Сатору Годжо / ОЖП (ангст, расставание)

Я стояла у стойки бара и сжимала в руке почти пустой бокал. В этом не было ничего нового. Годжо Сатору находился в центре зала, окруженный коктейлем из девичьих улыбок, поправляемых локонов и наигранного смеха. Его светлые волосы сияли в приглушенном свете клуба, дорогой пиджак сидел идеально, а на лице застыла его коронная полуулыбка — та, которая делала женщин слабыми на колени. — Какая у вас красивая улыбка, — услышала я его голос сквозь шум музыки. — Вы вообще знаете, какое впечатление производите? Девушка напротив него — высокая брюнетка в красном платье — зарделась и кокетливо отвела взгляд. Сатору сделал шаг ближе, поправляя прядь волос, упавшую ей на лицо. Жест был собственническим, интимным. Она не отстранилась. Я перевела взгляд на свое отражение в темном стекле бара. Серое платье. Волосы уложены. Макияж, который он когда-то сказал, что ему нравится. Сегодня я надела то платье, которое он когда-то назвал «элегантным». Я помнила этот день. Он сказал это между делом, глядя в телефон, но я запомнила. Я всегда запоминала. Он — нет. Мы не были парой. Вот в чем была самая страшная ирония. Мы были почти. Мы были «Сатору-кун такой заботливый» в переписке в два часа ночи. Мы были утренним кофе на двоих на его кухне в воскресенье, когда город еще спал. Мы были тем самым «особым» человеком, которому он позволял оставаться, когда все остальные уходили. Но стоило нам выйти в свет — я превращалась в мебель. В стул, на который он вешал свой пиджак. В предмет интерьера, который он переступал, направляясь к очередной девушке, чтобы сделать ей комплимент. И дело было не в том, что он не видел цвет моего платья. Он, конечно, видел. Он видел всё. Он был наблюдательным, черт возьми. Он мог заметить новую стрижку у бариста в кофейне, которую видел раз в две недели. Он мог запомнить цвет помады случайной прохожей. Он видел мое серое платье. Он просто не замечал меня в нем. Я вспомнила прошлую неделю. Как мы сидели в кофейне, и я только начала рассказывать ему о том, как прошла моя защита диплома, как мимо проходила девушка с ярко-розовыми волосами. — О, смотри, — перебил он меня на полуслове. — Какая смелая цветовая гамма. Надо будет запомнить этот оттенок. Я замолчала. Моя история о том, как я волновалась, как чуть не забыла второй вопрос, повисла в воздухе, никому не нужная. — Ты слушаешь? — спросила я тогда. — Конечно, — он улыбнулся той своей ослепительной улыбкой, делая глоток латте. — Ты говорила что-то про защиту. Как всё прошло? — Я уже закончила рассказывать, пока ты смотрел на розовые волосы. Он моргнул. Один раз. Два. — Ну прости, я отвлекся всего на секунду. Ты же знаешь, я визуал. Я не могу не замечать красивые вещи. Красивые вещи. Я была вещью в этом предложении? — Сатору, — сказала я тогда. — Я волновалась целую неделю. Я готовилась ночами. И я хотела, чтобы ты первый узнал, как всё прошло. Но ты даже не спросил. — Я спросил! — он искренне удивился. — Я только что спросил! — Ты спросил после того, как я замолчала. Ты не слушал, когда я говорила. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с тем выражением, которое я ненавидела больше всего — легкое недоумение пополам с раздражением. Он не понимал, что сделал не так. Потому что, с его точки зрения, он ничего не сделал. Он просто посмотрел на красивые волосы. Какая драма? — Ты слишком много думаешь, — сказал он тогда. Потом был случай в спортзале, куда пришла его новая знакомая. Высокая, спортивная, с идеальной стойкой в приседе. Сатору поправлял ее технику, обнимая за талию каждые пять минут, называл её «умницей» голосом, который раньше использовал только по отношению ко мне. — У тебя отличная растяжка, — сказал он ей. — Ты занималась гимнастикой в детстве? Я стояла в углу с бутылкой воды и смотрела. — Она просто подруга, — сказал он потом, заметив мой взгляд. — Не ревнуй. — Я не ревную. — Тогда чего ты смотришь на меня волком? — Я смотрю на тебя, который смотрит на нее, — ответила я. — И думаю, когда ты в последний раз смотрел на меня так. Он нахмурился. — Я смотрю на тебя каждый день, — сказал