Часть 1

Сэцуна Кагэцухо

Я просыпаюсь за два часа до рассвета, и это не привычка и не выбор, а рефлекс, впаянный в тело так глубоко, что я перестала отличать его от собственной воли — где-то внутри черепа тикает механизм, которого никто не устанавливал, и каждое утро, ровно в одно и то же время, он щелкает, заставляя веки распахнуться в темноту, и я лежу неподвижно, глядя в бетонный потолок с трещинами, которые знаю наизусть, потому что здесь, в этой комнате без окон, где никогда не бывает солнца, я провела столько утр, что сбилась со счета где-то после первой сотни. Оружию не нужен свет, и мне никогда не говорили, сколько мне лет — где-то между шестнадцатью и восемнадцатью, решили врачи, когда мерили кости и сверяли зубы с таблицами, но до войны это имело значение, а теперь имеет значение только одно: сколько врагов я убью до того, как стану бесполезной, и в этом есть своя правда, которую я не оспариваю, потому что мир устроен как обмен — ты отдаешь им свою кровь, свое время, свои сны (я больше не вижу снов, или просто перестала их запоминать), а они дают тебе цель, а цель — это когда знаешь, зачем встаешь утром и позволяешь своим рукам снова сжимать рукоять меча. Я одеваюсь в темноте, как делаю это каждое утро, движения отточены до автоматизма — форма темно-зеленая, почти черная, с длинными рукавами и высоким воротником, на поясе ножны с мечом, который старше меня и прошел через руки трех владельцев до того, как достался мне, и иногда, когда я чищу лезвие и чувствую его тяжесть, мне кажется, что я слышу их голоса или, может быть, это просто ветер гудит в вентиляции, но я не верю в духов, хотя верю в проклятия, потому что проклятия — это не миф, а правда, которую военные спрятали в толстые папки с грифом «секретно» и выдают дозированно, как патроны, как лекарства, как надежду, которую давно уже никто не раздает просто так. Мою технику называют «Воля бессмертия», красивое название для того, что на самом деле — клетка, потому что тело восстанавливается от любых ран, я проверяла, мне давали проверять — ножи, пули, осколки, все это входило в меня, разрывало плоть, ломало кости, и каждый раз, когда я думала «вот сейчас, наконец-то», мышцы срастались заново, кожа затягивалась без следа, и только внутри оставалась память о боли, которую тело отказывалось хранить, и я думаю, что в этом и есть главная ирония — я помню все, а мое тело не помнит ничего, и поэтому я продолжаю вставать каждое утро, хотя давно уже не понимаю, зачем. Коридор, ведущий к столовой, длинный и бетонный, с лампочками через каждые пять метров — половина перегорела, другая половина мигает, как агонизирующие светлячки, и стены здесь сырые, покрытые плесенью, и запах машинного масла, пота и старой крови стал единственным воздухом, которым я дышу, и я иду неслышно, как меня учили, потому что тень не должна издавать звуков, а я давно уже стала тенью — тени не спрашивают «почему», не плачут по ночам и не помнят лиц, хотя я помню некоторые лица, тех, кто уходил на задания и не возвращался, тех, кто смотрел на меня с завистью, потому что я возвращалась всегда, и тех, кто смотрел с ужасом, потому что я возвращалась всегда целой. В столовой уже есть люди — пилоты в летных комбинезонах, мальчики с чистыми лицами и дрожащими пальцами, они пьют чай из алюминиевых кружек, и я вижу, как вода дрожит на поверхности, повторяя ритм их рук, и я знаю, что они боятся, все они боятся, но они пойдут, потому что им сказали, потому что страна, потому что император, потому что «смерть во имя великой цели — это честь», а я не боюсь смерти, потому что смерть для меня — это не финиш, а короткая пауза, неприятная, но временная, после которой тело собирает себя заново, и я снова здесь, в этом коридоре, в этой форме, с этим мечом, и я не знаю, что хуже — умереть навсегда или не иметь права умереть, и я пью свой чай медленно, горький и теплый, почти без вкуса, глядя на мальчиков, и один из них ловит мой взгляд и быстро отворачивается, делая вид, что рассматривает трещину на стене, и мне почти жаль их, но жалость — это роскошь, которую я не могу себе позволить, потому что жалость делает слабой, а слабость — это смерть, которая для них — конец, а для меня — просто еще одно возвращение. Час спустя я стою в ангаре, где самолеты «Зеро» выстроились ровными рядами, похожие на огромных стрекоз, застывших перед последним прыжком, и воздух здесь пахнет бензином, маслом и металлом — тяжелый, густой запах, который въедается в легкие и остается там навсегда, и я смотрю на море, которое сегодня серое, и небо тоже серое, и граница между ними размыта, и кажется, что мир — это просто одна огромная пелена тумана, в конце которой ничего нет. Моя техника работает на воле, на желании жить, на том, что внутри есть что-то, что цепляется за существование, как утопающий за соломинку, и инструкторы называли это «искрой» и говорили, что пока искра горит, я буду жить, но я не знаю, что это за искра, откуда она взялась и почему не гаснет, когда я уже столько раз должна была умереть, может быть, это что-то из детства, которого у меня не было, или инстинкт, слепой и животный, или просто ошибка, баг в системе, который не позволяет мне сделать последний шаг, но сегодня я думаю об этом впервые за долгое время, потому что сегодня — особенный день, операция «Тэнго», битва за Окинаву, и мне объяснили стратегию с множеством цифр, названий и кодов, но я запомнила только суть: первая волна — камикадзе, мальчики на самолетах, груженных взрывчаткой, врежутся в американские корабли, а вторая волна — я, после того как первые удары дезориентируют врага, меня отправят на землю для зачистки, и я буду одна, и моя задача — уничтожить всех, кто выжил после падения самолетов, офицеров, солдат, медиков, любого, кто попытается организовать сопротивление. Я справлюсь, я всегда справляюсь, но сегодня что-то не так — я сжимаю рукоять меча и чувствую, как сталь откликается едва заметной вибрацией, почти пульсом, и мне кажется, что меч знает то, чего не знаю я, и я отгоняю эту мысль, потому что мысли — это помеха, мысли — это страх, страх — это сомнение, а сомнение — это конец моей техники, и я не могу позволить себе сомневаться, хотя внутри уже зарождается что-то темное и липкое, что я не могу назвать. Перед вылетом нас собирают в бывшем складе, переоборудованном под молельню, где на стене висит портрет императора, а перед ним столик с рисом, саке и ветками сакуры, и пахнет здесь ладаном и старой древесиной, и нас двадцать три пилота — самые молодые семнадцати лет, самый старший двадцать два, и они в белых шарфах, повязанных поверх формы, с хатимаки на головах, и у некоторых на лбу написаны иероглифы «камикадзе» — «божественный ветер», а у некоторых имена жен, детей, матерей, и у меня нет хатимаки, потому что мое имя знают только в папках с грифом «секретно», и офицер читает речь о чести, долге, жертве и империи, и я вижу, как мальчики слушают — кто с замиранием сердца, кто с застывшими лицами, кто со слезами, которые они не могут сдержать, но стараются. Один из них, совсем молодой, с детским лицом и большими глазами, стоит рядом со мной, и его руки трясутся так сильно, что повязка на лбу съезжает набок, и я, не глядя, поправляю ее, и он вздрагивает, поднимает на меня глаза и шепчет: «Госпожа, вы тоже? Говорят, вы не умираете, правда?», и я медленно поворачиваю голову, смотрю в его глаза, полные страха и надежды одновременно, и вижу, что он ищет во мне что-то — утешение, чудо, обещание, что все будет хорошо, но я не могу дать ему ничего, кроме правды: «Я не умираю, а ты умрешь», и он бледнеет, губы его дрожат, но я добавляю: «Но это неважно, важно, как ты умрешь», и я не знаю, откуда берутся эти слова, я никогда не говорю много, но сейчас, глядя на этого мальчика, который скоро станет огнем и дымом над океаном, я чувствую что-то, для чего у меня нет названия, и он кивает медленно, неуверенно, а потом его лицо меняется, страх уходит, сменяясь чем-то твердым, почти спокойным, и он говорит: «Я умру как герой, для Японии, для императора», и я ничего не отвечаю, потому что думаю о Жанне д'Арк, о девушке, которая сожгла себя ради страны, которая верила, что умирает за правое дело, и в моем кармане — истрепанная книжка, которую я нашла в развалинах библиотеки год назад, французский текст, перевод на японский, страницы выпадают, бумага желтая, и я перечитываю ее по ночам, когда не могу спать, и одна фраза въелась в память: «Если мне суждено умереть — пусть это будет не напрасно». Жанна верила, у нее была вера, а у меня — только техника и приказы, но, может быть, это тоже вера — вера в то, что там, за горизонтом, есть что-то, ради чего стоит жить, ради чего стоит убивать, ради чего стоит возвращаться из мертвых снова и снова, и сегодня я узнаю это, потому что сигнал тревоги разрывает тишину, и мальчики выбегают из молельни, и я выхожу последней, и ветер на поле сильный, соленый, с запахом моря и чего-то еще — далекого, грозового, неизбежного, и самолеты уже запускают двигатели, и воздух наполняется ревом, который заглушает все мысли. Я не лечу, я жду своего часа здесь, на земле, меня отправят позже, когда первые волны завершат свою работу, и я буду ждать в укрытии, с мечом в руке, пока небо над Окинавой