Валет и дама: игра на грани

Когда на площади падает козырь, даже джокер теряет улыбку.

Венеция, февраль 1887 года Карнавал царил над Венецией, окутывая город пеленой волшебства и безудержного веселья. Воздух был пропитан ароматами пряных вин, жареных каштанов и тонких восточных благовоний, смешиваясь с солёным дыханием лагуны. Улицы, обычно тихие и задумчивые, превратились в бурлящий поток красок: шёлковые маски всех форм и размеров, расшитые золотом плащи, перья райских птиц, трепещущие над головами, и гирлянды разноцветных фонариков, уже зажжённых несмотря на то, что день ещё не клонился к закату. Каналы, обрамлённые старинными палаццо, стали водными артериями праздника: гондолы, увешанные лентами и цветами, скользили по тёмной воде, наполненные смеющимися фигурами в костюмах арлекинов, пьеро и загадочных венецианок в масках с драгоценными камнями. Музыка лилась отовсюду — звонкие скрипки, весёлые мандолины, гулкие барабаны и переливы флейт сплетались в единую мелодию, под которую танцевали прямо на узких улочках и площадях. Смех, возгласы, шёпот, обрывки песен — всё сливалось в единый гул, подобный рокоту далёкого моря, то затихающий, то вновь нарастающий с новой силой. Сквозь эту пёструю толпу, ловко лавируя между группами гуляк, пробивался юноша лет тринадцати. Одет он был весьма изысканно, хотя и по-юношески: на нём были короткие бархатные шорты до колен, плотно облегающие стройные ноги, поверх тонких кружевных гольфов до середины икр; высокие кожаные сапоги с изящной строчкой по бокам блестели в свете фонариков, отражая разноцветные блики. На плечах небрежно лежал короткий плащ‑табарро, накинутый лишь на одно плечо, — тёмно‑синий, с серебряной вышивкой по краю, он развевался за спиной, словно крыло экзотической птицы. Голову юноши венчала широкополая фетровая шляпа с атласным бантом цвета спелой вишни, слегка сдвинутая набок — то ли нарочито небрежно, то ли оттого, что он слишком быстро двигался. На поясе висел миниатюрный кинжал в ножнах, украшенных жемчугом, — скорее символ статуса, чем оружие. Голову юноши венчала маска‑баута из чёрного атласа с резким, почти хищным профилем, скрывавшая лицо, но не способная скрыть живость взгляда и любопытство, сверкавшее в глазах. Он был невысокий, очень худой, с бледной, почти прозрачной кожей, на которой лёгкий румянец выступал лишь в моменты сильного волнения. Тёмные, слегка вьющиеся спереди волосы выбивались из‑под шляпы, падая на лоб непослушными прядями. Сёстры часто называли его фарфоровой куклой — и в самом деле, черты лица у него были тонкие, почти хрупкие: прямой нос, чётко очерченные скулы, губы, будто нарисованные тонкой кистью. В движениях его сквозила какая‑то особая угловатость, свойственная подросткам, — он ещё не до конца освоился со своим телом, но уже пытался держаться с аристократическим достоинством. Характер его, впрочем, никак не соответствовал этому образу: юноша был капризен и проказлив, любил подшутить над старшими, устроить какую‑нибудь шалость и тут же скрыться в толпе, смеясь про себя. Сейчас, пробираясь сквозь карнавальное безумие, он то и дело останавливался, чтобы заворожённо рассмотреть какой‑нибудь диковинный товар — то расписные маски с инкрустацией из перламутра, то блестящие безделушки, то сладости в форме карнавальных символов, выставленные в витринах лавок. Он прислушивался к разговорам, пытаясь уловить местные сплетни и истории, задерживался у уличных фокусников, показывавших фокусы с огнём, и на мгновение замирал, засмотревшись на танцующих. В глазах его, скрытых маской, светилось неподдельное восхищение — он впитывал этот праздник всем существом, словно хотел запомнить каждую деталь, каждый звук, каждый аромат, чтобы потом, когда карнавал закончится, снова и снова воскрешать его в памяти. Вокруг кипела жизнь: дамы в пышных платьях шелестели юбками, кавалеры в камзолах с жабо раскланивались, шуты кувыркались, музыканты играли всё веселее, а фонари, покачиваясь на ветру, отбрасывали причудливые тени на стены палаццо. И в этом вихре красок и звуков юноша двигался, как часть праздника, — юный, живой, полный энергии, словно сама душа карнавала приняла человеческий облик на один волшебный вечер. Позади, на несколько шагов отставая, шла девушка лет семнадцати — Мия. Её облик резко контрастировал с окружающей роскошью: практичный тёмно‑зелёный дорожный костюм, не сковывающий движений, состоял из приталенного жакета с крупными костяными пуговицами и короткой юбки, под которой угадывались удобные бриджи — одежда эта делала её скорее похожей на юношу-гондольера, чем на барышню. Волосы цвета воронова крыла были собраны в тугой узел на затылке, лишь несколько непослушных прядей выбивались и падали на лоб. Лёгкая полумаска из чёрной кожи прикрывала лишь глаза, оставляя открытым прямой нос и полные губы, чуть потрескавшиеся от ветра лагуны. Она была выше юного господина на полторы головы, но держалась так скромно, что это почти не бросалось в глаза. Мия невольно замедлила шаг, засмотревшись на прилавок с диковинными английскими товарами — изящными фарфоровыми безделушками, яркими платками с экзотическими узорами и замысловатыми карманными часами, тиканье которых едва пробивалось сквозь гул карнавала. В Венецию эти вещицы прибыли на последнем торговом судне из Ливерпуля, и теперь торговец с акцентом, выдававшим в нём уроженца туманного Альбиона, расхваливал их на ломаном итальянском, размахивая платком с изображением льва и единорога. На мгновение она забыла обо всём, зачарованная блеском и новизной. Рука сама потянулась к тонкому фарфоровому амулету в виде кошки — тот был исполнен