он. — Ты видишь меня каждый день, — поправила я. — Это не одно и то же. Он тогда рассмеялся. Потрепал меня по голове, как нашкодившего котенка, и сказал, что я слишком много думаю. Но сегодня я не думала. Я чувствовала. Я поставила бокал на стойку и направилась к выходу. Мне не нужна была сцена. Не нужны были объяснения, от которых он ловко ускользал, превращая всё в шутку. Я просто хотела уйти. Прямо сейчас, пока во мне еще оставалась решимость. Я уже взялась за ручку двери, когда его ладонь легла поверх моей. — Ты куда? — его голос был близко, у самого уха, с той интимной ноткой, которую он включал только тогда, когда хотел что-то от меня получить. — Вечеринка только начинается. Там такие интересные люди, я хочу тебя кое с кем познакомить. Я закрыла глаза. В его голосе не было вины. Не было осознания. Он правда думал, что я ухожу, потому что мне скучно, а не потому, что мне больно. — Сатору, — тихо сказала я, не оборачиваясь. — М? — Скажи, — я глубоко вздохнула. — Ты заметил, что я сегодня надела то платье, которое ты назвал элегантным три месяца назад? Его пальцы дрогнули на моей руке. — Серое? — он помолчал. — Да, конечно. Тебе идет серый. — Я надела его сегодня, потому что ты сказал, что оно тебе нравится, — продолжила я. — Я надела его, думая, что ты посмотришь на меня и вспомнишь. Вспомнишь, что говорил мне это. Вспомнишь, что я для тебя что-то значу. Я медленно развернулась к нему лицом. — Ты видел платье, Сатору. Ты не слепой. Но ты не заметил, что я надела его для тебя. Ты не заметил, что я укладывала волосы полчаса, потому что хотела выглядеть хорошо. Ты не заметил, что я нервничала, когда мы заходили, потому что надеялась, что сегодня ты будешь смотреть на меня. А не на них. Он стоял напротив, красивый, растерянный, с легким румянцем на скулах от выпитого виски. Его глаза скользнули по моему лицу, по платью, по волосам. Я видела, как он видит все детали. Как его мозг фиксирует: серое платье, укладка, макияж. Он просто никогда не задумывался, почему. — Я всегда это вижу, — тихо сказал он. — Я вижу, что ты стараешься. Я… — Ты видишь, но не замечаешь, — перебила я. — Для тебя это просто факты. Платье серое. Волосы уложены. Макияж свежий. Ты регистрируешь это так же, как регистрируешь цвет стен или погоду за окном. Ты не спрашиваешь себя, почему я это сделала. Потому что тебе неинтересно. Потому что я — это просто фон, на котором разворачивается твоя настоящая жизнь, полная комплиментов другим девушкам. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала. — Ты помнишь, как я в прошлый вторник пришла к тебе с новой стрижкой? — спросила я. Он замер. — Ты сказал: «О, подстриглась. Классно». И через три секунды уже смотрел в телефон, потому что пришло уведомление. Ты заметил стрижку, Сатору. Ты не дурак. Но ты не заметил, что я подстриглась, потому что хотела перемен. Потому что надеялась, что ты посмотришь на меня дольше трех секунд. Потому что мне казалось, что если я изменю что-то в себе, ты наконец-то увидишь. — Я… — его голос сел. — А помнишь, как я перестала крутить кольцо? — продолжала я. — То самое, которое ты подарил. Ты заметил, что я его сняла? Нет. Ты не заметил. Потому что ты не смотришь на мои руки. Ты смотришь на руки других девушек, чтобы сделать им комплимент. Я чувствовала, как горло сжимается, но слез уже не было. Я выплакала их за три месяца ожидания. — Проблема не в том, что ты не видишь цвет моего платья, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты видишь. Проблема в том, что для тебя это не имеет значения. Цвет моего платья — это просто информация. А для меня это было «я надела это для тебя, пожалуйста, посмотри на меня». И ты смотрел. Ты смотрел на меня каждый день. Но ты никогда не замечал. — Я замечаю, — его голос был чуть хриплым. — Я замечаю, когда ты грустишь. Я… — Ты замечаешь, когда я грущу, потому что я становлюсь тихой, — перебила я. — Ты замечаешь, потому что это влияет на твое настроение. Ты не замечаешь меня. Ты замечаешь, как я влияю на твой комфорт. Он замолчал. Я видела, как в его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, даже