Часть 6: Прощание, которого не было

Придорожное кафе «У Мэри», Вайоминг. Глубокая ночь. Конец ноября, 2010.

      Дождь начался ещё засветло и к ночи только усилился. Он шёл не просто так — он заливал мир с методичностью метронома, отсчитывающего секунды до чего-то неизбежного. Дин чувствовал это кожей — холод, который шёл не снаружи, а изнутри, от серебряной нити на запястье. Она пульсировала тревожно, сбивчиво, словно сердце, которое забыло свой ритм. Капли барабанили по крыше, стекали по стеклу сплошным потоком, превращая улицу в размытое полотно, где фонари расплывались оранжевыми кляксами. Дин сидел за столиком у окна, сжимая в руке чашку с давно остывшим кофе, и смотрел на лужи, которые уже начали заливать парковку. Свет дробился в воде, распадаясь на сотни осколков, и ему казалось, что он видит в них чьё-то лицо.       Он ждал. Это место стало их убежищем — ничем не примечательное кафе на перекрёстке двух трасс, где подавали жидкий кофе и слишком сладкий гранатовый сок. Где она морщилась, потому что сок был приторным, и смотрела на дождь так, словно он был единственным, что напоминало ей о жизни. Сегодня ожидание было другим. Тяжёлым, липким, как та ночь в Блэквотере, когда она остановила его кровь и он упал на колени, не понимая, что происходит. Тогда он испугался её силы. Сейчас он боялся другого. Серебряная нить молчала — не тревожным сигналом, не спокойным светом, а просто… молчала. И это молчание пугало больше, чем любой крик.       Ребекка всегда приходила первой, хотя он никогда не понимал, как ей это удаётся. Сегодня было исключением. Он пришёл чуть заранее и ждал. Но это ожидание было прекрасным — потому что в ожидании ещё теплилась надежда, что она просто задерживается, что через минуту звякнет колокольчик и она войдёт, отряхивая капли с волос, и скажет что-нибудь ехидное про его вкус к дешёвому кофе.       Дин заметил её, только когда она уже стояла у столика. Он не слышал, как открылась дверь, не слышал шагов — только знакомый холод пробежал по коже, и запах озона смешался с запахом дождя. Она опустилась на стул напротив, и свет лампы упал на её лицо.       Она была бледной. Не той красивой бледностью, которая делала её похожей на мраморную статую, а серой, землистой, словно из неё выкачали половину жизни. Под глазами залегли тени, которых он раньше не замечал, а губы, обычно чуть тронутые усмешкой, сейчас были плотно сжаты. Дин видел такую бледность раньше — в подвале Блэквотера, когда она вытянула яд из его крови, и в мотеле, когда она не ела неделю. Но сейчас к ней прибавилось что-то новое — не физическое истощение, а душевная усталость, въевшаяся в каждую черту. Это была бледность человека, который принял решение и уже не ищет причин его отменить. — Ты рано, — сказал Дин, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже зарождалось смутное беспокойство. — Скучала?       Она повернулась к нему, и в её глазах — тех самых, которые он научился узнавать в темноте, в толпе, на расстоянии, — мелькнуло что-то, чего он раньше не замечал. Не насмешка. Не холод. Что-то тяжёлое, похожее на прощание. Не на то прощание, которое говорят перед разлукой, а на то, которое говорят перед концом. — Скучала, — ответила она, и это было не похоже на шутку. Обычно в её голосе звенела лёгкая ирония, словно она смеялась над миром и над собой одновременно. Сейчас голос был ровным, спокойным, как вода в замерзающем озере — тихий, но полный скрытой глубины.       Дин нахмурился. Она снова отвернулась к окну, и её пальцы — тонкие, белые, с едва заметной дрожью — легли на край стола. Он чётко видел эту дрожь. Ребекка, которая могла остановить сердце движением брови, у которой в жилах текла тысячелетняя сила, — дрожала. — Ты какая-то… — он запнулся, пытаясь подобрать слово, которое не спугнуло бы её, не заставило замкнуться. — Задумчивая. — Я всегда задумчивая, — она усмехнулась, но усмешка вышла слабой, едва затронувшей уголки губ. — Просто обычно я это скрываю.       Официантка — пожилая женщина с усталыми глазами и причёской, которая помнила восьмидесятые, — подошла к столику. Она посмотрела на Ребекку с лёгким удивлением: кто пьёт гранатовый сок в такое время? Но ничего не сказала, только чиркнула в блокноте. Дин заказал кофе, хотя знал, что пить не будет. Ему нужно было чем-то занять руки.       Когда официантка ушла, он начал рассказывать о последней охоте. Что-то про оборотней, про старую мельницу, про то, как Сэм чуть не провалился в подвал. Обычная история, каких были сотни. Он говорил и говорил, заполняя тишину словами, потому что тишина сейчас была невыносима. Ребекка слушала вполуха — её взгляд блуждал по кафе, задерживаясь на мокрых стёклах, на пустых столиках, на потрескавшемся пластике меню. На секунду её взгляд остановился на его запястье — на серебряной нити, — и Дин увидел, как дрогнули её ресницы. Но она тут же отвела глаза. — Эй, — он коснулся её руки. Кожа была прохладной, как всегда, но под его пальцами она вздрогнула, словно прикосновение обожгло её. — Что происходит?       