с поразительной точностью: усы словно настоящие, глаза — две крошечные чёрные точки, а хвост изящно изогнут. Мия уже представила, как подарит его одной из младших сестрёнок молодого господина, с которыми у неё были хорошие отношения… Но тут же отдёрнула руку — она помнила своё место. Резко выдохнув, Мия очнулась от очарования ярмарки. Оглядевшись по сторонам, она с тревогой обнаружила, что потеряла из виду юного господина. Толпа, ещё недавно прозрачная и легко преодолимая, теперь казалась плотной стеной из масок и ярких тканей, колышущихся, как паруса в шторм. — Проклятье… — тихо прошептала девушка, пробираясь вперёд с неожиданной ловкостью. Она поднималась на цыпочки, вглядываясь поверх голов, поворачивалась из стороны в сторону, пытаясь уловить знакомый силуэт в тёмно‑синем бархате и вспышку серебряной вышивки на плаще‑табарро. В груди нарастала паника — отец юноши доверил ей его безопасность, а она позволила себе отвлечься! Мия ускорила шаг, почти переходя на бег, извиняясь на ходу перед задетыми гуляками и проскальзывая между танцующими парами. Музыка и смех теперь звучали для неё тревожным фоном, а яркие краски карнавала потеряли своё очарование. Где же он? Неужели заблудился в этом море масок? Или, хуже того, попал в беду в незнакомом городе, куда они прибыли всего два дня назад, полные надежд и ожиданий от венецианского карнавала? Она уже готова была громко окликнуть его по имени, как вдруг заметила впереди вспышку синего бархата и серебряной вышивки — юноша стоял у фонтана, заворожённо наблюдая за жонглёром, подбрасывавшим пылающие факелы. Пламя отражалось в его глазах, скрытых маской‑баутой, и отбрасывало пляшущие тени на бледное лицо, делая его похожим на ожившую статую из старинной легенды. Мия выдохнула с облегчением и поспешила к нему, на ходу поправляя маску и стараясь придать лицу невозмутимое выражение, будто вовсе не теряла своего подопечного из виду. Подойдя ближе, она кашлянула, привлекая внимание, и тихо произнесла: — Господин, прошу вас быть осторожнее. Мы здесь совсем чужие, а толпа… она может быть коварна. Он обернулся, и в прорезях маски она уловила его насмешливый взгляд — тот самый, который так раздражал её своей беспечностью и одновременно восхищал детской непосредственностью. — Мия, ты всё волнуешься! — воскликнул он, хлопнув в ладоши при виде очередного трюка жонглёра. — Посмотри, это же настоящее волшебство! Разве можно упустить такое? Девушка лишь покачала головой, невольно улыбаясь. Да, он был капризен и проказлив, но в этот миг, заворожённый огненными всполохами, юноша казался таким искренним и живым, что её тревога отступила, сменившись тихой радостью — по крайней мере, он цел и невредим. Однако, несмотря на юный возраст и внешнюю увлечённость карнавальным весельем, в молодом господине угадывалась та особая порода характера, что доставляет окружающим немало хлопот — не явной злобой, но неуловимой, раздражающей способностью всё переворачивать с ног на голову. Он был из тех, кто никогда не идёт проторённой тропой, кто непременно найдёт способ нарушить правила — пусть даже самые безобидные, — и сделает это с видом человека, убеждённого в своём превосходстве, словно весь мир существует лишь для того, чтобы служить ему ареной для забав. Его любопытство граничило с дерзостью, а пылкий интерес ко всему новому неизменно сопровождался упрямым стремлением доказать, что он умнее, смекалистее и достойнее прочих. В каждом его жесте, в каждом повороте головы сквозила эта странная смесь детской непосредственности и аристократической надменности: вот он замирает, заворожённо следя за жонглёром, ловко подбрасывавшим пылающие факелы, — и в следующий миг уже небрежно, почти пренебрежительно достаёт из кошелька монету, кидает её в шляпу артиста с таким видом, будто оказывает величайшую милость. Монета звякнула, упав среди других подаяний, но жонглёр, уловив высокомерный тон юного аристократа, лишь коротко кивнул в ответ — без благодарности, скорее с оттенком сдержанного раздражения. Он слишком часто видел подобных господ: тех, кто бросает деньги не из щедрости, а из желания подчеркнуть своё превосходство, кто ищет восхищённых взглядов, а не истинного чуда искусства. Юноша же, не замечая или не желая замечать этой молчаливой реакции, уже отвернулся, небрежно поправив край своего табарро. Его взгляд метнулся к соседней лавке, где торговец расхваливал диковинные маски с позолотой, и в глазах под маской‑баутой вспыхнул знакомый огонёк — тот самый, что всегда предвещал новую шалость. Он сделал шаг в сторону прилавка, потом ещё один, уже быстрее, почти бегом, словно сама мысль о том, чтобы остановиться и прислушаться к голосу разума, была ему чужда. Мия, стоявшая чуть поодаль, вздохнула, невольно сжимая и разжимая пальцы. Она уже успела изучить эти его порывы — внезапные, как порыв ветра с лагуны, непредсказуемые, как полёт чаек над каналами. Сколько раз за эти три дня она ловила себя на мысли, что следить за ним — всё равно что пытаться удержать в руках горсть песка: чем сильнее сжимаешь, тем быстрее он просачивается сквозь пальцы. — Господин, — окликнула она негромко, поспешая следом, — прошу вас, не спешите так. Мы и так уже заблудились в этих улочках, а если вы будете метаться из стороны в сторону… Он обернулся, и в прорезях маски она снова уловила этот насмешливый блеск — не злой, но бесконечно самоуверенный. — Мия, — протянул он с той особой интонацией, которая всегда означала, что её слова не возымеют никакого действия, — разве можно спешить в таком месте? Здесь каждая секунда — чудо, каждый поворот — новая сказка! Как я могу идти медленно, когда