Часть 4 Гран-при Аргентины 1979 года

Глава 3 Первый круг в другом мире Весь прошедший сезон на трассе доминировали автомобили команды Лотус моделей 78 и 79, оснащенные передовым граунд-эффектом. На первую гонку сезона-79 практически все команды привезли новые болиды, попытавшись реализовать в них этот эффект. Три команды, а именно Лижье, Уильямс и Рено, расширили своё присутствие в гонках до двух автомобилей. Эти и другие обстоятельства давали повод предполагать, что успеха может добиться практически кто угодно. Все же ожидалось, что некоторое преимущество будет у команды Лотус, как у наиболее опытного в вопросе граунд-эффекта участника. Однако, первые же тренировки в четверг принесли сенсацию. Лучшие времена попеременно показывали гонщики Лижье Жак Лаффит и Патрик Депайе. Как-то бороться удавалось лишь Карлосу Ройтеману, несколько раз показавшему второе время. На квалификации же Лаффит наголову разгромил всех соперников, более чем на секунду опередив ближайшего соперника — своего партнёра Депайе. В этом водовороте новых технологий, политических интриг команд и личных амбиций пилотов команда «Советские Гонщики» выглядела пришельцами с другой планеты. Их появление в паддоке вызвало не ажиотаж, а оцепенение, быстро сменившееся откровенным пренебрежением. Их единственный красно-золотой трейлер, сопровождаемый двумя скромными «Волгами», терялся среди фур и автобусов именитых команд, больше напоминавших передвижные лаборатории. Механики в одинаковых синих комбинезонах с вышитыми надписями «АЗЛК» чувствовали себя как на вражеской территории. На них не обращали внимания — это было бы ещё куда ни шло. На них смотрели: с холодным любопытством, с усмешкой, с жалостью. Семён Персунов, выходя из машины после первой же ознакомительной сессии, снял шлем, и его лицо было мрачным. Не от злости — от отрезвления. Он только что проехал по трассе, где каждый пилот вокруг был быстрее, а его машина вела себя как упрямый, неповоротливый зверь на фоне отточенных хищников. — Ну? — спросил Лобанов, но по глазам Семёна всё уже понял. — Не машина, а корыто, Виктор Аркадьевич, — хрипло выдохнул Семён, отхлебывая воду. — На прямой нас просто сдувает. Они летят, как привязанные к земле. А мы... мы качаемся на волнах. Каждая неровность — это удар, потеря скорости. И шум... Ты слышишь, как их моторы воют? Чисто, как струна. А наш... как трактор «Беларусь» на последнем издыхании. Юргис Витолс подошёл молча. Его лицо было бледным от перегрева и концентрации. — Данные с телеметрии подтверждают, — сказал он без эмоций. — Потеря на прямой против Лаффита — четыре километра в час минимум. В быстрых правых нас выносит наружу, мы теряем линию. Тормоза перегреваются после трёх кругов. Охлаждения не хватает. — Он посмотрел на старого конструктора. — Это не уровень. Это даже не смешно. Вокруг кипела жизнь большого спорта: смех, крики на итальянском, французском, английском, запах горячего масла, резины и дорогого парфюма. Их маленький островок был немым и чёрно-белым на этом фоне яркого, шумного цветного кино. Презрение ощущалось физически. Когда они подходили к общим весам или пытались уточнить что-то у комиссаров, тон ответов был снисходительно-нетерпеливым. Их болид на общем фоне смотрелся архаично: слишком высокий, слишком угловатый, лишённый тех плавных, агрессивных линий, что диктовала аэродинамика «граунд-эффекта». На него тыкали пальцами болельщики, не понимая, что это за марка. Вечером, в тесном номере дешёвой гостиницы на окраине Буэнос-Айреса, они сидели в гнетущем молчании. Данные квалификации лежали на столе, как приговор. Семён — 24-й, Юргис — 25-й. Из 26 участников. Они отстали от поул-позиции Лаффита на чудовищные восемь секунд. Молчание было густым, как смола. Юргис, стиснув зубы, смотрел в стену. Лобанов бесконечно протирал линзы очков, его руки дрожали от унижения и усталости. Семён же сидел, сцепив