не затянется дымом, а море не окрасится в красный, и я наблюдаю, как самолеты поднимаются в воздух один за другим, медленно, неуклюже, как тяжелые птицы, которым не суждено вернуться, и тот мальчик, с которым я говорила, сидит в кабине третьего самолета, и на секунду наши взгляды встречаются, и он улыбается — не той улыбкой, что была в молельне, а другой, светлой, почти счастливой, и я сжимаю рукоять меча так сильно, что костяшки пальцев белеют, и самолеты исчезают в сером небе, двигатели ревут, потом стихают, потом ревут снова уже где-то далеко, за горизонтом, а потом наступает тишина, и я стою на краю поля и жду, когда небо над Окиваной загорится, когда придет мой час, когда сталь встретится с плотью, и я снова докажу, что я — лучшее оружие, которое когда-либо создавали эти люди. Ветер дует в лицо, холодный и соленый, и я вдыхаю его полной грудью и чувствую, как внутри что-то сжимается — маленькое, темное, спрятанное так глубоко, что я забыла о его существовании, и это страх, он приходит неожиданно, как удар в спину, потому что я не боялась смерти никогда, но сейчас, глядя на горизонт, я понимаю, что сегодня я могу столкнуться не со смертью, а с чем-то похуже — с правдой о том, что все, во что я верила, может оказаться ложью, о том, что мальчики, которые только что улетели, — не герои, не воины, не «божественный ветер», а просто дети, которых послали умирать, и о том, что я сама — не оружие, не инструмент, не демон, а просто девочка, которую никогда не спрашивали, хочет ли она жить, и я закрываю глаза и шепчу в ветер: «Я хочу жить», и слова выходят наружу впервые за много лет, они звучат чужеродно, неправильно, как будто я говорю на языке, который забыла, и внутри, где-то глубоко, в том месте, где хранится моя искра, что-то вспыхивает ярко и больно, и в тот же миг небо над Окинавой взрывается огнем. Первый удар я чувствую даже здесь, на земле — воздух содрогается, и волна давления проходит сквозь тело, заставляя внутренности сжаться, и я открываю глаза и вижу, как горизонт полыхает, дым поднимается в небо черными столбами, закручивается в спирали, смешивается с облаками, и вдалеке, на пределе видимости, я различаю силуэты кораблей — огромных, серых, как айсберги, и над ними рои самолетов, маленьких, быстрых, обреченных, и я вижу, как один из них врезается в палубу авианосца, и вспышка, и огонь, и дым, и тишина, потому что звук доходит с задержкой, и эта задержка делает происходящее нереальным, почти театральным. Они умирают, и я смотрю на это и чувствую, как внутри нарастает что-то огромное, что-то, что я не могу контролировать, и моя техника — Воля бессмертия — начинает вибрировать, как натянутая струна, и я вижу второй самолет, третий, четвертый, они падают в море, взрываются в воздухе, разлетаются на куски, и каждый раз, когда это происходит, я чувствую это как удар по собственному телу, и я не знаю этих мальчиков, не знаю их имен, их лиц, их историй, но я знаю, что у них были матери, отцы, кто-то, кто ждал их дома, которого, возможно, уже нет, и я шепчу «зачем?», и никто не отвечает, а я стою на краю поля, смотрю на горящее небо и впервые в жизни задаю этот вопрос не офицерам, не инструкторам, не императору, чей портрет все еще висит в молельне, а самой себе — зачем я здесь, зачем я делаю это, зачем я убиваю и умираю, и возвращаюсь, чтобы убивать снова, ради страны, ради чести, ради того, чтобы какой-то старик в белых перчатках поставил галочку в ведомости и сказал «хорошая работа». Мальчики умирают, их кровь смешивается с морской водой, их тела разрывает на куски, их последние мысли — о матерях, о сестрах, о тех, кого они никогда больше не увидят, и они верят, что это не напрасно, а я сжимаю рукоять меча так, что пальцы немеют, и говорю вслух: «Это напрасно», и слова падают в пустоту, как камни в колодец, и я жду эха, но эха нет, есть только гул пожарища и рев двигателей, и внутри меня — тишина, та самая тишина, которую я так долго носила в себе, наконец ломается, и вместе с ней ломается что-то еще, потому что земля под ногами вздрагивает, и я падаю на колени, не понимая, что происходит, тело слушается меня, но как-то иначе — медленно, неохотно, будто мышцы налились свинцом, и я пытаюсь встать, но ноги не держат, и внутри, там, где всегда горела искра, теперь пустота — холодная, черная, бездонная. «Пока искра горит, ты будешь жить», — говорили они, и искра погасла, и я смотрю на свои руки и вижу, что они дрожат — впервые в жизни, не от холода, не от боли, а от страха, но не от страха смерти, а от страха, что все, что я делала, — бессмысленно, и вдалеке взрывается еще один