вокруг столько всего интересного? И, не дожидаясь ответа, он уже нырял в толпу, ловко лавируя между масками, оставляя за собой шлейф ароматов карнавала — корицы, дыма от факелов и едва уловимого запаха дорогого лавандового одеколона, которым он так гордился. Мия покачала головой, но в глубине души не могла не признать: в этом безумии, в этой неудержимой жажде впечатлений было что‑то завораживающее. Даже если это и делало его настоящей головной болью для всех, кто имел несчастье или счастье оказаться рядом. Юноша же вдруг остановился у прилавка с масками — так резко, что Мия едва не налетела на него сзади. Перед ними раскинулась целая галерея лиц: белоснежные вольто, загадочные бауты с хищными прорезями, изящные моретты, украшенные жемчугом, и причудливые маски с перьями, инкрустированные перламутром и позолотой. Он склонил голову набок, разглядывая их с видом знатока, и протянул руку к небольшой маске в форме кошачьей морды — серебристой, с мерцающими стеклянными глазами. Мия, стоявшая чуть позади, невольно нахмурилась. В душе её шевельнулось недоумение — тихое, осторожное, но оттого не менее явственное. Зачем ему ещё одна маска? Та, что сейчас скрывала его лицо, — чёрная атласная баута с резкими, почти хищными очертаниями — шла ему необыкновенно: подчёркивала бледность кожи, оттеняла большие глаза, придавала облику загадочность, достойную лучших картин венецианских мастеров. Но эти мысли она держала за зубами, привычно напоминая себе о своём месте. Она ведь и сама когда‑то умела скользить между прилавками так ловко, что ни один торговец не замечал пропажи пары монет или связки сушёных трав. Воровка в прошлом — да, это было давно, но память о тех днях жила где‑то глубоко внутри, напоминая о себе едва уловимым напряжением в пальцах, привычкой замечать все выходы и входы, оценивать расстояние до ближайшего переулка. И сейчас, глядя, как юный господин с видом избалованного принца выбирает новую маску, она невольно думала: сколько же монет перейдёт из его кошелька в руки торговца за эту безделушку? Но вслух, конечно, не произнесла ни слова. А юноша уже отложил кошачью маску и потянулся к другой — перламутровой, с изящной росписью в виде виноградных лоз. Он поднёс её к лицу, разглядывая своё отражение в небольшом зеркальце, которое услужливо подставил торговец, и на мгновение замер, словно любуясь собой. — Пожалуй, возьму обе, — небрежно бросил он, бросая на прилавок несколько монет. Торговец рассыпался в благодарностях, завернул покупки в тонкую бумагу с вензелями и почтительно поклонился. Но не успела Мия перевести дух, как взгляд юного господина скользнул дальше — и остановился на небольшом шатре неподалёку, где развевались на ветру яркие ткани, переливаясь всеми оттенками карнавала: алый, изумрудный, золотой, сапфировый. Это была лавка женской одежды — платья с пышными юбками, накидки с вышивкой, ленты и вуали, всё словно создано для того, чтобы кружить в танце под звуки мандолины. Он замер на мгновение, задумчиво постукивая пальцами по краю маски, а затем обернулся к Мие с неожиданной идеей, вспыхнувшей в его глазах, как искра: — А знаешь что? — произнёс он скорее себе, чем ей, но с таким видом, будто только что открыл великую истину. — Тебе нужно платье для карнавала. Настоящее, красивое. Ты же не можешь всё время ходить в этом… — он окинул взглядом её практичный костюм, — в этом мужском наряде. Это не подобает спутнице юного аристократа. Мия замерла, не зная, что ответить. В груди шевельнулось странное чувство — смесь благодарности и неловкости. Она привыкла к своей одежде: удобной, не сковывающей движений, позволяющей быстро бегать и ловко уворачиваться. Платье? Она не носила их с тех пор, как покинула дом приёмной семьи, где её учили шить и вышивать, но никогда не позволяли наряжаться. — Господин, — начала она осторожно, — право, не стоит… Я и так прекрасно себя чувствую в этом костюме, да и к тому же… — Никаких «к тому же», — перебил он с привычной самоуверенностью. — Пойдём! — и, не дожидаясь её реакции, решительно направился к шатру, увлекая её за собой. — Ты будешь самой красивой дамой на балу, вот увидишь! Мия вздохнула, невольно улыбнувшись. Опять он решил всё за неё — так же, как решал всегда, с той самой минуты, как отец поручил ей заботиться о нём. Но в глубине души она не могла не признать: мысль о настоящем карнавальном платье, пусть и чужом, ненадолго, вдруг показалась ей удивительно заманчивой. И, поправив маску, она последовала за ним, стараясь не замечать, как сердце забилось чуть быстрее — то ли от волнения, то ли от предвкушения чего‑то нового, чего‑то, что могло случиться только здесь, в волшебной Венеции, под звон колоколов и музыку карнавала. Их встретила немного полная, но оттого не менее привлекательная и очень даже забавная женщина в маске моретты — той самой, что закрывает всё лицо, оставляя лишь прорезь для глаз. Её глаза, яркие и живые, смеялись из‑под тёмного кружева, а пухлые руки, унизанные перстнями, приветливо раскинулись в жесте радушия. — Добро пожаловать, синьоры! — пропела она с характерным венецианским акцентом, слегка склонив голову. — В моём палаццо мод вы найдёте всё, что душе угодно: от скромных камизолей до роскошных робе с фижмами! Юноша, не теряя времени, окинул взглядом развешенные платья. Первое — пышное, цвета спелой малины, с оборками до пола — он отверг одним пренебрежительным взмахом руки. Второе — небесно‑голубое, расшитое серебряными звёздами, — удостоилось лишь короткого презрительного хмыка. Третье, четвёртое, пятое — все они были отметены с той же лёгкостью, будто не стоили ни гроша. Мия