Она посмотрела на его запястье — туда, где под кожей светилась серебряная нить, её метка, её кровь, ставшая частью его. Он видел, как взгляд её задержался на этой нити, как по лицу пробежала тень — не боли, но чего-то близкого к ней. — Знаешь, иногда мне кажется, что тысяча лет — это достаточный срок, — сказала она тихо. — Что, может быть, пришло время… исчезнуть. Уйти так далеко, чтобы даже ты не нашёл. Перестать быть частью этого мира.       Дин замер. В груди что-то сжалось — не сердце, а что-то глубже, там, где он обычно не чувствовал ничего. Слова повисли в воздухе, и каждое из них было тяжёлым, как камень. — Что ты… — начал он, но она перебила, и голос её был слишком ровным, слишком спокойным для того, что она говорила. — Не в том смысле. — Она покачала головой, но он не поверил. — Я не собираюсь убивать себя, Дин. Я слишком стара для этого. И слишком труслива. — Она горько усмехнулась, и в этой усмешке была вся тяжесть шестнадцати веков. — Я просто хочу исчезнуть. Перестать быть. Для всех. Для тебя. Уйти туда, где меня никто не найдёт, и не возвращаться. — Ты говоришь так, будто собралась… — он не смог закончить. Слово «умереть» застряло в горле, острое, как лезвие, и он не мог заставить себя произнести его вслух, потому что тогда это стало бы реальностью. Потому что даже если она не планировала самоубийства, Дин слышал в её словах именно это: человек, который провёл наедине с собой несколько месяцев после разговора с Сэмом, мог прийти к самым тёмным выводам. — Я собралась отпустить, — она мягко высвободила руку. Её пальцы скользнули по его ладони, оставляя холодный след. — Ты нужен миру, Дин. А я — нет. Ты дал мне почувствовать себя почти человеком. Но если я останусь, я стану твоей слабостью. Ты уже рискуешь больше, чем нужно. Я чувствую это по твоей крови. Если я буду рядом, ты никогда не остановишься. А если меня не будет… ты сможешь жить дальше. Охотиться. Спасать людей. Делать то, что должен. — Это неправда. — Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Правда. — Она посмотрела ему в глаза, и в её взгляде не было ни гнева, ни жалости, только усталая, тысячелетняя правда. — Ты не умеешь быть осторожным, когда речь идёт о тех, кого ты любишь. А я не хочу быть причиной твоей смерти. Лучше я просто… перестану быть. Где-нибудь далеко, где ты не сможешь меня найти.       В кафе стало тихо. Даже дождь за окном, казалось, притих, прислушиваясь. Дин слышал только свой пульс — слишком громкий, слишком быстрый. В голове билась одна мысль, от которой холодело внутри: она не просто уходит. Она хочет исчезнуть. Совсем. И пусть она сказала, что не убьёт себя, — он видел в её глазах ту же глубину отчаяния, что и тогда, в баре после Морока. И кто знает, к чему может привести это отчаяние через месяц одиночества?       Он смотрел на неё и видел то, чего не замечал раньше. За этими словами стояла не просто усталость — стояла тысяча лет одиночества, потерь, смертей, которые она несла на своих плечах. Тысяча лет — это не просто цифра. Это тысячи рассветов, которые она встретила одна. Тысячи лиц, которые состарились и умерли, пока она оставалась прежней. И теперь она говорила о точке. О конце. Не жизни — но присутствия в ней. — Ты бросаешь меня? — наконец выдавил он, и голос прозвучал чужим, хриплым. — Я не бросаю. — Она покачала головой, и в этом движении была усталость, которую он видел только раз — когда она убивала Маркуса, когда выжигала из себя тысячу лет, чтобы освободиться. — Я отпускаю. Если когда-нибудь я действительно исчезну… не ищи. Просто помни, что я была. И что ты сделал меня… почти человеком.       Она поднялась. Движение было плавным, но он заметил, как она на секунду задержалась, опираясь на край стола, словно ноги не держали её. Наклонилась и поцеловала его в щёку — не насмешливо, не дразня, как раньше, а почти невесомо, с какой-то окончательностью. Её губы были холодными, и этот холод остался на его коже, как след от льда.       Дин схватил её за запястье. Кость была тонкой, хрупкой, и под пальцами бился её пульс — редкий, медленный, но ровный. Он держал её, как держат воду в ладонях, зная, что всё равно утечёт. — Не делай этого. — Я уже сделала. — Она мягко высвободилась, и это было хуже всего — не резко, не в гневе, а спокойно, словно она уже переступила черту. — Будь осторожен, Дин Винчестер… и прощай.       Она вышла под дождь. Дверь кафе открылась, впустив холодный ветер и запах мокрого асфальта, и закрылась. Дин смотрел в окно, как её силуэт тает в темноте, как вода подхватывает её, уносит, превращает в туман, который через секунду рассеивается, оставляя только капли на стекле. Капли дрожали и скатывались вниз, сливаясь в неровные дорожки, похожие на слёзы.       Он сидел неподвижно, сжимая пустую чашку. Её слова крутились в голове, и чем дольше он их перебирал, тем отчётливее понимал: она не просто ушла — она прощалась так, словно они больше никогда не увидятся. Не потому, что она будет прятаться, а потому, что её не станет. Где-то там, в одиночестве, с мыслями, которые он не мог контролировать.

