Глава 4. Осколки зеркала.

Весна 1535 года.  Фируз-ага вошёл без стука — в последние недели он позволял себе это всё чаще, и Ибрагим не сердился. Верный слуга умел отличать важное от пустого, а по тому, с какой нескрываемой тревогой он пожаловал сейчас,  было ясно: случилось нечто, требующее немедленного решения.  — Паша хазретлери, — голос Фируз-аги был приглушён, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. — Госпожа Хюррем-султан у ворот, без сопровождения, с одной хатун. Говорит, по делу шехзаде Мехмеда. Ибрагим отложил перо. На бумаге осталось незаконченное письмо падишаху — отчёт о состоянии дорог в Румелии, сухая военная статистика, ни слова о том, что последние несколько дней ночью он не смыкал глаз. Он поднял взгляд на слугу.  — Проси в малый приёмный зал. Через боковую дверь, без лишних ушей.  — Уже, паша. Госпожа Хатидже-султан в своих покоях, не выходила с утра.  Ибрагим кивнул, поднимаясь. Внутри заворочалось что-то тяжелое, липкое — смесь злости на самого себя и того жадного любопытства, которое он научился подавлять, но которое никогда не исчезало. Она не приезжала почти два месяца. С тех пор, как он в последний раз был в её покоях, они говорили о Мехмеде.  Он думал, что сможет забыть. Молитвы, бесконечные доклады, смотр войск — великий визирь загрузил себя так, что валился с ног к ночи. Но стоило закрыть глаза — её лицо всплывало перед ним, её голос звучал в ушах, её губы обжигали его. Он проигрывал эту войну с самого начала, но до сих пор отказывался это признавать.  И теперь она была здесь. В его доме. За стеной, которую отделяло от него всего несколько коридоров. 

***

Он вошел в малый приёмный зал и застал её у книжных полок. Она разглядывала корешки — не те, что стояли для вида, под толстым слоем пыли, роскошные фолианты в коже с золотым тиснением, а те, что он действительно читал: труды по географии, персидскую поэзию, книги по военному делу. Ибрагим заметил, как пальцы непокорной госпожи задержались на томике Фирдоуси, и наметил легкую усмешку. Она всегда искала то, что не лежит на поверхности. И всегда находила.  — Госпожа, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Хатидже-султан не выходит из покоев до полудня. Вы угадали с временем.  Она обернулась, и Ибрагим увидел её лицо. Бледное, с тенями под глазами. Глазами, которые он изучил вдоль и поперёк. На ней было тёмно-зелёное платье без вышивки, пара скромных украшений, волосы убраны под шёлковый платок, скрывающий рыжину. Она старательно создавала неприметный образ, но даже в этом скромном наряде Хюррем-султан была единственным пятном цвета в тусклом утреннем свете.  — Я приехала не тайком, Ибрагим, — госпожа не оправдывалась. — Мехмед спрашивал о тебе. Говорит, великий визирь обещал показать ему карты персидского похода.  — Обещал, — он подошёл ближе. — Пришлю с гонцом завтра же.  — Не надо гонца, — она не отвела взгляд. — Я сама заберу.  Ибрагим с невозмутимым видом ухмыльнулся.  — Значит, ты приехала за картами, госпожа? В тёмном плаще, минуя главный вход, пока моя жена спит? А карты, стало быть, лежат в моей спальне, раз ты так долго их ждёшь?  Она шагнула ближе и наклонилась к его лицу.  — А ты всегда такой дерзкий с гостями, Ибрагим-паша? Или только с теми, кто приезжает без приглашения?  — Только с теми, кто приезжает без приглашения и кто страдает глубокой амнезией, раз забыл, о чём мы говорили в прошлый раз.  — Я помню, — огрызнулась Хюррем. — Видимо, амнезия заразна, ведь я не получила ни одной весточки от тебя за всё время.  — Я помню каждое твоё слово, госпожа, — чуть откровеннее, чем следовало бы сказал паша. — И каждое своё. И каждое движение, которое мы позволили себе. И это — моё проклятие, потому что я не могу ни забыть, ни повторить.  — Не можешь повторить? Или не смеешь?  — Не смею, — то была не ложь. — Ибо, если позволю себе то, что позволил тогда — я не смогу делать вид, что это ничего не значит. А я должен. Ты тоже должна.  Хюррем подошла к дивану, села, жестом приглашая великого визиря присоединиться. Он повиновался, хоть ноги и отказывались гнуться.  — Он возвращается, — в её голосе не было ни горечи , ни радости, ни тоски — только утверждение. — Через три недели. Ты знаешь?  — Знаю. Я получил письмо вчера.  — И что ты думаешь, Ибрагим-паша?  — О чём? — О том, что будет, когда повелитель вернётся.  Ибрагим откинулся на подушки, разглядывая её. Госпожа изменилась за эти два месяца. Не внешне — похудела, под глазами залегли глубокие тени, но это было не важно. Изменилось что-то внутри. Та отчаянная решимость, которая двигала ею в прошлом году, уступила место чему-то иному — холодному, жестокому, рассудительному, безумному.  — Повелитель вернётся с победой, — подчеркнул Ибрагим. — Будет принимать послов, награждать воинов, устраивать праздники. Потом устанет от наложниц, напишет новую балладу о любви, и вернётся к тебе. Как возвращался всегда.  — Как всегда? — Она удивленно подняла бровь. — Отчего ты так уверен?  — Уверен, потому что видел это много раз. Она не первая.  — А я — не последняя, — Хюррем горько улыбнулась. — Ты хочешь сказать, что мне пристало сидеть и ждать, как Махидевран? Растить детей, улыбаться, стареть, пока он развлекается с новыми игрушками?  — Я хочу сказать, — Ибрагим подался вперёд, сокращая расстояние между ними, — что ты не Махидевран. Ты никогда ею не была. И если ты выбрала ждать — значит, это был единственный верный вариант.  Несколько мгновений Хасеки осознавала услышанное, а затем звонко рассмеялась. — Вариант, — повторила она. — Ты думаешь, паша хазретлери, у меня хоть когда-то были варианты? А что, если я скажу, что их нет? Что мне опостылело до дрожи в конечностях бороться за то, что я уже получила немыслимыми усилиями? Доказывать, что я достойна места, которая заняла слезами и кровью?  — Не поверю, — сказал Ибрагим. — Потому, что если бы тебе опостылело, стало невыносимо — ты не приехала бы в мой дворец. Ты сидела бы в своих покоях, билась в стенаниях, ждала или замышляла новую пакость. А ты приехала. Значит, ищешь не покоя. Она встала. Он сделал тоже самое, не понимая, что делает, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, который не спрашивал разрешения.  — А если я приехала, потому что хотела увидеть тебя? — спросила госпожа, ожидая реакции. — Если я приехала, потому что когда я с тобой, я не думаю, что будет через три недели? Потому что здесь, сейчас, я могу забыть, что я — Хасеки, мать шехзаде, рабыня, которую забыл её господин, повелитель её сердца? Потому что здесь, я могу позволить… быть той, кем была когда-то?  — Кем же ты была когда-то? — переспросил паша.  — Не знаю, — Хюррем отвернулась. — Может быть, только тенью в гареме. Может, той, от кого ты мечтал избавиться и ненавидел.  — Я не ненавидел тебя, — честно признал великий визирь.  — Кем же я тогда была?  — Моим врагом, — сказал он. — Моим зеркалом. Той, кто не давал мне забыть, что я тоже был никем. И той, кто заставлял меня просыпаться по ночам от не утихающих мыслей о том, что было бы, если бы мы родились в другом месте, в другое время, если бы между нами не разверзлась непреодолимая пропасть.  Хюррем сократила дистанцию.  — И что было бы?  — Не знаю. Может быть, мы бы ненавидели. Может быть, любили. А может быть, убили бы друг друга. А может, жили бы, как живут обычные люди, которым не дышит в спину неотвратимая смерть.  — Ты веришь в обычную жизнь, Ибрагим? — госпожа коснулась его лица холодными пальцами. — Ты, который умирая от жажды власти, втёрся в доверие повелителю и стал из рабов великим визирем? Ты, который погубил столько людей на своём пути?  — Не верю, — согласился сераскер. — Но иногда, когда я смотрю на тебя, я хочу верить. Желаю представлять, что нам уготована Всевышним другая жизнь.  — Прекрасные слова, Ибрагим-паша. Красиво говорить — определённо твоя стезя. Но слова не изменят того, что падишах мира возвращается. И, когда он переступит порог этого дворца, ты снова станешь великим визирем, верным его слугой, другом, братом, соратником, а я — его женой, его Хасеки. И между нами вновь будут эти титулы, эта невыносимая ложь.  — А сейчас? — поинтересовался великий визирь, — сейчас не ложь?  Хюррем убрала руку.  — Сейчас правда, — прошептала госпожа. — Сейчас я не нуждаюсь в притворстве. Сейчас я могу сказать, что ненавижу его за то, что он забыл меня. Могу сказать, что ненавижу себя за то, что все ещё помню, каким он был когда-то. Ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать то, что Всевышний считает смертным грехом.  — Я не заставляю тебя, — спокойно ответил паша. — Я сам не ведаю, что делаю. Я знаю только то, что не могу перестать.  — И что ты предлагаешь? — Хасеки проделывала дыру в великом визире своим взглядом. — Что будем делать, когда он завершит поход?  — Ничего, — безразлично сказал Ибрагим. — Будем делать вид, что ничего не было.  — А если я не в силах делать вид?  Он шагнул ближе. Этого расстояния хватило бы, чтобы они смогли коснуться друг друга.  — А если и я того не желаю? Что тогда?  Она не ответила. Госпожа определенно мысленно молилась — богу, неведомой силе, хоть самому дьяволу. Молилась, прося прощения за свой грех. Молилась, чтобы отважный сераскер нашёл выход. Вместо эмоций, Хюррем попыталась придать своему лицу прежний вид.  — Тогда ты глупец, Ибрагим, — шёпотом сказала Хасеки. — Великий визирь, а глупец.  — Я знаю, — паша точно также понизил тон. — Я знаю, с того момента, как ты явилась ко мне во дворец и сказала, что боишься быть забытой. Я знаю, что нет мне прощения. Но я не вижу конца, госпожа.  Хюррем коснулась своей рукой щеки великого визиря.  — Тогда не останавливайся, — прошептала она.  Ибрагим не тратил слишком много времени на ненужные слова. Он позволил себе то, чего ждал последние два месяца, что снилось ему каждую ночь, от чего он отмахивался, как от нелепого наваждения. Он притянул её к себе, и она не противилась. Первое прикосновение было осторожным, как будто он боялся, что она исчезнет, растворится в утреннем свете. Его губы накрыли её губы медленно: он почувствовал, как она вдохнула в этот поцелуй не то облегчение, не то отчаяние. Её пальцы легли ему на плечи, не сжимали, но проверяли — явь то или морок.  Ибрагим углубил поцелуй, и мир позади её спины перестал существовать. Не было больше Топкапы, не было больше султана, не было Хатидже, не было клятв, которые он давал. Была только она — её губы, которые двигались в такт, её дыхание, что стало одним целым с его, её язык, скользнувший ему в рот — робко, по девичьи-неуверенно, будто она опасалась того, что это очередная интрига, провокация, целью которой было её уничтожение.  Он не отстранился. Его рука скользнула по её затылку, пальцы запутались в рыжих волосах, выбившихся из-под платка. Ибрагим почувствовал, как она вздрогнула. Её пальцы вцепились в его кафтан, притягивая ближе. Тогда не нужна была осторожность, осталась только жадность, только голод, который копился месяцами, годами, с самой первой их встречи.  Хюррем кусала его нижнюю губу, от этой легкой боли великий визирь ненадолго задерживал дыхание. Он прижал её к себе так, что она оказалась зажатой между ним и книжной полкой — она не сомневалась ни на мгновение. Её ноги подкосились, и он подхватил её, чувствуя, как дрожит её тело. Госпожа обвила его шею, тянулась к нему, как утопающий к берегу, как будто он — единственное, что держит её на плаву посреди сурового моря.  Паша ненадолго отвернулся, чтобы перевести дыхание, и увидел её — глаза закрыты, на щеках румянец, которого он никогда не видел. Ибрагим разглядел в ней красоту — не ту холодную, отточенную, что она надевала, как доспехи, появляясь в обществе. Она была тайной, что хранилась где-то далеко, на дне морском, или в адском котле — неважно. Но, отныне, эта красота стала для великого визиря маяком — маяком, что горел только для него. — Хюррем, — он хрипло произнес имя той, что зажглась в этой комнате ярче самой прекрасной звезды, что он ежедневно видит во время молитв.  Она открыла глаза, и он увидел в них то, чего боялся больше всего — не пренебрежение, не смущение, не сожаление. Он увидел там то, что не имел права видеть. То, что не смел чувствовать.  — Ибрагим, — её голос был таким же хриплым, как у великого визиря.  Он поцеловал её снова — на этот раз жёстче,требовательнее, вкладывая в этот поцелуй весь гнев, всё отчаяние, всю бессмысленность того, что они делают. Она ответила тем же. Её зубы царапнули его нижнюю губу, он почувствовал вкус крови. Госпожа лизнула ранку языком, что вызвало потемнение в глазах.  