стояла чуть поодаль, невольно затаив дыхание. Она старалась не привлекать к себе внимания, но чувствовала, как взгляды торговки и нескольких любопытных покупательниц скользят по её простому костюму, отмечая азиатские черты лица, тёмные миндалевидные глаза, прямые чёрные волосы, собранные в тугой узел. В Венеции таких, как она, видели нечасто, и это вызывало живой интерес — то ли восхищённый, то ли настороженный. Что именно руководило выбором юного господина, ни одна из присутствующих женщин не поняла. Он морщил нос, цокал языком, качал головой, пока вдруг его глаза не вспыхнули — он заметил то самое платье. Оно висело чуть в стороне, словно стыдясь своей красоты: насыщенного изумрудного цвета, с глубоким вырезом, расшитое золотыми нитями и мелкими жемчужинами. Ткань переливалась в свете фонарей, будто морская волна в лунную ночь, а рукава‑жиго были отделаны тончайшим кружевом из Бурано. — Вот это, — указал он решительно. — Оно идеально. Мия невольно зарделась — не от жара, а от смущения. Платье показалось ей слишком открытым, слишком ярким, слишком… женским. Она совсем не привыкла носить такую одежду. В её прошлом — далёком, полузабытом, где улицы родного города дышали пряностями и криками торговцев, — она носила простые штаны и рубаху, удобные для бега и прыжков. Позже, в Болонье, её костюм стал более сдержанным, но всё равно практичным, мужским по крою — именно таким, как сейчас. — Господин, право же… — начала она робко, но юноша перебил её резким, почти грубым тоном: — Раздевайся. Немедленно. Я хочу увидеть, как оно на тебе сидит. Она вздрогнула, но спорить не стала. Кивнув, Мия послушно направилась к ширме, украшенной вышивкой с изображением венецианских масок. Руки слегка дрожали, когда она начала расстегивать пуговицы жакета, а в голове крутилась одна мысль: «Что я делаю? Зачем ему это нужно?» Юноша, однако, не остался снаружи. Держа платье в руках, он прошёл за ширму следом, не обращая внимания на смущение девушки. — Поторопись, — бросил он, раскладывая наряд на небольшой скамье. — У нас ещё столько всего впереди: представления на площади Сан-Марко, фейерверк над Большим каналом, ужин в траттории у Риальто… Ты не можешь явиться туда в этом мешковатом костюме! Мия молча кивнула, стараясь не смотреть ему в глаза. Пальцы неловко расстёгивали застёжки бриджей, стягивали через голову рубашку. Она чувствовала себя уязвимой, почти обнажённой — не столько физически, сколько душевно. В её жизни было немало моментов, когда приходилось подчиняться чужой воле, но сейчас это казалось особенно странным. Когда она наконец надела платье, юноша отступил на шаг, оценивающе разглядывая её. Изумрудная ткань мягко облегала фигуру, подчёркивая тонкую талию и хрупкие плечи. Кружево рукавов щекотало кожу, а тяжёлый подол шуршал при каждом движении, словно шептал что‑то на незнакомом языке. — Прекрасно, — произнёс он с удовлетворением. — Теперь ты выглядишь почти как настоящая синьорина. Осталось только подобрать маску… Мия взглянула в зеркало — и на мгновение замерла. В отражении стояла совсем другая девушка: не телохранительница в практичном костюме, а таинственная незнакомка с Востока, облачённая в венецианское великолепие. Её щёки горели румянцем, глаза блестели непривычным светом, а губы невольно дрогнули в робкой улыбке. Это была не она — или, быть может, какая‑то другая она, которую она давно похоронила под слоями практичной одежды и суровых правил выживания. Та, что когда‑то смеялась звонко и беззаботно, кружилась в танце под звуки уличных музыкантов в далёком родном городе, верила в чудеса и не боялась мечтать. Сейчас эта девушка смотрела на неё из зеркала — с тёмными миндалевидными глазами, обрамлёнными длинными ресницами, с кожей цвета спелых олив и губами, чуть тронутыми румянцем. Платье изумрудного цвета, расшитое золотыми нитями и жемчужинами, словно пробудило в ней что‑то давно забытое, спрятанное так глубоко, что она и сама успела поверить: этого больше нет. Мия знала правду о своём юном господине. Он мог быть резким и даже грубым на людях — так, чтобы все видели его властность и непреклонность, чтобы никто не посмел усомниться в его аристократическом превосходстве. Однако наедине он становился совсем другим: робким, доверчивым, порой даже беспомощным. Родители уделяли ему мало времени, занятые светскими обязанностями и бесконечными визитами, а потому он рос почти исключительно на попечении Мии. Она кормила его, следила за его одеждой, утешала, когда он расстраивался, и учила различать добро и зло в этом сложном мире. Он даже называл её sorellina — по‑итальянски «сестрёнка», — и в этом обращении звучало столько тепла, сколько не было во всех роскошных палаццо Венеции, вместе взятых. Заметив её явный дискомфорт — как она неловко переминается с ноги на ногу, как нервно поправляет кружево на рукаве, как взгляд её мечется между зеркалом и выходом, — юноша вдруг смягчился. Его лицо, ещё мгновение назад строгое и непреклонное, дрогнуло, в глазах мелькнуло что‑то похожее на раскаяние. — Ладно, — пробормотал он, отводя взгляд. — Раз уж ты теперь дама, то и аксессуары выбирай сама. Я… я не разбираюсь в этом. Мия удивлённо подняла брови, но спорить не стала. Осторожно, будто боясь спугнуть удачу, она подошла к прилавку, где были разложены всевозможные украшения и дополнения к наряду: изящные веера с костяными спицами и шёлковым полотном, расписанные цветами и птицами; тонкие перчатки до локтя — чёрные, белые, кремовые, с вышивкой и без; ленты всевозможных оттенков — алые, золотые, бирюзовые, переливающиеся, как рыбья чешуя; небольшие маски — вольто, бауты, моретты — в