пальцы, и его взгляд, сначала потухший, медленно загорался знакомым, упрямым огнём. — Ладно, — тихо сказал он, нарушая тишину. — Худшее случилось. Мы увидели дно. Теперь есть только один путь — наверх. — Наверх? — с горькой усмешкой переспросил Юргис. — На какой наверх, Семён? У нас нет машины для этого «наверх». У нас есть корыто, как ты сам сказал. — Машина та же, — отрезал Персунов. — Но мы ещё не показали всё, что можем. Сегодня мы ездили, чтобы понять трассу и не разбиться. Завтра — другая задача. Завтра я еду не выживать. Я еду доказывать. Не машине, не им… себе. Что я могу выжать из этого «корыта» больше, чем кто-либо другой на этой трассе. Что я не просто пилот из какой-то… экзотической страны. Я гонщик. Он посмотрел на них обоих. — Завтра на второй квалификации я буду ехать так, будто от этого зависит моя жизнь. Не на сохранение, а на грани возможностей. И мы посмотрим, где окажется наша красная стрела. Хотя бы одна из них. На следующее утро атмосфера в их боксе была иной. Не было иллюзий, но была ярость. Семён, забираясь в кокпит, поймал взгляд Лобанова. Старый конструктор молча кивнул — «давай». Юргис, готовясь к своему заезду, просто сказал: «Удачи, командир». В его голосе не было зависти, только вызов — сделай то, что я пока не смог. И Семён поехал. Он отбросил всё: осторожность, мысли о ненадёжности, страх перегреть тормоза. Он водил машину не как инженер, а как одержимый. Он позднее тормозил, заставляя стальные диски визжать протестом и дымиться. Он впихивал «Москвич» в виражи так, что резина скрипела, теряя сцепление, но он ловил машину на грани срыва, чувствуя её каждой клеткой тела. Он выжимал из мотора каждый лишний оборот, слушая его надрывный, «тракторный» рёв, который теперь звучал как боевой клич. Он не ехал по идеальной траектории — её для этой машины просто не существовало. Он ехал по траектории Семёна Персунова, импровизируя, исправляя ошибки машины мышечной памятью и волей. Каждый круг был атакой. И время… время начало падать. В боксе у табло сначала не поверили. Когда его первое быстрое время всплыло в середине десятки, механики переглянулись. Потом — восьмое. Пятое. Секунды, отстававшие от лидеров, таяли не с восьми до семи, а с восьми до трёх, до двух с половиной… Когда сессия завершилась, на табло замерла сенсация. В первой строке — Лаффит. Но на шестом месте, вклинившись между двумя «Брэбемами» и «Тирреллом», красовалась непривычная надпись: PERSUНОV (USSR) — 1:46.82. Тишина в паддоке «Советских Гонщиков» была оглушительной. Потом её взорвал сдавленный, хриплый крик самого старшего механика. Юргис, только что завершивший свой заезд и едва выбивший 20-е место, выскочил из машины и, не снимая шлем, уставился на табло. Его глаза, видимые через забрало, были широко раскрыты от неверия. А вокруг начался ажиотаж. Журналисты, только что обсуждавшие разгромный отрыв «Лижье», замерли, переспрашивая друг друга. «Персунов? Кто это? СССР? Это шутка?» Но цифры не врали. К их боксу уже бежали фотографы и репортёры с микрофонами. Семён, вернувшись, заглушил двигатель. Когда его вытащили из кокпита, он был бледен как полотно, руки дрожали от адреналина и физического перенапряжения. Он еле стоял на ногах. Но в его глазах горел огонь. Лобанов, не в силах вымолвить слово, просто схватил его за плечи и тряхнул, смеясь и рыдая одновременно. — Шестой… Шестой, Семён! Ты слышишь?! Ты в третьем ряду стартуешь! — Машина… — с трудом выговорил Семён, отдышиваясь. — Машина еле живая. Я её… я её почти убил. Но она… она ответила. Иностранные журналисты уже окружали их, крича вопросы на ломаном английском и французском. В их тоне больше не было снисходительности. Было потрясение, любопытство, уважение. Один из обозревателей известного британского издания, протиснувшись вперёд, спросил прямо: — Мистер Персунов! Откуда такая скорость? Это какой-то секрет вашей