самолет, и еще, и еще, и я смотрю на это и не могу больше сдерживаться, и слезы текут по щекам — горячие, соленые, смешиваясь с морским ветром, и я не плакала с детства, с того детства, которого у меня не было, и я шепчу: «Я не хочу умирать, я не хочу, чтобы они умирали», но они умирают, и я умираю вместе с ними — не телом, а чем-то другим, тем, что делало меня собой, тем, что позволяло вставать после каждого падения. Я падаю лицом в землю, трава холодная, мокрая от росы, и я чувствую запах земли — сырой, тяжелый, живой, и земля живет, а я — нет, потому что техника отключается полностью, и я чувствую, как тело становится обычным — уязвимым, смертным, таким же, как у всех, и впервые в жизни я — просто человек, и впервые в жизни я по-настоящему боюсь не врага и не смерти, а того, что я сейчас исчезну, и никто не вспомнит, что я когда-то существовала, что у меня не было имени, не было дома, не было жизни, что я была только оружием, которое сломалось в самый неподходящий момент. «Если мне суждено умереть — пусть это будет не напрасно», — я закрываю глаза, и где-то над Окинавой падает последний самолет, взрывается, исчезает, и ветер стихает, и небо затягивает дымом, и солнца больше не видно, и я лежу на земле, и земля принимает меня — как принимала всех, кто умирал здесь до меня, тысячи, десятки тысяч, и я — одна из них, но я не умру, потому что тело не позволит мне умереть, даже без техники, даже без искры, даже когда воля сломана — тело помнит, тело будет ждать, восстанавливаться, срастаться, год за годом, десятилетие за десятилетием, и я буду лежать здесь, под слоем земли и времени, пока проклятая энергия, пропитавшая эту землю кровью и страхом, будет питать меня, подпитывать, консервировать, и я стану частью Окинавы, частью войны, частью боли, которая никогда не закончится, и я буду ждать, когда кто-нибудь найдет меня, когда мир изменится, когда я снова открою глаза и увижу небо — чистое, синее, без дыма и огня. Я делаю последний вдох, и земля смыкается надо мной, и я чувствую, как тело начинает свою медленную, бесконечную работу — клетка за клеткой, нерв за нервом, и где-то глубоко, в том месте, где когда-то горела искра, остается только темнота и тишина, и я проваливаюсь в нее, как в воду, и вода смыкается над головой, и я перестаю быть собой, превращаясь в нечто, что спит и ждет, и годы проходят надо мной, как волны, как дожди, как зимы, сменяющие друг друга, и Окинава меняется — бомбы затихают, небо очищается, море смывает кровь, города отстраиваются заново, люди возвращаются, строят дома, сажают деревья, рожают детей, и никто не помнит о девочке с мечом, которая упала на краю летного поля, и мое тело остается под землей, ржавеет меч, рассыпается в прах книжка о Жанне д'Арк, и только проклятая энергия Окинавы — боль, страх, отчаяние миллионов — питает меня, не дает умереть окончательно, и я жду, и проходят десятилетия, и мир магии забывает о клане Кагэцухо, их техники считаются утерянными, их имя — не более чем сноска в древних свитках, которые никто не читает, но где-то под землей, на острове, пропитанном кровью и проклятиями, последняя из них все еще дышит, и однажды я проснусь. --- Май 2006 года встретил Окинаву сезоном дождей, когда небо затягивало плотными серыми облаками, и вода лила стеной, размывая грунтовые дороги, превращая поля в болота, а старые военные укрепления — в ловушки для тех, кто не знал этой земли, но Сатору Годжо, шагая по размокшей тропе с руками, засунутыми в карманы школьной формы, чувствовал себя так, будто его лишили чего-то важного, потому что вместо интересной драки их с Гето отправили на какую-то задворку проверять аномальный всплеск проклятой энергии, который старики из управления назвали «нестабильным, древним и не похожим ни на одно известное проклятие», а он-то надеялся, что после скучных лекций наконец-то подвернется что-то стоящее. — Ну и чего мы тут ищем? — протянул Годжо, запрокидывая голову к небу, чтобы капли дождя падали прямо на лицо, и его белые волосы, обычно идеально уложенные, теперь прилипли к щекам, а черные очки запотели, делая его похожим на рассерженного филина. — Какая-то старая проклятая энергия, которая дрыхла полвека и вдруг проснулась? Может, это просто местный дух решил напомнить о себе, а нас заставили тащиться через полстраны ради фейерверка? — Не причитай, — спокойно ответил Сугуро Гето, шедший чуть позади с зонтом, который он держал ровно, несмотря на порывистый ветер, и его темные глаза внимательно сканировали местность, потому что он чувствовал это еще на подходе — тяжелое, давящее присутствие, которое не походило ни на