сдержанных тонах или, напротив, украшенные перьями и блёстками; броши с камеями, жемчугом и полудрагоценными камнями; кружевные платки и накидки; миниатюрные сумочки на цепочке, расшитые бисером. Она выбрала веер цвета слоновой кости с росписью в виде ирисов, тонкую чёрную маску вольто с серебряной окантовкой и кружевную накидку цвета морской пены, которая мягко легла на плечи. Руки её чуть дрожали, когда она прикладывала вещи к наряду, но в груди разливалась тёплая волна — впервые за долгие годы кто‑то позволил ей просто… выбрать то, что нравится. Юноша смущённо оглядел её, кашлянул и что‑то буркнул — что именно, Мия не разобрала, но по тону поняла: он доволен. Затем, не глядя на торговку, бросил на прилавок несколько монет, явно больше, чем требовалось, и резко повернулся к выходу. — Пойдём, — бросил он через плечо. — Уже темнеет, а я обещал тебе фейерверк над Большим каналом! И он вышел из шатра, постукивая по мощёной дороге каблуками высоких сапог, а за ним, чуть помедлив, последовала Мия — уже не телохранительница в практичном костюме, а таинственная синьорина в изумрудном платье, с веером в руке и маской, прикрывающей половину лица. Карнавальная ночь раскрывала перед ними свои объятия, обещая чудеса, которых они оба давно не испытывали: он — искреннего восхищения без расчёта, она — права быть просто красивой девушкой, а не тенью за плечом юного аристократа. Музыка звучала всё громче, фонари разгорались ярче, а в воздухе витало ощущение чего‑то нового — того, что могло изменить их жизни навсегда. Они прогулялись по ярмарке, залитой золотистым светом закатного солнца, отражавшимся в водах каналов. Воздух был напоен ароматами карнавала: сладким запахом канноли и пандоро, терпким дымом жареных каштанов, пряностью глинтвейна и корицы. Юноша, ещё недавно столь властный и резкий, теперь обращался с Мией почти на равных — словно со своей дамой, а не с телохранительницей. Он с улыбкой предложил ей выбрать сладости: миндальные печенья амаретти, покрытые сахарной глазурью, тягучие конфеты торроне, засахаренные фрукты в разноцветной карамели. — Бери всё, что понравится, — говорил он, и в голосе его звучало непривычное добродушие. — Сегодня ты не слуга, а синьорина на празднике. Разве можно веселиться с кислым лицом? Мия, всё ещё не до конца веря в происходящее, осторожно взяла несколько конфет. В глубине души она пыталась понять эту внезапную перемену: то он груб и резок, то вдруг становится почти нежным, заботливым, словно маленький мальчик, ищущий одобрения. «Может, — думала она, — в этом и есть вся его суть? Он ведь почти ребёнок, избалованный, капризный, но не злой по природе. Просто никто никогда не учил его иначе — ни родители, занятые своими делами, ни наставники, видевшие в нём лишь наследника богатого рода. А она… она стала для него кем‑то средним между нянькой и другом, тем единственным человеком, кто видел его настоящим». Они шли вдоль рядов, разглядывая товары: яркие маски, блестящие веера с росписью, расшитые платки, ленты всех цветов радуги. Юноша то и дело останавливался, чтобы показать Мие какую‑нибудь диковинку, и в эти мгновения в его глазах загорался тот самый детский восторг, который так редко удавалось увидеть. А потом зазвучала музыка — весёлая, задорная мелодия тарантеллы, подхваченная скрипками, мандолинами и бубнами. Толпа расступилась, образовав круг, и кто‑то из гуляк, не выдержав, пустился в пляс. — Пойдём! — воскликнул юноша, беря Мию за руку. — Ты же умеешь танцевать? Она кивнула, чувствуя, как внутри поднимается волна непривычных эмоций. Да, она умела — когда‑то, в далёком детстве, её научили простым движениям, и сейчас, под звуки музыки, тело само вспомнило ритм. Они закружились в танце — сначала осторожно, неуверенно, а затем всё быстрее, отдаваясь музыке. Юноша смеялся, кружил её, подхватывал за руку, и на мгновение Мия забыла обо всём: о своём прошлом, о долге, о том, кто она и кем должна быть. Она просто танцевала — и это было так легко, так естественно, будто она родилась для этого праздника. Но вот музыка сменилась, ритм стал другим, и пары начали меняться партнёрами. Кто‑то хлопнул юношу по плечу, и он, не задумываясь, отпустил руку Мии, подхваченный новой партнёршей — высокой блондинкой в маске бауты и платье цвета лаванды. Мия остановилась, слегка запыхавшись, и отступила к краю круга. Её сердце ещё билось в такт тарантелле, но в груди появилось странное чувство — не то ревность, не то обида, не то просто осознание того, что мгновение волшебства закончилось. Она смотрела, как юноша смеётся, кружит новую даму, как его глаза блестят за маской, как он снова становится тем самым избалованным аристократом, которого все знают. И в то же время она видела и другое: его искренний восторг, его детскую радость, его потребность в восхищении. Он не хотел её обидеть — он просто был таким, каков есть: порывистым, непостоянным, живущим мгновением. «Может, — подумала она, — это и есть его способ любить? Не словами, не обещаниями, а вот так — на мгновение сделать кого‑то счастливым, подарить праздник, а потом увлечься чем‑то новым? И разве я вправе требовать большего?» Мия вздохнула, поправила маску вольто и улыбнулась — на этот раз по‑настоящему. Где‑то в глубине души она понимала: даже если этот вечер закончится, даже если завтра всё вернётся на круги своя, она всё равно сохранит в памяти эти минуты — когда она была не тенью за плечом юного господина, а настоящей синьориной на венецианском карнавале, когда музыка, огни и смех казались частью чего‑то большего, чем просто развлечение. После они дошли до площади Сан‑Марко — той самой, что