решиться и продолжать

Красный — цвет крови, львиных грив и дурацких галстуков, которые она завязывает уже в шестой раз за одну неделю. Что-то — временно, привычно и спокойно, словно лодочка, плавающая в тихом океане. Её ненависть к Поттеру, например. Или вера в то, что она — слизеринка по ошибке, запертая в башне среди идиоток, которые не понимают, почему она не смеётся над их шутками. Что-то — вечно, задевая струны души, которые должны были оборваться ещё на первом курсе. Бабочки умерли, но воспоминания — вечны. Воспоминания о том, как он поправляет очки. Как смеётся над чем-то, сказанным Уизли. Как проходит мимо, даже не замечая её, потому что для него она — просто Паркинсон. Лицо из враждебного дома, которое он привык игнорировать. Пэнси затягивает узел туже, смотрит на себя в зеркало и не узнаёт. Тёмные круги под глазами. Взгляд, который она прячет за маской высокомерия уже пять лет. И внутри — что-то тяжёлое, вязкое, что пульсирует в такт его шагам, когда он входит в Большой Зал. Сегодня понедельник. Шестой понедельник подряд. *** Четвёртый день она провела в пустом классе астрономии, прижавшись спиной к холодной стене, и думала о том, что это, возможно, наказание. За то, что она посмела. За то, что Шляпа увидела в ней что-то, чего не должно было быть. За то, что каждое утро она просыпается под алым балдахином и первым делом ищет взглядом его — взлохмаченного, вечно хмурого, с этим шрамом, который делает его недосягаемым. — Ты можешь мне сказать, — голос Фей Данбарр звучит ровно, без осуждения. — Я не буду смеяться. Пэнси сжимает пальцы на коленях так сильно, что костяшки белеют. — Я не могу. — Можешь. Ты уже четыре дня не можешь, Пэнс. Мир застыл, ты застыла. Единственный способ сдвинуть время — перестать врать себе. Паркинсон поднимает голову. В глазах — отчаяние, которое она никому не показывала. Которое даже себе показывать боялась. — Если я скажу это вслух, это станет реальностью, — шепчет она. — А если это реальность… что мне с этим делать? Я Пэнси Паркинсон. Моя мать вышвырнет меня из рода. Мой отец… он… — Твой отец в Попечительском совете, — спокойно заканчивает Фей. — А ты — девушка, которая пятый год смотрит на Гарри Поттера так, будто он — единственный источник света в этой проклятой башне. Пэнси закрывает глаза. — Я ненавижу его. — Скажи это ещё раз. Может быть, в шестой раз поверишь. Она не может. Слова застревают в горле, потому что это неправда. Это всегда было неправдой. — Я не знаю, что делать, — выдыхает она, и в её голосе — вся боль, которую она копила годами. — Я не умею… я не умею быть той, кого можно полюбить. Я умею только колоть, отталкивать, притворяться, что мне всё равно. А он… он смотрит на Уизли, и она… она умеет улыбаться. По-настоящему. А я даже не знаю, как это — быть искренней. Фей молчит. Просто кладёт руку ей на плечо, и Пэнси не отстраняется. Впервые за пять лет не отстраняется от чужого прикосновения. — Ты уже искренна, — тихо говорит Фей. — Ты плачешь. Ты признаёшься. Это уже больше, чем ты делала когда-либо. Пэнси сглатывает. Слёзы душат, но она не позволяет им пролиться. — А если он… — голос срывается. — Если он посмотрит на меня и увидит только… только Паркинсон. Дочь тех, кто… — Тогда ты хотя бы попробовала. И мир сдвинется. Пэнси молчит, быстро стирая слёзы пальцами. Она никогда не была откровенной с кем-либо с тех пор, как переступила порог гостиной львиного факультета. Чёртова погибель с зелёными глазами отравлял её. *** Пятый понедельник. Пэнси находит его в северной башне. Знает, что он будет там. Избранный всегда сбегает с ужина, когда ему нужно подумать. Она следила за ним достаточно долго, чтобы знать его привычки. — Поттер. Он оборачивается. В полумраке его