обычное проклятие, ни на остаточные выбросы, оставшиеся после битв. — Здесь действительно что-то есть. Ты разве не чувствуешь? Годжо остановился, прищурился из-за очков, и на секунду его лицо стало серьезным — Шесть Глаз улавливали потоки проклятой энергии, переплетенные в сложный узор, который не поддавался привычной классификации, и это было странно, потому что обычно он мог разобрать любую технику на составляющие, как музыкант разбирает аккорды, а здесь вместо четкой структуры была какая-то пульсирующая, неравномерная вибрация, будто что-то билось в земле, пытаясь вырваться наружу. — Ладно, — сказал он, снова надевая маску беззаботности, которая так бесила всех преподавателей. — Может, и есть. Но я все равно ставлю на то, что это какой-то древний артефакт, который случайно активировался. Или, может быть, тут закопали старика, который забыл вовремя умереть. Слушай, Гето, а ты когда-нибудь думал о том, что быть проклятым объектом — это, наверное, ужасно скучно? Лежишь себе в земле, ничего не делаешь, пока какой-нибудь идиот тебя не откопает. Я бы сошел с ума от безделья. — Ты и так от него сходишь, — заметил Гето без тени улыбки, и это была правда — за те два года, что они учились вместе, он успел изучить напарника достаточно хорошо, чтобы понимать, когда за бравадой скрывается настоящее любопытство, а сейчас Годжо был заинтригован, как кот, учуявший незнакомый запах. Они двинулись дальше, огибая старые бетонные сооружения, оставшиеся с войны — доты, бункеры, траншеи, давно заросшие травой, но все еще хранившие в себе ту холодную, тяжелую энергию, которая пропитывает места массовой гибели людей, и чем ближе они подходили к эпицентру аномалии, тем гуще становился воздух, будто сама земля выдыхала столетнюю боль, сгущая ее в невидимый туман. — Здесь было сражение, — тихо сказал Гето, останавливаясь на краю большого оврага, который когда-то был, вероятно, бомбовой воронкой, а теперь превратился в неровную котловину, заросшую кустарником и мхом, и он не спрашивал, а утверждал, потому что проклятая энергия говорила сама за себя — она была не просто древней, она была мертвой и одновременно живой, как угли, которые тлеют под пеплом десятилетиями, не давая огню погаснуть окончательно. — Тихо, — вдруг сказал Годжо, поднимая руку, и в его голосе исчезла привычная насмешливость, потому что Шесть Глаз видели то, что скрыто от обычного зрения — под слоем земли, на глубине, где корни деревьев сплетались с человеческими костями и ржавым металлом, что-то двигалось, медленно, почти незаметно, как спящий зверь, который начинает просыпаться, чувствуя приближение чужаков. Земля под их ногами дрогнула — сначала едва ощутимо, так, что можно было принять это за порыв ветра, а потом сильнее, и в центре воронки грунт просел, обнажая темный провал, из которого потянуло холодом, сыростью и чем-то еще — чем-то, что заставило Гето инстинктивно выставить руку вперед, готовясь активировать технику, а Годжо, наоборот, сделать шаг ближе, потому что он никогда не отступал перед неизвестностью. — Там кто-то есть, — сказал он, и в его голосе проскользнуло что-то, отдаленно напоминающее удивление. — Живой. Человек. Или... не совсем человек. Они спустились вниз, пробираясь сквозь кусты, которые цеплялись за одежду мокрыми ветками, и свет, пробивавшийся сквозь тучи, с трудом достигал дна оврага, погружая его в полумрак, и в этом полумраке, среди сплетения корней и камней, они увидели ее. Девушка лежала на боку, скрючившись, как эмбрион, и ее длинные черные волосы, спутанные, полные земли и листьев, растекались по земле темной рекой, а кожа, бледная до синевы, была испачкана грязью и засохшей кровью, которая въелась в нее так глубоко, что казалась неотделимой частью, и на ней не было одежды в привычном понимании — только какие-то обрывки, похожие на остатки военной формы, перемотанные веревками и кусками ткани, которые она, видимо, намотала на себя, чтобы прикрыть тело, но это не было похоже на одежду выжившего, это было похоже на саван, который распался от времени. И у нее не было левой руки — только культя, затянутая свежей, розовой тканью, которая медленно, на глазах, пульсировала и росла, формируя новые клетки, мышцы, кожу, и это было настолько неправильно, настолько неестественно, что даже Годжо, видевший множество проклятых техник, замер на секунду, забыв дышать. — Что за... — начал он, но не закончил, потому что в этот момент девушка открыла глаза. Глаза у нее были темными, почти черными, и в них не было того мутного, неосознанного взгляда, который бывает у людей, только что очнувшихся от долгого сна — в них была