мысли: «надо быстро вставать, пока тетя Петунья не разозлилась» и «да кто такая тетя Петунья?!». — Ты уже встал? — Как видите, нет, — отвечаю я машинально. — Давай-ка шевелись, — поджимает губы женщина. — Хочу, чтобы ты присмотрел за беконом. — А он может убежать? — интересуюсь я. Хотя, по ощущениям, реплики придумывает кто-то другой. Юмор никогда не был моим способом справляться с трудностями. — Остряк, — морщит рот тетушка. — Сегодня день рождения Дадли, если ты забыл. Все должно быть идеально. Я издаю стон даже раньше, чем успеваю понять, почему. День рождения Дадли — как я мог забыть? Легко. Потому что я и не должен этого помнить. — Как меня зовут, еще раз? — Я поднимаюсь с пола и отряхиваюсь, хотя те ужасные штаны, которые на меня напялили, очистить от пыли невозможно. Скорее всего, если убрать из них всю пыль, то останется только несколько ниток, которые и скрепляют пыль, эти штаны составляющую. — И ведь вечно это паясничание… весь в отца, — с отвращением бросает тетушка и уходит на кухню. Я плетусь на кухню, попутно пытаясь собраться. Что-то — а именно воспоминания — подсказывает мне, что меня зовут Гарри Поттер. Я живу в чулане под лестницей в доме дяди и тети. Жирный увалень, которому я жарю бекон — это Дадли, мой кузен. В то же время меня не покидает ощущение, что я — Темный Лорд Волдеморт. Оно кажется особенно глупым на фоне истерики Дадли, которому, видите ли, подарили на один подарок меньше, чем в прошлом году. О чем он вообще? Мне в приюте не подарили ни одного подарка за… … каком еще приюте? Идиотский сон! Я в раздражении бросаю лопатку на сковороду. — Эй, парень! — гаркает дядюшка. — Еще одна такая выходка, и ты весь день просидишь в чулане, а у миссис Фигг, понял? И вообще, сколько, черт побери, ты еще будешь возиться с беконом?! Я беру тарелки и с трудом расставляю их на заваленном подарками столе. Потом сажусь и вяло жую свою порцию, пока Дадли обещают купить в городе еще один или два подарка. — Этот малыш своего не упустит — прямо как его отец. Вот это парень! — Дядюшка взъерошивает волосы на голове Дадли. Звонит телефон — тетя Петунья тут же подскакивает к нему и о чем-то взволнованно трепется. Я же вспоминаю детали необычного сна. Очень, очень странного сна. Потому что таких длинных снов у меня никогда не было. Не говоря уже о том, что у меня очень странное ощущение, что все события в нем произошли до моих первых воспоминаний. Единственный похожий сон, что я припоминаю — это когда я видел, что летел по небу на мотоцикле… или мопеде. Но тот сон был мутный и короткий. О том, что от некоторых деталей нового сна вообще волосы встают дыбом, я предпочитаю не думать. Интересно, это нормально для мальчика в одиннадцать лет видеть сны, где он убивает собственных родителей? И еще где-то с полсотни людей? Не надо и психологом быть, чтобы понять — нет. Когда тетушка возвращается к столу, вид у нее озабоченный. — Плохие новости, Вернон, — говорит она. — Миссис Фигг сломала ногу. Она не сможет взять этого. И машет в мою сторону. Обычно я бы обрадовался — не придется смотреть на фотографии ее убогих кошек. Но сейчас мне до этого. — И что теперь? — Мы можем позвонить Мардж, — предлагает дядюшка. — Не говори ерунды, Вернон. Мардж ненавидит мальчишку. «А то вас это волнует», — хочу сказать я, но вовремя прикусываю непослушный язык. — А как насчёт твоей подруги? Забыл, как её зовут… Ах, да, Ивонн. — Она отдыхает на Майорке. Молчание. — Мы могли бы взять его с собой, — нервно добавляет тетушка. — Ты с ума сошла? — шипит дядя Вернон. — А как же