машины? Семён, опираясь на плечо механика, посмотрел на него. Потом медленно, на своём колоритном, но понятном английском ответил: — No secret. Only angry driver… and car who don't want to be last. (Никакого секрета. Только злой гонщик… и машина, которая не хочет быть последней). Эта фраза, искренняя и лишённая пафоса, облетела весь паддок. Наши герои перестали быть невидимыми. Они стали сенсацией. Да, их машина была далека от совершенства. Да, Юргис со своим 20-м местом показал более реальную картину её возможностей. Но Семён Персунов одним неистовым рывком вписал своё имя и свою странную красно-золотую машину в историю этого уик-энда. Он доказал, что за штурвалом этого «корыта» сидит гонщик мирового уровня. И завтра, в гонке, на него будут смотреть уже не как на диковинку, а как на опасного, непредсказуемого соперника, который способен на отчаянную, безумную скорость. Триумф был горько-сладким. Они всё так же понимали пропасть в технологиях. Но теперь в этой пропасти забрезжил огонёк — огонёк бесстрашия и мастерства, который мог оказаться сильнее любого «граунд-эффекта». Гонка начиналась заново. Солнце в Буэнос-Айресе плавило асфальт. На стартовой решётке красно-золотой «Москвич» на шестом месте выглядел нелепо и дерзко — искалеченный лебедь среди стервятников. Семён в кокпите был собран до предела. Адреналин сжигал остатки усталости. Он знал правду: его машина не для третьего ряда. Но он будет драться за каждую позицию, пока она не развалится. Красные гаснут… Гонка началась. С первых же метров стало ясно: старт — не его конёк. Двигатель «Москвича» вяло отозвался на педаль газа, в то время как более резвые «Форды» и «Рено» рванули с места, как скаты. Его обошли сразу трое. К концу первого круга Семён был девятым. Горькая правда технологий вернулась с лихвой. Но здесь случилось неожиданное. Тот, кто шёл за ним — а это оказался шустрый, но нестабильный «Эрроуз» — попытался атаковать на внутренней в быстром правом повороте и сорвался в занос, вылетев на гравий. Это создало небольшой зазор. Семён, чувствуя, что теряет темп лидерам, перешёл в другой режим: не атаки, а контроля. Он стал ехать не на пределе абсолютной скорости, а на пределе своей скорости, выстраивая идеально плавные траектории, экономя резину и топливо, которые у него были в обрез. Он превратился в движущуюся стену. И эта стена оказалась непреодолимой. Следующие за ним пилоты, на более быстрых в теории машинах, натыкались на странную проблему. «Москвич» был медленнее на прямой, но невероятно стабилен в поворотах. Семён, зная слабости своей подвески, входил в виражи с такой расчётливой плавностью, что ему не нужно было сбрасывать лишнюю скорость. Он ехал «сквозь» поворот, а его преследователи вынуждены были тормозить, терять сцепление, делать лишние движения. Они жали на него, пытались найти слабину, но её не было. Задние огни красно-золотой машины маячили перед ними, словно дразня, но дистанция не сокращалась. Обогнать на прямой не хватало мощности их моторов, а в поворотах — смелости и точности. Так родился «паравоз». Цепочка из пяти машин во главе с советским болидом, который тащил их за собой, как локомотив, но не давал прорваться вперёд. В боксах команды «Тиррелл», «Эрроуз» и «Шэдоу» начали неистовствовать по радио, требуя от своих гонщиков обогнать «этого русского на ведре». А потом в зеркалах Семёна появилась другая угроза. Ярко-красный «Феррари» с номером 12. Жиль Вильнёв. Канадец, начавший гонку с одиннадцатого места, прорвался сквозь хаос первых кругов с яростью торпеды. Его машина была быстрее, агрессивнее, управляемее. И он смотрел на шестое… нет, уже седьмое место Семёна как на свою законную добычу. Первая атака Вильнёва была молниеносной. Он подкрался на прямой перед третьим сектором и попытался пройти по внутренней перед торможением. Семён, почувствовав атаку, закрыл траекторию, оставив ровно столько