ясность, острая, режущая, как лезвие, и этот взгляд сразу же нашел их, остановился на них, и в нем не было страха, только холодное, расчетливое понимание, которое бывает у тех, кто слишком долго жил на границе между жизнью и смертью. Она сжала рукоять меча, который лежал рядом — старый, ржавый, но все еще острый, и Годжо заметил, как ее пальцы, грязные, с обломанными ногтями, легли на рукоять с идеальной, отработанной точностью, как у человека, который держал оружие всю свою жизнь, и это было странно, потому что по виду ей было не больше семнадцати, но движения говорили о годах, о десятилетиях, о чем-то, что не укладывалось в ее внешность. — Не двигайся, — сказал Гето спокойным, ровным голосом, делая шаг назад, чтобы не провоцировать, и его рука все еще была выставлена вперед, готовая к защите, но в его тоне не было угрозы — только осторожность, потому что он чувствовал, что эта девушка, несмотря на свое состояние, может быть опасна, и в то же время он видел, что она едва держится, что каждое движение дается ей с трудом, что ее тело еще не восстановилось, и культя все еще пульсировала, наращивая новую плоть. Девушка медленно, очень медленно, поднялась, опираясь на меч, как на посох, и ее взгляд скользнул по ним — по Гето, с его длинными черными волосами, собранными в пучок, по его темной одежде, по зонту, который он все еще держал в руке, а потом переместился на Годжо, и здесь остановилась, замерла, и в ее глазах, впервые с момента пробуждения, появилось что-то, похожее на удивление. Белые волосы. Белые, как снег, как соль, как пепел, которого она навидалась достаточно. И глаза — такие светлые, такие яркие, что они казались неестественными в этом сером, дождливом мире, и он стоял перед ней, этот юноша с лицом, которое могло принадлежать призраку или божеству, и она смотрела на него, и в ее голове, еще не до конца проснувшейся после десятилетий сна, проносились обрывки мыслей, воспоминаний, страхов. Она открыла рот, и голос, вырвавшийся из ее горла, был хриплым, слабым, сломанным — она не говорила десятилетиями, и связки отвыкли от звука, от вибрации, от того, как воздух проходит через гортань и превращается в слова, но она сказала, и слова эти были на старом японском, на том диалекте, который вышел из употребления еще до того, как Годжо и Гето родились на свет: — Гайдзин... ка? Гето моргнул, и на его лице отразилось недоумение, потому что он расслышал это слово, но не мог поверить, что оно прозвучало именно так, с той архаичной интонацией, с тем выговором, который встречается только в старых записях или в фильмах, которые снимают о временах, когда самураи еще носили два меча, а страна закрыла свои границы от остального мира. — Что она сказала? — спросил Годжо, не сводя глаз с девушки, и в его голосе не было обычной насмешки, потому что он тоже услышал, но не мог сопоставить — белые волосы, голубые глаза, человек, который выглядит как иностранец, и она спрашивает, не иностранец ли он, и в этом было что-то неправильное, что-то, что не укладывалось в его картину мира. — Она спросила, не иностранец ли ты, — перевел Гето, и его голос был ровным, но внутри него что-то дрогнуло, потому что он уже начинал понимать, начинал складывать кусочки пазла, которые не могли сложиться в одну картину, но другого объяснения не было. Девушка смотрела на них, и в ее взгляде появилось что-то новое — не удивление, не страх, а что-то более тяжелое, более темное, что-то, что росло из глубины ее черных глаз, как плесень на старой ране, и она спросила снова, и голос ее был чуть громче, чуть настойчивее, хотя каждое слово давалось ей с трудом: — Америка... победила? Империя... пала? Мы проиграли войну? Гето замер, и его рука, все еще выставленная вперед, опустилась, потому что он понял — это не притворство, не игра, не ловушка, это настоящий, искренний вопрос, который задает человек, для которого время остановилось где-то в середине двадцатого века, и он перевел взгляд на Годжо, и в этом взгляде было что-то, что заставило даже беспечного Сатору на секунду потерять дар речи. — Она... — начал Гето медленно, подбирая слова, потому что то, что он собирался сказать, звучало безумно даже для мира, где проклятия и магия были обычным делом. — Она говорит на диалекте довоенного периода. Она спрашивает об исходе войны. Она... — Она думает, что Вторая мировая еще идет, — закончил за него Годжо, и в его голосе не было привычной насмешки, а было что-то другое — что-то, что появлялось очень редко, только когда он сталкивался с тем, что выходило за пределы его понимания. — Или только что закончилась. Или... Гето, сколько времени она могла