«Перестать быть». «Исчезнуть».

      Он не помнил, сколько просидел так. Может быть, минуту. Может быть, час. Кофе давно остыл, и пар больше не поднимался над чашкой. Официантка смотрела на него с тревогой, но он не обращал на неё внимания. Когда наконец поднялся, ноги затекли, и он едва не споткнулся о стул. Бросил на столик несколько купюр, не глядя на сумму, и вышел.       Дождь ударил в лицо — холодный, резкий, как пощёчина. Дин стоял на пустой парковке, подставляя лицо воде, и ждал. Ждал, что она вернётся. Что это была шутка, проверка, очередная игра. Он всматривался в темноту, в лужи, в которых отражались фонари, и надеялся увидеть её силуэт. Но парковка была пуста. Только дождь барабанил по капоту «Импалы», только вода заливала асфальт, только ветер шумел в проводах. — Чокнутая, — прошептал он, но в голосе не было злости. Только страх — липкий, холодный, как та вода, в которой он тонул когда-то.       Он сел в машину, завёл двигатель и поехал в мотель, оставляя за собой следы шин, которые тут же смывал дождь.

***

Мотель «Дорожный привал», комната братьев. Два часа ночи.

      Сэм услышал, как открылась дверь, и притворился спящим. Он не спал уже несколько часов — с тех пор, как Дин ушёл, сказав, что хочет развеяться. Сэм знал этот тон: слишком ровный, слишком спокойный. Так Дин говорил, когда собирался сделать что-то, что Сэму не понравится. Он ждал, когда брат вернётся, и теперь, слыша его шаги — тяжёлые, медленные, совсем не такие, как всегда, — понял: случилось что-то нехорошее. Дин обычно входил шумно, бросал ключи на тумбочку, ворчал на погоду или на холодный кофе. Сейчас он двигался как автомат, каждый шаг которого требовал усилий. Как человек, который разучился чувствовать.       Дин не зажёг свет. Сэм слышал, как он скинул куртку — мокрую, тяжёлую, — как бросил её на стул, как прошёл к своей кровати и тяжело опустился на край. Пружины скрипнули, и этот звук в тишине прозвучал как выстрел. Тишина. Вязкая, густая, как кровь, застывающая на полу.       Сэм лежал на спине, глядя в потолок, где свет уличного фонаря рисовал бледные полосы. Он считал секунды, ожидая, что брат заговорит сам. Но Дин молчал. — Долго же ты, — сказал Сэм, открывая глаза. Он старался, чтобы голос звучал буднично, но внутри уже холодело. — Ага. — Дин не повернулся. Его силуэт на фоне окна был напряжённым, застывшим, как статуя.       Сэм приподнялся на локте. В темноте он видел только спину брата, его плечи, которые были неестественно подняты, словно он держал на них невидимый груз. — Что-то случилось? — Всё нормально.       Сэм знал этот голос. Ровный, спокойный, без эмоций, как у человека, который научился не показывать, что внутри. Он слышал его много раз — после того, как они уходили от отца, после того, как Дин возвращался из Ада, после того, как они теряли друзей. Этот голос означал, что всё настолько не нормально, что даже говорить об этом нет сил. — Ты видел её, — сказал Сэм. Не спросил — утвердил.       Дин промолчал. Но Сэм заметил, как его рука, лежащая на колене, сжалась в кулак, и серебряная нить на запястье — та, что светилась всегда ровным, спокойным светом, — замерцала, забилась в такт пульсу. Тревожно, рвано, словно птица в клетке. Сэм уже научился читать эту нить: когда она светилась ярко, Ребекка была рядом или думала о Дине. Сейчас она пульсировала рвано, тревожно, как сердце загнанного зверя. — Дин. — Сэм сел на кровати, свесив ноги на холодный пол. — Она ушла. — Голос Дина был глухим, словно из-под земли. — Сказала, чтобы я не искал.       Сэм нахмурился. Он знал, что Ребекка для Дина значит больше, чем «вампирша, которая его спасает». Видел, как брат меняется, когда она рядом — как напряжение уходит из плеч, как взгляд становится мягче, как он начинает дышать глубже, словно впервые за долгое время. Но услышать «ушла» — это звучало как приговор. Особенно после того разговора на парковке, когда она просила убить её, если что-то пойдёт не так. — Ты думаешь, она… — Не знаю. — Дин перебил, и в его голосе Сэм услышал то, чего раньше не слышал: не просто боль, а страх. Настоящий, животный страх, какой бывает у человека, который боится не за себя, а за кого-то, кто ему дороже себя. — Она прощалась. По-настоящему. Сказала, чтобы я не искал, если она исчезнет.       Сэм не нашёлся, что ответить. Он видел, как брат сжимает и разжимает кулак, как серебряная нить пульсирует всё быстрее. Он хотел сказать что-то утешительное, но слова застревали в горле. Что тут скажешь? «Она вернётся»? «Это не навсегда»? Дин не поверил бы. Он сам не верил. Он вспомнил её лицо на парковке — бледное, решительное, — и то, с какой твёрдостью она просила его о самом страшном. — Дин… — начал он, но брат перебил: — Не лезь, Сэм. Пожалуйста.       В этом «пожалуйста» было больше боли, чем в любом крике. Дин лёг на кровать, повернувшись лицом к стене, и Сэм понял, что больше брат ничего не скажет. Он выключил ночник и долго слушал, как брат ворочается в темноте. Дин не спал. Сэм слышал его дыхание — неровное, прерывистое. Он ждал. Ждал, когда дождь за окном стихнет, когда начнётся рассвет, когда что-то случится.       Дождь шёл до утра. И Сэм знал: где-то там, в этом дожде, была она. Или её уже не было. И от этой мысли становилось холодно.