страх. Но я слишком устала, чтобы разбираться. — Я не просила тебя быть только моим, — сказала я тихо. — Я знаю, кто ты. Красивый, общительный, самовлюбленный. Тебе нужно внимание, ты им питаешься, как воздухом. И меня это никогда не бесило. Мне нравилась твоя уверенность. Мне нравилось, как ты заходишь в комнату и будто включаешь свет. — Тогда в чем проблема? — спросил он, и в его голосе прорезалось то самое раздражение, которое всегда появлялось, когда он не мог что-то контролировать. — Проблема в том, — я сделала шаг вперед, сокращая расстояние, — что я перестала быть для тебя человеком. Я стала мебелью, которая всегда на месте. Ты видишь меня, но не замечаешь. Ты знаешь, что я люблю тебя, и тебе этого достаточно. Ты не хочешь знать почему я люблю. Ты не хочешь знать, что мне больно. Ты просто пользуешься тем, что я есть. Я развернулась и толкнула дверь. Ночной воздух ударил в лицо, отрезвляя. — Подожди! — крикнул он мне в спину, выбегая следом. — Ты не можешь просто уйти! — Почему? — я обернулась на секунду. Он стоял на пороге клуба, подсвеченный неоном вывески, такой красивый, что у меня защемило сердце. Но он всё еще смотрел на меня так, будто я была загадкой, которую он не мог решить. Не женщиной, которой он сделал больно. А проблемой, у которой нет логического объяснения. — Потому что… — он замолчал. Я видела, как он лихорадочно искал нужные слова, те, которые могли бы меня удержать. Но он не привык их искать. Он привык, что всё дается само. — Потому что ты не хочешь остаться один? — закончила я за него. — Потому что тебе нужно, чтобы кто-то ждал, пока ты нафлиртуешься? Потому что я удобная? — Это не так. — Тогда скажи мне, — тихо попросила я. — Скажи что-то, что ты знаешь обо мне, что нельзя увидеть. Что-то, что ты заметил, потому что тебе было не всё равно. Он молчал. Я ждала. Секунду. Две. Десять. Он молчал. — Я знаю, что ты любишь кофе с корицей, — наконец сказал он. — Это ты видишь, когда я заказываю, — покачала я головой. — Это не ответ. Он открыл рот и закрыл. И в этот момент я поняла всё. Он не мог сказать ничего, потому что за всё время рядом он никогда не замечал. Он видел. Он запоминал. Но он никогда не смотрел глубже. Потому что я была данностью. Я была тем, что не нужно изучать, потому что это и так никуда не денется. — Я желаю тебе счастья, Сатору, — сказала я, чувствуя, как слезы наконец-то прорываются наружу. — Я правда желаю. Ты заслуживаешь быть счастливым. Но я больше не хочу быть несчастной рядом с тобой. Я развернулась и пошла к парковке, не оборачиваясь. Он не побежал за мной. Я знала, что он стоит на тротуаре, провожая меня взглядом. Он видел, как я ухожу. Он видел цвет моей машины, мою походку, мои плечи, которые дрожали. Он просто не замечал, что я ухожу навсегда. Прошло три месяца. Я перестала проверять его сторис. Перестала ждать сообщений, которые могли бы начинаться со слов «скучаю». Я училась быть одна, и это было больно, но это было моим. Я сидела в новой кофейне, которую открыли недалеко от моей работы, и читала книгу. Ничего особенного, просто обычный четверг. — Этот стул свободен? Я подняла глаза. Он стоял напротив. Без привычной самоуверенной улыбки, без дорогого пиджака. Простой свитер, джинсы, и этот взгляд — голубые глаза, которые когда-то заставили меня забыть, как дышать. — Сатору, — выдохнула я. — Можно? — он кивнул на стул напротив. Я кивнула. Он сел, поставил перед собой чашку черного кофе и долго смотрел на меня. Без улыбки. Без игры. Просто смотрел. — Твое платье сегодня зеленое, — тихо сказал он. — Мятного оттенка. — Я знаю, — ответила я. — Я сама его надевала. Он слабо улыбнулся. — Три месяца назад ты спросила, знаю ли я что-то о тебе, что нельзя увидеть, — сказал он. — Я тогда не ответил. Потому что не знал. Потому что я видел тебя каждый день, но никогда не замечал. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я заметил, — наконец сказал он. — Я заметил, что когда ты злишься, ты начинаешь говорить тише, а не громче. Потому что ты не хочешь кричать на людей. Я заметил, что ты никогда не жалуешься на усталость, даже когда валишься с ног, потому что не хочешь быть обузой. Я заметил, что ты запоминаешь всё, что я говорю — даже то, что я сам забываю через пять минут. И я заметил, что ты перестала это делать где-то за месяц до того, как ушла. Я смотрела на него, чувствуя, как что-то сжимается в груди. — Я заметил, что ты перестала крутить кольцо за две недели до того вечера, — продолжил он. — Я заметил это в тот же день. Я просто подумал: «наверное, потеряла». Я не спросил. Потому что я никогда не спрашивал. Он провел рукой по лицу, и я увидела, что он дрожит. — Я три месяца учился замечать, — сказал он. — Не видеть. Замечать. Я ходил по городу и заставлял себя смотреть на людей не как на картинку. Я спрашивал себя: почему эта женщина улыбается? почему этот парень хмурится? что чувствует этот ребенок? И знаешь, что я понял? Я молчала. — Я понял, что я умею это делать, — его голос дрогнул. — Я просто никогда не делал этого с тобой. Потому что думал, что ты всегда будешь рядом. Зачем замечать то, что никуда не денется? Он протянул руку через стол, но не коснулся меня. Просто оставил ладонь открытой, давая мне право выбрать. — Я не прошу прощения, — сказал он. — Прощения нужно заслужить, а я еще не заслужил. Я просто хочу спросить… можно я попробую? Я хочу замечать тебя. Не видеть. Не регистрировать цвет платья и факт укладки. Я хочу замечать, почему ты надела это платье, что ты чувствуешь, когда молчишь, о чем ты думаешь, когда смотришь в окно. Я хочу научиться этому. С тобой. Если ты позволишь. Я смотрела на его руку. На его глаза, в которых впервые не было самоуверенности. На человека, который три месяца учился смотреть глубже. — Ты правда заметил, что я перестала крутить кольцо? — тихо спросила я. — Да, — он кивнул. — Я заметил это в тот же день. И я три месяца прокручивал в голове, почему не спросил. Ответ прост: потому что мне было всё равно. Потому что я не замечал, что для тебя это кольцо что-то значило. Для меня это была просто побрякушка, которую я купил, потому что она была красивая. Я медленно положила свою ладонь в его. — Оно значило, — тихо сказала я. — Оно значило, что ты обо мне подумал. Хотя бы на секунду. Его пальцы сжались вокруг моей руки, и я почувствовала, как он дрожит. — Я обещаю, — сказал он, глядя мне в глаза. — Я обещаю, что буду замечать. Каждый раз, когда ты наденешь платье для меня. Каждый раз, когда ты захочешь что-то сказать, но промолчишь. Каждый раз, когда я буду делать тебе больно, даже если сам не понимаю этого. Я обещаю. — Это сложно, — сказала я. — Ты привык быть в центре. — Я знаю, — он почти улыбнулся. — Но, наверное, иногда стоит посмотреть не на себя, а на того, кто рядом. Я посмотрела на наши сцепленные руки. На его пальцы, которые слегка дрожали. На человека, который впервые в жизни не был уверен, что всё получится. — У тебя есть время, пока кофе не остыл, — сказала я. Он улыбнулся. Впервые за три месяца — настоящей улыбкой, без игры, без самоуверенности. Просто улыбкой человека, который боялся потерять и получил второй шанс. — Тогда я начну с главного, — сказал он, не отпуская моей руки. — Я заметил, что сегодня ты надела мятное платье. Я заметил, что оно новое — ты купила его после того, как мы расстались. И я заметил, что ты надела его сегодня, потому что хотела выглядеть по-другому. Не для меня. Для себя. Потому что ты — другой человек теперь. Я моргнула. Он был прав. — И мне страшно, — продолжил он. — Потому что я не знаю этого нового человека. Но я хочу узнать. Я хочу замечать. Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри — не надежда, нет, надежда умерла той ночью у клуба, — но что-то другое, более хрупкое, начинало прорастать. Возможность. — Тогда начинай, — тихо сказала я. — У тебя есть время. Он кивнул и, не отпуская моей руки, начал говорить. О том, что он заметил в новой кофейне. О том, что я теперь пью американо, хотя раньше ненавидела горький кофе. О том, что я перестала носить серьги, которые он подарил, и это правильно. О том, что я сижу ровнее, чем раньше, будто расправила плечи. Он говорил, и я слушала. И впервые за долгое время я чувствовала, что меня замечают.