Руки Ибрагима скользнули с её талии на спину, прижимая ещё ближе. Он чувствовал каждый изгиб её тела, каждое движение, каждую пульсацию. Её грудь прижималась к его груди, он слышал, как стучит её сердце — так же бешено, как и его собственное.  Хюррем запустила пальцы в его волосы, сжала, потянула, заставляя запрокинуть голову, и прошлась губами по его шее — от подбородка до ключицы, оставляя за собой горячий, влажный след.  — Хватит, — незнакомым голосом сказал паша.  Она отстранилась. Он увидел, как тяжело она дышит. Увидел, что глаза её налились блеском, что губы — её, его, их общие — горящие и припухшие. — Хватит, — повторил великий визирь уже тише.  — Теперь ты знаешь. — Знаю, — она смотрела на него.  — И что?  — Ничего, — Хюррем провела пальцами по его щеке, по губам, по шее, рисовала незамысловатые дорожки, и останавливалась там, где бился пульс. — Ничего не изменилось. Падишах вернётся, вернётся всё на круги своя.  — А если то невыносимо?  Хасеки улыбнулась.  — Тогда убей его. Отними власть, отними возможность владеть этим миром. Стань султаном. Тогда всё изменится.  Он оцепенел. Хюррем-султан смотрела прямо ему в глаза, без страха, без надежды — сложно было понять, что испытывает непокорная госпожа.  — Ты шутишь, — утвердительно сказал великий визирь.  — Да, — она сделала несколько шагов назад. — Шучу. Но ты подумал об этом, Ибрагим. На мгновение. Я видела.  — Это государственная измена, — убеждал себя паша. — О чём мы говорим?  — О правде, — госпожа наметила улыбку. — О том, что ты уже давно не тот верный слуга, коим желаешь казаться. О том, что ты уже сделал выбор, даже если не хочешь признаваться.  — Я не делал выбора.  — Делал. Делаешь, — Хюррем подошла к двери и обернулась, — Каждый день. Когда просыпаешься. Каждый день, когда возвращаешься к Хатидже. Каждый день, когда смотришь на меня и молчишь. Ты выбираешь между верностью и тем, что у тебя внутри. И ты не выбираешь верность. Ты просто боишься признать, что выбрал другое.  — Полагаю, выбор сделала и ты, госпожа.  Она ничего не сказала . В тишине было слышно, как о чем-то щебечут птицы, как ветер шевелит ветви цветущей айвы.  — Мне нужно идти, — напомнила Хюррем. — Если кто-нибудь узнает, что я была так долго у великого визиря… — Знаю. — Ибрагим кивнул. — Я провожу. — Не стоит, — госпожа покачала головой. — Я уйду так же , как пришла.  Хасеки открыла дверь, но на пороге остановилась.  — Ибрагим, — позвала она, не оборачиваясь. — Ты говорил, что молитвы не помогают. Это правда?  — Правда.  — А если я начну молиться, чтобы он не вернулся? Аллах услышит меня?  — Не знаю. Но если услышит — мы оба отправимся в ад. Ты — за то, что просила. Я — за то, что радовался. — Тогда будем гореть вместе, — сказала Хюррем. Дверь закрылась.  Ибрагим остался стоять посреди зала, чувствуя на губах её вкус — сладкий и горький одновременно, в руках — тепло её тела, в груди — тяжесть, что не покидала его тела уже несколько месяцев. Паша провёл рукой по лицу, ощущая запах лаванды. Он понял, что пропал. Окончательно, бесповоротно.  Великий визирь опустился на колени, как делал каждую ночь, и поднял руки к небу. Но слова застряли в горле.  О Аллах, — подумал он вместо молитвы. — Если Ты дал мне это — зачем? Чтобы я понял, что нет ничего, что нельзя потерять? Или чтобы я научился хотеть того, о чём не смею помыслить?  Он не знал ответа. Никто не знает воли Всевышнего, пока она не свершится. 

***

Той весной, когда сады Стамбула покрылись цветами небывалой красоты, Хюррем-султан приезжала во дворец Ибрагима-паши трижды.  Ибрагим знал, что это грех. Знал, что Хюррем-султан — жена его повелителя, что он — его слуга. Но когда она смотрела на него, он забывал о всех обещаниях, которые давал. Когда она касалась его — то забывал о всех молитвах, которые читал.  Он знал, что до возвращения повелителя осталось меньше месяца. Что тайна, которую они оберегают, станет не петлёй на шее, а ножом, что однажды разрежет всё — долг, верность, жизнь.  Но пока была весна. Пока у них были те редкие часы, когда они могли быть собой.