места, чтобы не спровоцировать столкновение, но и не дать обогнать. Колёса «Феррари» прошли в сантиметрах от его бокового обтекателя. Вильнёв отвалился, но не отступил. Началась дуэль. Настоящая, ожесточённая битва, которой жаждали трибуны. Жиль — гонщик-виртуоз, мастер контролируемых заносов, атакующий с безрассудной отвагой. Семён — каменная стена, расчётливый, непоколебимый, использующий каждую слабость своей машины как силовой приём. Он играл с балансом «Москвича» как на струнах: чуть раньше газ на выходе, чтобы выровнять машину и заблокировать внутреннюю траекторию; чуть позже торможение, заставляя «Феррари» нервно уворачиваться; лёгкие, почти незаметные смещения на тормозной прямой, сбивающие ритм преследователя. Они неслись вплотную друг к другу. Инженеры «Феррари» орали в радио, не веря, что какой-то «советский коробок» держит их звёздного гонщика. В боксе «Советских Гонщиков» все замерли, уставившись на мониторы. Юргис, уже сошедший на 15-м кругу из-за отказа топливной системы, стоял, вцепившись руками в перила, его костяшки побелели. — Он его держит… — прошептал кто-то из механиков. — Держит чертового Вильнёва! Вильнёв пытался всё: атаковать снаружи, зайти из-за спины на позднем торможении, использовать слип-стрим на прямой. Но каждый раз Семён находил ответ. Он водил не только своей машиной — он водил Вильнёва, заставляя его нервничать, делать ошибки, жечь резину. На 32-м кругу Вильнёв пошёл на отчаянный шаг. Он попытался проскочить в узчайший зазор между «Москвичом» и ограждением внутренней бровки в быстром левом повороте. Это была чистый блеф, ставка на то, что Семён испугается и уступит. Но Семён не уступил. Он лишь на долю миллиметра подал машину наружу, оставив зазор, которого физически не хватало. Вильнёв, уже начавший манёвр, понял это и резко дёрнул руль, чтобы избежать катастрофы. Его «Феррари» вильнуло, потеряло сцепление и вылетело на гравийную ловушку, подняв облако пыли. Трибуны ахнули. В боксе «Советских Гонщиков» вырвался сдавленный, восторженный рёв. Вильнёв, выбравшись из гравия, продолжил гонку, но уже далеко позади. Семён, оставшись один в своём «паравозе», на миг позволил себе выдохнуть. Руки и спина горели от напряжения. Машина стонала, перегретый мотор терял мощность, но держался. Он по-прежнему вёл свою неуклюжую кавалькаду, ставшую теперь легендой гонки. Он больше не боролся за позицию. Он боролся за уважение. И в этот момент, под палящим аргентинским солнцем, он его завоевал. Его не смогли сломить ни технологии, ни пренебрежение, ни даже ярость одного из самых быстрых пилотов планеты. Когда несколько кругов спустя у «Москвича» окончательно сдала коробка передач, и он медленно покатился к пит-лейн, чтобы сойти, на трибунах над его машиной раздались не смешки, а аплодисменты. Немногочисленные, но искренние. Он не доехал до финиша. Но он выиграл свою гонку. С медленным, мучительным хрустом, который отдавался болью во всём его теле, коробка передач «Москвича» отказала окончательно. Семён перебрал все рычаги — ответом была лишь пустая, звенящая свобода хода. Двигатель, потеряв нагрузку, взвыл сиротливо и тревожно. Машина превратилась в тяжёлую, беспомощную телегу, медленно катящуюся по краю трассы к заветному повороту на пит-лейн. Этот последний отрезок пути длиной в несколько сот метров показался вечностью. Он сидел в своей тишайшей, неподвижной кабине, сквозь шлем слыша изменённый звук гонки: уже не сплошной рёв, а отдельные воющие всплески, когда мимо, не снижая скорости, проносились его недавние соперники. В зеркалах он видел, как его «паравоз» рассыпался — машины одна за другой проходили его, возвращая себе потерянные позиции. Кто-то, проезжая, коротко моргнул фарами — не знак триумфа, а скорее странное, уважительное «прощай». Когда он накатил в свою боксовую зону, там царила гробовая тишина, контрастирующая с недавним восторгом. Механики