сияла огнями, словно волшебная сцена, созданная самим небом для величайшего представления на свете. Площадь была переполнена: сотни масок вольто, баут и арлекинов кружились в танце, смеялись, переговаривались, звенели бокалами с просекко. Представление уже началось — на возвышении посреди площади выступали акробаты в костюмах пьеро и пульчинелл, жонглёры подбрасывали пылающие факелы, а музыканты выводили задорные мелодии тарантеллы. Но молодой господин, хоть и горел нетерпением увидеть всё своими глазами, столкнулся с немалой трудностью: его рост едва достигал плеча большинству собравшихся. Он был изящен и строен, но отнюдь не высок — скорее напоминал подростка, чем взрослого синьора. Ему приходилось вставать на цыпочки, вытягивать шею, приподниматься на носках, чтобы хоть что‑то разглядеть поверх голов толпы. — Ну почему я не выше хоть на пол‑ладони выше! — раздражённо пробормотал он, безуспешно пытаясь протиснуться вперёд. — Ничего не видно, всё загораживают эти… эти… Мия лишь улыбнулась про себя. Она хорошо знала эту его черту — болезненное восприятие собственного роста, которое он старался компенсировать горделивой осанкой и властными манерами. Но сейчас, в толпе карнавального веселья, это выглядело почти трогательно. Они пробирались сквозь толпу, извиваясь между масками и костюмами, когда вдруг произошло нечто неожиданное: музыка резко стихла. Не постепенно, не затихая, а оборвавшись на полутакте, будто кто‑то перерезал невидимую нить. Толпа ахнула, передние ряды невольно отступили, образовав круг, и гул голосов сменился тревожным шёпотом. — Что там? — юноша потянул Мию за рукав. — Ничего не вижу! Они переглянулись, в глазах обоих читалось беспокойство. Не сговариваясь, они огляделись в поисках возвышенности и заметили неподалёку декоративную повозку, украшенную гирляндами из бумажных фонариков и атласными лентами — видимо, часть карнавального шествия, временно оставленную без присмотра. Повозка стояла чуть в стороне, на небольшом возвышении, и с неё открывался вид на центр площади. Мия без слов поняла замысел юного господина. Она слегка подсадила его, и он ловко взобрался на край повозки, протянув затем руку ей. Через мгновение они оба стояли на возвышении, и картина, открывшаяся их глазам, заставила кровь застыть в жилах. В центре площади, прямо на мощёной брусчатке, лежало неподвижное тело в роскошном карнавальном костюме. Ярко‑красный камзол с золотой вышивкой, расшитый пайетками, выглядел теперь нелепо и трагично. Маска арлекина, ещё недавно придававшая лицу весёлое выражение, съехала набок, открыв бледное, искажённое лицо. Одна рука была вытянута вперёд, раскрытая ладонь словно в последний момент пыталась схватиться за что‑то — за воздух, за ускользающую жизнь. Вокруг него уже собралась плотная толпа. Кто‑то указывал пальцем, кто‑то крестился, бормоча молитвы. Несколько леди в изысканных платьях в обморок — их подхватывали спутники, обмахивали веерами, пытались привести в чувство. Раздавались испуганные возгласы и перешёптывания: — Пресвятая Дева… — прошептала какая‑то дама в маске дамы‑серены, бледнея ещё сильнее. — Кто это? Что случилось? Юноша невольно сжал руку Мии. Впервые за весь вечер в его взгляде не было высокомерия — только искреннее потрясение и зарождающееся понимание: карнавал, который должен был стать развлечением, только что превратился во что‑то гораздо более мрачное и опасное. — Видела?.. — прошептал он, не отрывая глаз от тела. Мия молча кивнула, её пальцы инстинктивно скользнули к поясу, где обычно висел кинжал — но сегодня она была в новом платье, без привычного оружия. Взгляд её стал острым, оценивающим: она уже прикидывала пути отхода, отмечала расположение выходов с площади, изучала лица окружающих — кто из них просто испуган, а кто, возможно, знает больше, чем показывает. В голове проносились мысли: «Кто это? От чего он умер? Случайность или…?» — Держитесь рядом, господин, — тихо сказала она, невольно перейдя на тон наставницы, каким говорила с ним в детстве. — И постарайтесь не привлекать внимания. Юноша кивнул, но его глаза уже горели азартом. Он прислушивался к шёпоту вокруг — кто‑то говорил, что это не первый случай за последние три дня, что уже несколько человек пропали или были найдены мёртвыми в самых людных местах города во время карнавала. В груди вспыхнуло знакомое чувство: жажда разгадать тайну, доказать, что он способен на большее, чем просто следовать правилам аристократического воспитания. Поиграть в детектива, так сказать. Он окинул взглядом площадь: полицейские в тёмно‑синих мундирах с серебряными пуговицами уже оцепили место происшествия, выставив кордон. Любопытных было слишком много — все толкались, вытягивали шеи, перешёптывались, передавая слухи из уст в уста. Кто‑то крестился, кто‑то доставал платок, чтобы утереться от внезапной испарины. Пробиться к месту происшествия напрямую не получится. Нужно их отвлечь. План созрел в голове мгновенно, чёткий и дерзкий. Площадь Сан‑Марко утыкалась в канал — это играло ему на руку. Всё, что требовалось: сброситься в воду. Пока Мия проскользнёт сквозь толпу, бегущую к нему на подмогу, — вместе с полицейскими, — она сможет добраться до тела и до возвышенности, откуда оно упало. И добыть все улики и личные вещи, которые помогут начать расследование. — Мия, — прошептал он, наклонившись к её уху, — слушай внимательно. Я сейчас… Она ужаснулась, едва уловив суть замысла. — Господин, нет! — выдохнула она, схватив его за рукав. — Это безумие! Вы можете простудиться, утонуть, вас унесёт течением… В канале полно мусора, обломков, да и кто знает, какие болезни там