насчет его… ненормальности? Что-то заставляет меня включиться и слушать. — А какой у нас выбор? Хочешь прийти домой и увидеть, что он его сжег? — всплескивает руками тетка. Похоже, я и правда невероятно ужасен. Забавно — не замечал за собой этого. Но мне вроде как и сны такие раньше не снились. Дадли наконец-то пускает в ход рыдания. — Я… Я не хочу… Не хоч-ч-чу, чтобы он ехал с нами! Он… Он всегда все по-по-портит! Тетушка тут же начинает его успокаивать. Но недолго — раздается звонок в дверь. — О господи, это они! — с отчаянием в голосе восклицает Петунья и бежит открывать дверь. Полчаса спустя я, слегка ошеломленный подобным поворотом событий, сижу в машине с Дадли и Пирсом Полкиссом и еду в зоопарк. Опять же, в иных обстоятельствах я был бы счастлив до усрачки, но теперь все мои мысли занимает странный сон. А еще — предупреждение дяди Вернона, которое тот мне сделал перед тем, как позволить сесть в машину. — Я предупреждаю тебя, мальчишка, если ты что-то выкинешь, что угодно, ты просидишь в своем чулане взаперти до самого Рождества! — Дядя в тот момент побагровел даже сильнее, чем обычно. — Я ничего не выкидываю, — холодно отвечаю я, и дядюшка задыхается от возмущения. — Хотите, оставьте дома. Но он не оставил. А я теперь сижу в машине и думаю, что все те странные вещи, за которые мне прилетало, и которые, вне всякого сомнения, и подразумевал дядя Вернон… до странного похожи на магию из сна. Эта мысль меня немного приободряет. Может быть я и правда волшебник? Как во сне? Конечно, быстро выросшие волосы, или резко севший джемпер — не идут ни в какое сравнение с тем, что я творил во сне. Даже рядом не стоят с бессмертием, зельями, которые могут заставить людей говорить правду или заклинаниями, заставляющими выполнять чужую волю. Но это начало. Что, если я — темный маг, которому стерли память и заперли в чужом теле? С друго стороны, тетя Петунья не раз называла моего отца «полоумным лоботрясом». Может он и впрямь был сумасшедшим? А я — в него… Волей-неволей я приунываю и прислоняю лоб к теплому стеклу машины, пока дядя Вернон на все лады ругает окружающих водителей. *** Как назло, воскресенье выдалось солнечным. Проклятый шар норовит выжечь мне сетчатку, и я жалею, что не могу надеть солнечные очки вместо проклятых кривых кругляшков, которые вечно сползают на нос. Зоопарк меня интересует мало. Фруктовый лед — чуть побольше. Остатки торта Дадли оказываются превосходны, но мне, если честно, хочется обратно в чулан, к паукам. Вот бы у меня был тот здоровенный паук, которого выращивал орясина Хагрид… … которого не существует. Молодец, Поттер. Давай, сходи с ума. Может тогда тебя запрячут в психушку, рядом с которой приют из сна покажется прекрасным местом. Когда я в очередной раз прихожу в себя, выясняется, что мы пришли в террариум. Тут я немного оживляюсь. Змеи. Мне внезапно становится интересно. Во сне я определенно мог разговаривать со змеями. И когда Дадли и Пирс начинают канючить и требовать отвести их в отдел с ядовитыми кобрами и огромными питонами, мы находимся в редком и поразительном единодушии. Но ускользнуть от глаз дяди и тети мне не удается. Особенно от тети Петуньи — она так и сверлит меня глазами. Тут Дадли натыкается на самую большую в мире змею. Она достаточно большая, чтобы сожрать Дадли и не поморщиться, но тот все равно громко требует, что она проснулась. Он прижимается толстым носом к стеклу и смотрит на змею своими тупыми мелкими глазенками. — Пусть она проснется, — плаксиво обращается он к отцу. Дядя Вернон вздыхает и стучит