молча смотрели на свою потрёпанную, задымлённую машину, на пилота, который сделал невозможное, но так и не добрался до финишной черты. Лицо Виктора Аркадьевича Лобанова было пепельным. Он подошёл к машине, положил ладонь на горячий обтекатель рядом с кокпитом, как будто ощупывая пульс умирающего зверя. — Всё, Семён, — хрипло сказал он. — Всё, герой. Вылезай. Семён откинул забрало. Пот стекал по его лицу ручьями, смешиваясь с пылью и масляной копотью. Он не чувствовал разочарования — только пустоту и адскую физическую усталость. Его руки дрожали так, что он с трудом расстегнул привязные ремни. Механики помогли ему выбраться, он едва стоял на ногах, опираясь на их плечи. — Жаль машину, — первым делом выдохнул он. — Она… она боролась до последнего. Я её добил. — Ты её прославил, — поправил его кто-то из механиков, и в его голосе звучала неподдельная гордость. К ним уже направлялись журналисты, но Лобанов резким жестом остановил их. «Потом. Дайте человеку прийти в себя». В этот момент к боксу подошёл Юргис. Он молча, оценивающе оглядел замерший болид, потом перевёл взгляд на Семёна. В его холодных глазах бушевала буря из досады за свой сход, неверия и… признания. — За Вильнёва… это было что-то, — произнёс он наконец, коротко и без всяких сантиментов. — Ты его сломал. Никто не ожидал. Семён только кивнул, не в силах говорить. Горло пересохло настолько, что каждое глотание было болью. Позже, в прохладной тени за трейлером, когда Семён отпивал воду маленькими глотками, к ним присоединился представитель Спорткомитета. Его лицо выражало странную смесь официального одобрения и досады. — Товарищ Персунов, ваше выступление… оно произвело впечатление. Зарубежная пресса уже пишет о «советском упрямстве» и «железной воле». Это положительный образ. Но… — он сделал многозначительную паузу, — сход из-за технической неисправности наносит ущерб имиджу советских технологий. В отчёте мы сделаем акцент на мастерстве пилота. Но от вас и команды требуется в сжатые сроки обеспечить надёжность. Семён и Лобанов переглянусь. Старый конструктор устало опустил голову. Они выложились по полной, чтобы просто оказаться здесь. А теперь с них требовали не просто участия — стабильных результатов. Как будто можно было за две недели доработать то, над чем другие бились годами. Вечером, когда паддок опустел и остались только звуки упаковывающегося оборудования, они вдвоем сидели на ящике из-под инструментов. На трассе гремел салют в честь победителя — им, как и ожидалось, стал Лаффит на «Лижье». — Восьмое место по скорости в квалификации, — тихо сказал Семён, глядя на темнеющее небо. — И сход на 41-м кругу из-за коробки. Вот и вся наша арифметика. — Но мы заставили их говорить о нас, — возразил Лобанов. Его голос обрёл твёрдость. — Не как о шутах. Как о бойцах. Ты видел их лица? Они теперь знают, что «Советские Гонщики» — это не просто табличка. За этим стоит характер. Это дорогого стоит. А коробку… — он тяжело вздохнул, — коробку мы переделаем. Всю ночь буду чертить. Доработаем. Ты показал, что машина может бороться. Значит, надо дать ей возможность бороться дольше. Вдали, за оградой трассы, собралась небольшая группа местных болельщиков. Увидев Семёна, они начали скандировать что-то на испанском. Один из них, поймав его взгляд, поднял большой палец вверх и прокричал: «¡Fuerza, rojo! ¡Como un toro!» (Сила, красный! Как бык!). Семён слабо улыбнулся в ответ. Он проиграл гонку. Но здесь, на далёкой аргентинской земле, он выиграл нечто большее — уважение трассы и первых зрителей. Это был маленький, но такой важный шаг. Первый круг в мире Больших Гонок был пройден. Самый тяжёлый. И теперь, с болью в мышцах и горечью на губах, он понимал — назад дороги нет. Только вперёд. К следующей трассе, к следующему вызову. К следующей битве за то, чтобы их красная стрела не просто держала оборону, а летела к финишу.