водятся! — Тише, — юноша улыбнулся и приложил палец к губам. — Я знаю, что делаю. И обязательно выйду сухим из воды — в прямом и переносном смысле. В его глазах читалась такая уверенность, что Мия на мгновение растерялась. Она слишком хорошо знала этот взгляд — так он смотрел, когда придумывал очередной дерзкий план в детстве: то запустить фейерверк в саду палаццо, то пробраться на крышу конюшни. И почти всегда эти затеи каким‑то чудом срабатывали, хотя сердце её замирало от страха каждый раз. — Я расскажу тебе всё потом, — добавил он уже серьёзнее. — Доверься мне, sorellina. Ты сможешь пробраться к телу, пока все будут заняты мной? Мия сжала губы, мысленно взвешивая риски. С одной стороны — безумный поступок, который мог привлечь к ним ненужное внимание властей, поставить под удар их положение в городе. С другой — возможность получить первые улики в деле, которое явно было связано с чем‑то большим, чем обычные уличные происшествия. В воздухе витало что‑то тревожное, почти осязаемое — словно сам карнавал затаил дыхание, ожидая развязки. — Хорошо, — наконец выдохнула она. — Но если с вами что‑то случится… — Ничего не случится, — он подмигнул. — Uno… dos… tres! Они разделились. Молодой господин, ловко лавируя между нарядными фигурами в масках, побежал через толпу к каналу. Его тёмно‑синий бархатный камзол мелькал среди пёстрых карнавальных нарядов — алых плащей арлекинов, серебристых накидок пьеро, изумрудных юбок дам‑серен, — а чёрная маска‑баута то появлялась, то исчезала в людском море. Он проскальзывал между парами, что ещё мгновение назад кружились в тарантелле, огибал группы оживлённо переговаривающихся синьоров и синьор, пригибался, чтобы не задеть низко висящие бумажные фонарики, и всё ближе подбирался к краю площади, где тёмная вода канала мерцала в отблесках карнавальных огней. Мия же, напротив, поспешила вперёд — ближе к безжизненному телу, всё ещё окружённому плотной толпой. Она двигалась быстро, но без суеты: изящно обходила группы зевак, извинялась перед случайно задетыми дамами лёгким кивком головы и тихим «милостивая синьора, прошу прощения», кивала в ответ на чьи‑то вопросы — настоящая светская дама, случайно оказавшаяся рядом с происшествием. Её изумрудное платье с кружевной отделкой переливалось в свете фонарей, а маска вольто скрывала выражение лица, делая её облик ещё более загадочным и отстранённым. Лишь она добралась до края толпы, как по собравшимся прошёлся гул, похожий на рокот прибоя. Кто‑то громко крикнул: — Мальчик! В канале! Какой‑то мальчишка сиганул в воду! Полицейские, только что строго охранявшие место происшествия, разом повернулись на крик. Один из них, высокий усатый сержант в тёмно‑синем мундире с серебряными пуговицами, громко отдал команду на итальянском. Стражи порядка бросились к набережной — кто‑то уже стягивал мундир, готовясь прыгнуть следом, другой доставал верёвку с петлёй, третий свистел в свисток, пытаясь навести порядок. Дамы вокруг вскрикивали, закрывали лица веерами, обмахивались так энергично, что бумажные перья трепетали, как крылья испуганных птиц. Некоторые действительно подумывали упасть в обморок — но теперь уже не от вида тела, а от новости о ребёнке в воде. Джентльмены, забыв про всё, бросились на помощь: кто‑то протягивал верёвку, кто‑то кричал, указывая на место, где, по его мнению, скрылся юный купальщик, третий уже снимал камзол, готовясь броситься в канал. Мия, воспользовавшись мгновенной сумятицей, скользнула вперёд — прямо к телу. Теперь, когда часть полицейских отвлеклась, а любопытные потянулись к каналу, кольцо вокруг жертвы заметно поредело. Она опустилась на колени рядом с неподвижным мужчиной в костюме арлекина. Взгляд её стал предельно сосредоточенным: она отметила неровно разорванный край камзола под рёбрами с левой стороны груди, тёмное пятно, едва заметное на яркой ткани, скрюченные пальцы правой руки, будто в последний момент пытавшиеся схватиться за что‑то. Рядом, в щели между брусчаткой, блеснуло что‑то металлическое — небольшой медальон на тонкой цепочке. Осторожно, стараясь не привлекать внимания, Мия подняла находку и спрятала в складках платья. Затем быстро огляделась: взгляд скользнул по декоративной платформе для музыкантов неподалёку — гирлянды на ней были слегка растрепаны, одна из деревянных панелей казалась чуть сдвинутой. Кто‑то явно был там незадолго до падения… Краем глаза Мия заметила лестницу, ведущую наверх, к крышам соседних домов. Узкая, кованая, почти незаметная между фасадами — она словно пряталась в тени старинных зданий, увитых плющом и украшенных лепниной. Придерживая подол изумрудного платья, чтобы не запутаться, Мия быстро вбежала наверх. Ступени скрипели под её шагами, но она двигалась легко и бесшумно — годы тренировок давали о себе знать. Каждый шаг был выверен, каждое движение — отточено до автоматизма. Она поднималась всё выше, внимательно осматривая перила и стены: не осталось ли каких‑то следов борьбы, царапин, обронённых предметов. В воздухе витал слабый запах гари от карнавальных факелов и тонкий аромат цветущих глициний, пробивавшийся сквозь каменные щели. Наверху открывалась небольшая площадка с видом на площадь Сан‑Марко. Отсюда действительно было видно, как легко можно потерять равновесие: парапет был невысоким, а гирлянды, украшавшие его, местами оборваны, будто кто‑то за них цеплялся. Мия присела на корточки, внимательно изучая поверхность камня. В одной из трещин она заметила клочок ткани — тёмно‑синий, почти чёрный, явно оторванный от чьего‑то камзола. Аккуратно спрятав находку в складках платья, она повернулась к лестнице, чтобы спуститься. Когда