глаза кажутся почти чёрными, и у неё перехватывает дыхание. — Паркинсон? — он оглядывается, будто ожидая подвоха. — Ты… — Я не шпионю за тобой. И Снейп меня не посылал. И никто не посылал. — Тогда что ты здесь делаешь? Она делает шаг. Потом ещё один. Пальцы дрожат, но она сжимает их в кулаки, пряча за спиной. — Я застряла во времени, — говорит она, и голос не дрожит. Только самую малость. — Шестой понедельник подряд, а я кажется знаю, почему. Он снимает очки, протирает их, надевает снова. Смотрит на неё так, будто она — заклинание, которое он не может распознать. — Это из-за меня? — спрашивает он, и в его голосе — удивление. Настоящее, не притворное. — С чего ты взял? — выдыхает она, хотя внутри всё рушится. — Потому что ты смотришь на меня, — говорит он, и она замирает. — Я… я думал, это мне кажется. Но ты смотришь. Всё время. Горло сжимается. Она не может дышать. — Заметил, — это не вопрос. Это констатация, от которой ей хочется провалиться сквозь землю. — Я не идиот, Паркинсон, — он делает шаг к ней. — Я просто… не понимал, что это значит. Думал, ты меня ненавидишь. Все вы нас ненавидите. — Я ненавижу, — выдыхает она, и это звучит как мольба. — Я ненавижу то, как ты улыбаешься Уизли. Я ненавижу, что ты проходишь мимо и не замечаешь меня. Я ненавижу, что я… что я… Слова застревают. Она смотрит на него — на этого мальчика с молнией на лбу, который разрушил Тёмного Лорда, но выглядит сейчас таким растерянным, таким обычным — и понимает, что больше не может. — Я ненавижу, что люблю тебя, — выплёвывает она, и это звучит как проклятие. — С первого курса. С того момента, как Шляпа крикнула «Гриффиндор», и я оказалась на одном факультете с тобой. Я была… была счастлива. А потом я ненавидела себя за это. Каждый день. Каждый чёртов день, Поттер. Блять. Сердце ударилось о грудную клетку и дышать стало просто невыносимо. Она должна была сказать, чтобы перевернуть календарный день — грёбаный круг должен быть прерван. Тишина. Пэнси слышала, как громко сердце. Поттер смотрел на неё выжидающе. — Гарри, — протянул Избранный, чёртовски напомнив своей манерой одного наглого хорька. — Что? — Меня зовут Гарри. Если ты собираешься признаваться мне в любви в шестой раз за одну неделю, можешь хотя бы называть меня по имени. Она замирает. — Ты… ты знал? — блядство. Паркинсон почувствовала себя жалкой. — Фей рассказала мне вчера, — он усмехается, и эта усмешка — кривая, смущённая, такая его — заставляет её сердце пропустить удар. — Сказала, что если я не поговорю с тобой, ты так и будешь мучиться. А я… я не хочу, чтобы ты мучилась. — Фей — предательница, — выдыхает она, но в голосе нет злости. Палочка в кармане, но Пэнс не тянет к ней руки, она наблюдает за странным поведением Поттера. — Она хороший друг, — он делает ещё шаг. Теперь они стоят так близко, что она чувствует его запах. Озон. Старая бумага. Что-то тёплое, от чего внутри всё переворачивается. — Я… я тоже смотрел на тебя, Пэнси. — Не называй меня так, — шепчет она, и её голос срывается. — Не называй, если не… — А как мне тебя называть? — он склоняет голову, и его глаза — зелёные, яркие, невозможные — смотрят только на неё. — Паркинсон? Мисс «я-ненавижу-Поттера»? Или… — Пэнси, — выдыхает она. — Называй меня Пэнси. Он улыбается. Не той улыбкой, которую она видела в Большом Зале. Другой. Той, что предназначена только ей. — Пэнси, — повторяет он, и её имя, произнесённое его голосом, звучит как заклинание. — Я тоже смотрел на тебя. На Святочном балу. В зелёном платье. Я не мог отвести глаз. Она не верит. Не может поверить. — Ты танцевал с Грейнджер. — Потому что боялся подойти к тебе, — признаётся он, и в его голосе — та же уязвимость, которую она чувствует в себе. — Ты выглядела