костяшками пальцев по стеклу. — Давай еще! — командует Дадли. Но и новая порция громкого стука не помогает. — Скукота, — бурчит он и отходит в сторону громко шаркая ногами. Тетушка тут же спешит за ним, чтобы утешить. Дядя и Пирс уходят вслед за ними. Про меня ненадолго забывают. Я чувствую, что сердце бьется чуть чаще. Да, вероятность того, что я не сошел с ума — минимальна. Но попробовать-то можно? Теперь уже я подхожу вплотную к стеклу. Оно замызганное и мутное. Внутри, среди искусственных скал и увядшей зелени, свернулся массивный кольцастый узел. Бразильский удав. Его чешуя тускло поблескивает в свете ламп, а голова неподвижно лежит на камне. — Ха-аши, — старательно проговариваю я чудные слова, надеясь, что сзади не подкрется тетя Петунья. — Шахсахат ан-нас. Если я не сумасшедший — то я только что поздоровался с удавом и пожелал ему доброго утра. Если же права тетя — то я только что шипел на бессловесное животное. Змея вдруг поднимает тупоконечную голову и моргает глазами-бусинками. А я чувствую, что почва уходит из под ног. — Се хасс аш-та сайисси? — спрашиваю я. — Ты меня понимаешь? Змея мне подмигивает. Подмигивает. Сердце замирает, и я начинаю себя уговаривать: «может он просто моргнул. Может я вижу то, чего нет». Боковым зрением я вижу табличку: «Выращен в неволе». — Хисс ама то-исси сайма? — сурово спрашиваю я удава. «Ты родился здесь?» Удав… кивает мне. Больше я ничего не могу придумать. Но и не успеваю — сзади раздается вопль Дадли: — Мама, папа! Скорее сюда! Вы не поверите, что эта змея вытворяет! Резкий толчок — меня бросает на камни. — Пошел отсюда, — бурчит Дадли. Его лицо уже приплюснуто к стеклу; он и удав смотрят друг на друга. Во мне бурлит злость. Я забываю все, кроме одной единственной мысли: «Ты смеешь толкать Темного Лорда?» — Ну, шевелись еще, тварина! — орет Дадли и стучит кулаком по стеклу. — Давай же! Холодная ярость завладевает мной. Я дергаю головой, и, повинуясь моему жесту, стекло исчезает. Дадли вопит от ужаса и падает на мокрые склизкие камни. Какая-то женщина подхватывает его вопль и запускает цепную реакцию — люди бегут прочь, пока удав несмешно разворачивает кольца. — Сайя ха-ссиет, — добавляю я негромко. Не хватало еще, чтобы Дадли слопали, а меня отправили в тюрьму. Удав любезно склоняет голову и резво покидает свой террариум. Проползая мимо меня, он шипит. — Сей-ха, амалисс, — звучит отзвук его речи в моей голове. «Спасибо, господин». Я киваю удаву — холодно и чопорно, как будто бы мы встретились на званом ужине. *** Хотя тело мое стоит рядом с тетушкой Петуньей, которой приносит нескончаемые извинения директор террариума, мысленно я отсутствую. Я и сам как змея, только что проглотившая огромную козу и теперь неспешно пытающаяся ее переварить. Только вместо козы — невероятное знание. Я не сумасшедший. Я волшебник. И не просто волшебник — Темный Лорд. Только одна часть воспоминаний продолжает не давать мне покоя на пути домой, пока Дадли и Пирс продолжают рассказывать околесицу: мол, змея пыталась их сожрать. Отчасти я даже рад их болтовне — она позволяет пока не думать о последней части моего сна. — А ведь Гарри с ней разговаривал, правда, Гарри? — говорит Пирс, успокоившись. Я просто молча передергиваю плечами. Да, дядя Вернон смотрит на меня в зеркало заднего вида с нескрываемой яростью, но какая, к черту, разница? Дядя привозит нас домой, дожидается, пока за Пирсом придет мама, а потом поворачивается ко мне — до этого момента он старался не замечать меня, сидящего на кухне. — Что там произошло? — сдавленно