Мия начала спускаться, на середине лестницы она неожиданно столкнулась с незнакомцем. Он стоял так неподвижно, что сперва она приняла его за часть кованого узора перил — лишь в последний момент заметила тёмную фигуру в тени арки. Незнакомец был одет так же, как и многие на карнавале: в чёрный камзол с серебряной вышивкой, широкие брюки и маску бауты, полностью скрывавшую лицо. Но что‑то в нём сразу насторожило Мию. Во‑первых, его поза — слишком прямая, слишком неподвижная для праздного гуляки. Он стоял, скрестив руки на груди, и даже в полумраке было заметно, как напряжены мышцы под тканью камзола. Во‑вторых, его глаза — они смотрели сквозь прорези маски с какой‑то странной, холодной проницательностью, будто он видел её насквозь, знал все её секреты. В‑третьих, аура — едва уловимая, но отчётливая: от него веяло опасностью, словно от натянутой струны, готовой лопнуть. Он не произнёс ни слова, просто посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — так, будто запоминал каждую деталь: изгиб маски вольто, цвет платья, манеру держаться. Мия замерла на мгновение, инстинктивно сжимая в кармане медальон, найденный у тела. Её пальцы сами собой потянулись к тому месту, где обычно висел кинжал, но, конечно, оружия при ней не было. Незнакомец медленно склонил голову в коротком поклоне — почти насмешливом — и молча отступил в сторону, освобождая проход. Мия, стараясь не выдать волнения, кивнула в ответ и продолжила спускаться, чувствуя спиной его взгляд. «Если он и расскажет о мне полиции, — думала она, ускоряя шаг, — то вряд ли они меня узнают. Кто догадается, что дама в прекрасном изумрудном платье с кружевной отделкой и девушка в походной униформе, больше смахивающая на мужчину, — это один и тот же человек? Кто свяжет элегантную синьору, кружащуюся в тарантелле, и тень, скользящую по крышам в ночи?» Она спустилась вниз, смешалась с толпой и оглянулась — незнакомца уже не было. Он исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь лёгкое беспокойство, будто дуновение ветра перед грозой. Мия поправила маску, глубоко вздохнула и направилась туда, где, как она знала, должен был ждать её юный господин — с мокрыми волосами, сияющими глазами и, возможно, новыми сведениями о том, что же на самом деле творится в Венеции в эти тревожные карнавальные дни. Однако прыгнувшего в канал мальчика до сих пор не нашли. В сердце Мии сгустился страх, тяжёлый и холодный, словно камень, опустившийся на грудь. Что, если течение унесло его прочь? Что, если под тёмной водой скрывались какие‑то опасные обломки, о которые он мог удариться? Она невольно сжала кулаки, стараясь унять дрожь в пальцах, и вглядывалась в толпу — не мелькнёт ли где знакомый тёмно‑синий камзол, не раздастся ли знакомый голос? Но вдруг кто‑то схватил её за локоть и резко потянул за собой. Инстинкт сработал мгновенно: Мия уже приготовилась нанести короткий, точный удар — тот самый приём, которому её учили ещё в родной стране, — но в последний миг узнала эти пальцы, это движение. Это был её юный господин. Он приложил тонкий палец к своим пухлым губам, призывая к молчанию, и торопливо схватился за поля шляпы, опуская её ниже на глаза — так, что из‑под тёмного фетра виднелись только блестящие от азарта глаза и кончик вздёрнутого носа. И что самое удивительное — он был совсем сухой, словно и не прыгал вовсе в канал, а просто на мгновение исчез из виду. — Идём, sorellina, — шепнул он, и в голосе его звучала та самая мальчишеская радость, которую Мия так хорошо помнила с детства. — У нас мало времени. Он увлёк её прочь от площади, через узкие улочки, где карнавальные огни мерцали всё реже, пока они не вышли к Большому каналу — тому самому, где уже собирались толпы зевак в ожидании салютов. Вода, тёмная и гладкая, как полированный агат, отражала огни фонарей, а в воздухе пахло солью, водорослями и предвкушением чуда. Они встали у парапета, и в этот момент небо над каналом вспыхнуло — первый залп фейерверка разорвал тьму алыми искрами, рассыпавшимися, как драгоценные камни. Свет упал на лицо юноши, и Мия невольно залюбовалась им. В отблесках салютов его черты казались высеченными из мрамора: высокий лоб, прямой нос, чётко очерченные скулы. Глаза, обычно насмешливые и чуть высокомерные, сейчас горели неподдельным восторгом, отражая разноцветные вспышки — то алые, то изумрудные, то золотые. Ресницы, длинные и густые, трепетали, когда он задирал голову к небу, а на губах играла та самая детская улыбка, которую Мия помнила с тех пор, когда он был ещё совсем маленьким и она учила его читать по потрёпанной книге сказок. Один особенно яркий залп — синий с серебряными всполохами — осветил его лицо целиком, подчеркнув румянец на щеках, блеск в глазах и едва заметную ямочку на подбородке, появлявшуюся, когда он особенно радовался. Он был прекрасен в этот миг — не как избалованный аристократ, а как обычный мальчишка, восхищённый волшебством ночи. — Видишь? — прошептал он, не отрывая взгляда от неба. — Всё получилось. Я знал, что ты справишься. И я тоже… — он усмехнулся, — не подвёл. Мия вздохнула с облегчением. Страх, сжимавший сердце, отступил, сменившись тёплой волной благодарности и какой‑то почти материнской нежностью. Она поправила маску, скрывая улыбку, и тоже подняла глаза к небу, где фейерверки расцветали один за другим, озаряя Венецию своим мимолётным, но таким ярким светом. Вокруг смеялись, аплодировали, кто‑то поднимал бокалы за карнавал, за чудо, за жизнь. А Мия стояла рядом с юношей, чувствуя, как в душе, несмотря на все тревоги и загадки этого вечера, рождается тихая радость — радость от того, что они вместе.