пробыть под землей? Гето покачал головой, и его лицо было серьезным, почти мрачным, потому что он знал историю, он читал о битве за Окинаву, о камикадзе, о миллионах погибших, и он знал, что проклятая энергия может сохранять тело, может замедлять время, может делать невозможное возможным, если условия подходят, и здесь, в этом месте, где пролилось столько крови, где накопилось столько страданий, условия были идеальными. — Если ее техника связана с регенерацией и выживанием, — сказал он, глядя на культю, которая все еще росла, наращивая кость, мышцы, кожу, — если она каким-то образом впала в анабиоз, а проклятая энергия этого места питала ее тело... теоретически, она могла пробыть в таком состоянии десятилетиями. — Десятилетиями? — переспросил Годжо, и его бровь поползла вверх. — Ты хочешь сказать, что эта девчонка провалялась в земле с сороковых? — Сорок пятый, — тихо сказал Гето, потому что он помнил дату, когда битва за Окивану закончилась, и он смотрел на девушку, на ее форму, на ее меч, на ее лицо, которое могло принадлежать любому из тех, кто не вернулся с той войны, и у него перехватило дыхание от мысли, что она, возможно, была там, что она видела то, что никто из них не видел, и что она пролежала в этой земле шестьдесят лет, ожидая, когда ее найдут. Девушка, которая все это время не сводила с них глаз, вдруг дернулась, и в ее движении было что-то животное, отчаянное — она попыталась поднять меч, занести его для удара, но ее тело, еще не восстановившееся, ослабленное десятилетиями сна, не подчинилось, и она пошатнулась, и меч выпал из ее руки, и она упала на колени, тяжело дыша, и в ее глазах, впервые с момента пробуждения, появился страх — не перед ними, а перед тем, что они сказали, перед тем, что она услышала. — Война... — прошептала она, и голос ее был похож на треск старого дерева, которое вот-вот сломается. — Война закончилась? Япония... проиграла? Шестьдесят лет... я пролежала здесь шестьдесят лет? Она смотрела на свои руки, на грязь под ногтями, на ржавчину, которая въелась в кожу, и она не понимала, не могла понять, потому что для нее все это случилось вчера — самолеты, падающие в море, крики мальчиков, которые умирали у нее на глазах, взрывы, дым, и она помнила вкус крови во рту, помнила, как земля приняла ее, как она закрыла глаза, думая, что это конец, и вот теперь она открывает их, и мир изменился, и люди изменились, и язык, на котором они говорят, изменился, и даже небо над ней было другим — не серым от дыма, а серым от дождя, который пах не гарью, а свежестью, и это было слишком, слишком много для разума, который застыл шестьдесят лет назад. — Вампиры? — вдруг спросил Годжо, глядя на культю, которая за несколько минут выросла на несколько сантиметров, и в его голосе снова появилась привычная насмешка, но она была натянутой, искусственной, потому что он тоже чувствовал — эта девушка, эта девочка, которая лежала в земле шестьдесят лет, была не просто выжившей, она была чудом, которое не должно было случиться, и его Шесть Глаз видели ее технику, видели, как она работает, и это было красиво и страшно одновременно. — Годжо, — осадил его Гето, но девушка уже подняла голову, и в ее глазах мелькнуло что-то — непонимание, усталость, что-то еще, что нельзя было прочитать, и она попыталась встать, но ноги не держали, и она снова упала, и на этот раз не поднялась, а только сжалась в комок, обхватив себя одной рукой, и ее губы шевелились, произнося что-то неслышное, что-то, что было похоже на молитву или на проклятие, или на то и другое одновременно. Гето сделал шаг вперед, медленно, чтобы не напугать, и опустился на корточки рядом с ней, и его голос, когда он заговорил, был мягким, спокойным, таким, каким говорят с ранеными животными, которые могут укусить в любой момент, но больше не имеют сил для защиты: — Война закончилась. Давно. Япония... изменилась. Но вы живы. Вы пробыли здесь очень долго, но теперь вы живы, и мы здесь, чтобы помочь. Девушка не ответила. Она смотрела в землю, и ее плечи вздрагивали, и Гето не был уверен, плачет она или просто не может дышать ровно, и он поднял взгляд на Годжо, и тот кивнул, коротко, почти незаметно, и это был их молчаливый разговор, который они научились вести за два года совместной работы — «она не опасна», «она сломана», «мы забираем ее». — Она теряет сознание, — сказал Годжо, и в его голосе не было эмоций, но Гето знал, что он видит больше, чем говорит, что его Шесть Глаз уже просчитали все возможные варианты развития событий, и что он уже принял решение, которое озвучит чуть позже, когда они вернутся в безопасное место. Девушка