так, будто уничтожишь любого, кто приблизится. — Я бы уничтожила, — шепчет она, и её губы сами собой кривятся в усмешку. — Кроме тебя. Блять. Она не знает, кто делает первый шаг. Возможно, мир, уставший зависать в понедельник, наконец сдаётся. Её пальцы вцепляются в его мантию. Его руки обхватывают её талию — сильно, жадно, так, что она чувствует каждый дюйм его тела через ткань. Их губы встречаются. Это не неловкий первый поцелуй. Это не то, что показывают в романтических историях, где всё нежно и правильно. Он целует её так, будто она — воздух, без которого он задыхался всё это время. Его язык скользит по её нижней губе, требует, просит, и она открывается ему, потому что не может иначе. Пальцы зарываются в его волосы — такие же непослушные, как она всегда представляла, но на ощупь мягче, чем она думала. Она тянет, и он стонет ей в рот — низко, гортанно, и этот звук проходит сквозь неё, как заклинание, расплавляя всё внутри. Он прижимает её к стене — она даже не заметила, как они переместились — и его бёдра вжимаются в её, и она выгибается навстречу, потому что её тело движется само, подчиняясь какому-то древнему, первобытному инстинкту. — Пэнси, — выдыхает он, отрываясь от её губ, чтобы перевести дыхание. Его глаза потемнели, зрачки расширились. Он смотрит на неё так, как она всегда боялась мечтать. С желанием. С жадностью. — Гарри, — шепчет она, и это имя обжигает губы. Он снова целует её — глубже, откровеннее. Его руки скользят по её спине, поднимаются выше, прижимают её к себе так, что она чувствует, как бьётся его сердце — бешено, сбивчиво, в унисон с её. Незнакомое чувство ослепляет. Она хочет большего. Её тело горит, и девушка не узнаёт себя. Пэнси Паркинсон, которая всегда контролировала всё, которая никогда не позволяла себе слабости, сейчас дрожит в руках Гарри Поттера и хочет, чтобы он никогда её не отпускал. — Надеюсь, завтра будет вторник, — говорит он, касаясь её лба своим. — Доверюсь твоему предположению, Поттер, — тихо хмыкает Пэнси, пытаясь скрыть горящие щёки. *** Правильный? Она просыпается оттого, что солнце светит иначе. Луч падает под другим углом. Лаванда Браун не орёт на Парвати Патил из-за заколки, вместо этого она радостно щебечет о том, что сегодня на ЗОТИ будет практическое занятие. Вторник. Это случилось! Пэнси смотрит на алый балдахин и впервые за долгое время не чувствует тошноты. Она берёт галстук и аккуратно завязывает его. Смотрит на себя в зеркало и видит девушку, у которой больше нет масок. Только усталость и облегчение, в груди пульсирует что-то теплое в такт воспоминаниям о губах Поттера. В Большом Зале она не смотрит на слизеринский стол, не ищет взглядом Драко Малфоя, который наверняка смотрит на неё с презрением, не обращает внимания на шёпот за спиной. Пэнси идёт к гриффиндорскому столу и садится напротив брюнета. Гарри поднимает глаза. Его зелёные встречаются с её карими. Он вдруг улыбается. — Вторник, — говорит он тихо, так, чтобы никто не услышал. — Вторник, — повторяет она, и её губы сами собой складываются в улыбку. Под столом его нога касается её. Она не отстраняется. Сердце делает ещё один кульбит. Она поборола одно проклятье, ввязавшись в другое — чувства к Поттеру будут лишь расти, и сможет ли Пэнси справиться с возможностью потерять его из-за тёмных времён? Находя руку Гарри на своем колене, она нарочно быстро щиплет Поттера и усмехается. К ним подходят сонные Уизли, Грейнджер, Лонгботтом и Фей. Завязывается диалог, на Пэнси периодически неодобрительно глядит Рональд, но девушке плевать. Паркинсон продолжает завтрак с ощущением, что отказаться от возможности узнать Поттера лучше, тяжело. Это будет её личным разрушением, авантюрой, на которую она решилась без выбора.