рычит дядя Вернон. — Ну, отвечай! — Дадли хотел посмотреть на змею, — холодно говорю я. — Поближе. Кузен переводит непонимающий взгляд с отца на меня и обратно. На лице дядюшки проступает отчетливый страх. И этот страх питает меня. — Ты… в чулан… никакой… еды. — Нет, — спокойно говорю я. Дадли выпучивает глаза. — Ты мне перечишь? — орет дядюшка и стучит кулаком по столу. — Именно. Дядя срывается с места, хватает меня за шкирку и норовит ударить, но тетя Петунья тоненько вскрикивает и ловит его кулак. — Вернон! Не надо! — Я… из него… дурь… выбью… — Нет, — твердо говорит она. На удивление твердо: я даже поднимаю бровь. — Я отведу мальчишку в чулан, а потом мы решим, что с ним делать. Дядюшка сопит и тяжело дышит. Потом, ни слова ни говоря, топает мимо меня к холодильнику и достает пиво. — Пошли, — шипит тетя Петунья и тащит меня к чулану. — А если я откажусь? — бледно улыбаюсь я. — Что вы сделаете? Женщина тут же бросает меня и разворачивается. Смотрит с нескрываемой тревогой. — Что на тебя нашло? — гневно спрашивает она и складывает руки на груди. — Это из-за дня рождения Дадли? Завидуешь? Если бы ты вел себя нормально… — Да-да, — я картинно закатываю глаза, — я знаю. Вот если бы я только вел себя прилично и «ничего не выкидывал»… только вот мы оба знаем, что я ничего с этим поделать не могу. Правда? Тетя Петунья смотрит на меня с ничего не выражающим лицом. Но Лорда Волдеморта не обмануть. Он провел меня через годы сиротского приюта и научил читать страх в глазах людей — и прямо сейчас в глазах тети Петуньи виден страх. Забавно, но у страха есть градации. Его можно измерить. И страх Петуньи куда больше, чем страх дяди Вернона. Как будто она лучше понимает, с чем имеет дело. — Иди в чулан, — бросает она. — При одном условии, — я миролюбиво поднимаю руки. — Ответьте на один вопрос. Женщина колеблется. — Или я прямо сейчас вернусь туда, — я тыкаю в сторону кухни, — позволю дяде хорошенько меня отдубасить, а потом сбегаю к соседям. Расскажу им, как тяжело мне тут приходится, — я всхлипываю, — и как меня избивают за любую мелочь. Искусственно заставлять себя плакать — как ездить на велосипеде. И я переживаю второе детство, черт возьми. Тетя Петунья делает полшага назад, пораженная. — Спрашивай, — шепчет она. — Я похож на своего отца. Об этом тетя Петунья соизволила обмолвиться раз или два. Без подробностей, конечно. Но все же — то, что я видел во сне Джеймса Поттера, обладающего сходством со мной не могло служить достаточным основанием, чтобы увериться, что последняя часть моего сна — правда. — Да, — она отводит глаза. — Это был не вопрос, — брезгливо морщусь я. — Вопрос у меня следующий: какого цвета были глаза у моей мамы? Они никогда не говорили мне об этом. Ни-ког-да. Серо-голубые глаза тети Петуньи могли быть глазами и ее сестры. Я мог — теоретически — унаследовать зеленые глаза от отца, но приписать их матери, так как точно этого не знал. Тетя Петунья молчит. — Они были зелеными, не так ли? — не выдерживаю я. — Откуда ты… — Женщина меняется в лице и опирается на стену тонкой костлявой рукой. Я просто пожимаю плечами и залезаю в чулан, к паукам. Дверь захлопывается, и тетушка поспешно закрывает ее на ключ, который носит в кармане. Теперь-то я помню, где тут включается свет. Но он мне пока не нужен. Моя рука тянется ко лбу и пальцы медленно скользят по такому дважды знакомому шраму. Ведь он — зеркальное отражение движения моей руки. Зигзаг и два слова. — Авада Кедавра, — шепчу я в темноте, и мне кажется, что пауки разбегаются по углам. Я смеюсь.