упала на бок, и ее глаза закрылись, и дыхание стало ровнее, глубже, и она выглядела такой маленькой, такой хрупкой в своих обрывках ткани, среди грязи и корней, и Гето подумал, что она, наверное, была ровесницей тем мальчикам, которых посылали на смерть, что она была такой же, как они, и что она, в отличие от них, выжила, но заплатила за это шестьюдесятью годами, проведенными в земле, в темноте, в тишине, которая должна была свести с ума любого, но не свела ее, или свела, но не так, как обычных людей. — Она спит, — сказал Гето, поднимаясь, и его штаны были испачканы в грязи, но он не обратил на это внимания, потому что смотрел на девушку и думал о том, что в ней есть что-то, что напоминает ему его самого — или то, кем он мог бы стать, если бы все сложилось иначе. — Регенерация продолжается. Она будет в порядке, если... — Если мы заберем ее с собой, — закончил Годжо, и в его голосе не было вопроса, только утверждение, и он смотрел на девушку, и его лицо было скрыто за черными очками, но Гето знал, что взгляд Сатору сейчас — это взгляд коллекционера, который нашел редкую вещь, и не потому, что она была оружием или инструментом, а потому, что она была чем-то новым, чем-то, чего он никогда не видел, и это влекло его больше, чем любая сила, любая техника, любой бой. — Ты уже решил, — сказал Гето, и это было не вопросом. — Конечно, — Годжо улыбнулся, и улыбка его была легкой, беззаботной, но глаза за очками смотрели серьезно, и Гето видел это, потому что знал его достаточно хорошо, чтобы отличать настоящую серьезность от напускной. — Такая интересная девчонка. Лежала в земле шестьдесят лет и регенерирует заново. Ты представляешь, что это за техника? Ты представляешь, что она может делать? И она не проклятие, не полу-проклятое существо, не артефакт — она человек. Человек, который не может умереть. Ну как тут можно пройти мимо? — Она не игрушка, Сатору, — тихо сказал Гето, и в его голосе была усталость, потому что он знал, что спорить бесполезно, но все равно пытался, потому что кто-то должен был это говорить. — Я знаю, — ответил Годжо, и на секунду его лицо стало серьезным, почти взрослым, и Гето увидел в нем того человека, которым Сатору станет когда-нибудь, но этот образ исчез так же быстро, как появился, уступив место привычной маске легкомыслия. — Поэтому мы и заберем ее. Не в лабораторию. К нам. В техникум. Пусть Яга разбирается. В конце концов, это он нас сюда послал, верно? Пусть теперь отвечает за последствия. Он подошел к девушке, наклонился, и его движения были неожиданно осторожными, когда он поднял ее с земли — она весила почти ничего, кости да кожа, и он держал ее так, будто она могла разбиться, и Гето, наблюдавший за этим, подумал, что в Годжо всегда было больше человеческого, чем тот показывал, просто он прятал это так глубоко, что иногда и сам переставал верить в свое существование. — Поехали, — сказал Годжо, и в его голосе снова появилась привычная беспечность, но девушка в его руках дышала ровно и спокойно, и ее культя продолжала расти, медленно, но верно, возвращая ей то, что было отнято шестьдесят лет назад. — У нас в общежитии найдется лишняя комната? — У нас нет лишней комнаты, — ответил Гето, следуя за ним, и его зонт теперь был раскрыт над ними обоими, чтобы дождь не мочил лицо спящей девушки, и это было так естественно, так привычно, что он даже не задумался об этом. — Ну, тогда я потеснюсь, — пожал плечами Годжо, и Гето только вздохнул, потому что знал — это не шутка, Сатору действительно отдаст ей свою комнату, если понадобится, и будет спать на полу в коридоре, и будет делать вид, что ему все равно, и Гето снова подумал о том, что в этом белом, беспечном, вечно улыбающемся парне скрыто больше, чем может показаться на первый взгляд, и что эта девушка, возможно, станет для него чем-то большим, чем просто очередной загадкой. Дождь все шел, и Окивана медленно погружалась в сумерки, и Годжо с Гето шли по размокшей тропе, унося с собой то, что пролежало в земле шестьдесят лет, и впереди у них было много вопросов, на которые не было ответов, и много тайн, которые предстояло раскрыть, но сейчас, в этот момент, было только одно — девушка, которая проснулась в другом мире, и двое мальчишек, которые решили, что этот мир должен принять ее. А Сэцуна Кагэцухо спала, и впервые за шестьдесят лет ее сны были свободны от дыма, огня и криков умирающих мальчиков — она видела белый свет, который падал на нее сверху, и ей казалось, что это ангелы спустились с небес, чтобы забрать ее душу, и она не знала, что это был всего лишь зонт Сугуро Гето и улыбка Сатору Годжо, которые несли ее домой.