***

Несколько локаций, три недели. Декабрь 2010 — январь 2011.

      Три недели слились в череду охот, каждая из которых была опаснее предыдущей. Сэм замечал закономерность, о которой Дин не говорил: он шёл на рожон всё чаще, а когда Сэм пытался его прикрыть, отмахивался. Сначала это были мелочи — лишний шаг вперёд, задержка с отступлением, нежелание ждать подкрепления. Но потом мелочи переросли в откровенное безрассудство. Дин искал смерти так же методично, как раньше искал монстров.       Заброшенная скотобойня в Мичигане. Оборотень, которого они выслеживали три дня, оказался матёрым — старый, хитрый, с жёлтыми глазами, которые светились в темноте. Дин бросился на него первым, даже не дав Сэму зайти с фланга. Тварь полоснула его когтями по плечу, разорвав куртку и плоть до кости. Кровь брызнула на ржавые крюки, свисающие с потолка, на бетонный пол, на лицо Сэма, который едва успел отсечь оборотню голову, пока тот не добрался до горла брата. Когда всё закончилось, Дин сидел, прислонившись к стене, и его рубашка была красной от плеча до пояса. А он улыбался. Улыбка была жуткой — не от радости, а от какого-то извращённого удовлетворения. Словно боль доказывала, что он ещё жив. Сэм зашивал его молча, стиснув зубы, и чувствовал, как внутри закипает гнев.       Лес в Монтане. Три вендиго, которые держали в страхе округу. Сэм предлагал дождаться подкрепления, но Дин ушёл ночью, не сказав ни слова. Когда Сэм нашёл его через восемь часов, брат сидел на пне посреди леса, обливаясь кровью, и смотрел в небо. Вокруг лежали три мёртвых твари с отрубленными головами, но и Дин получил своё: рваная рана на боку, глубокая царапина на лице, сломанные пальцы на правой руке. Он поднял глаза на Сэма, и в них не было ни боли, ни страха — только пустота и странное, пугающее спокойствие. Взгляд человека, которому всё равно.       «Я в порядке», — сказал он, хотя кровь всё ещё текла по его лицу. Капля упала на снег и растеклась алым цветком.       В тот вечер Сэм зашивал ему бок и молчал. А вернувшись в мотель, не выдержал.       Сэм стоял у окна, глядя, как Дин перебирает оружие на кровати. Мачете, ножи, серебряные пули — всё разложено аккуратно, как перед большой охотой. Но никакой большой охоты не было. Была только эта — бесконечная, бессмысленная, в которой Дин искал не победы, а что-то другое. Что-то, что могло бы вернуть её. Сэм смотрел на его руки — они двигались машинально, смазывали лезвия, проверяли заточку, — и понимал, что брат не здесь. Он где-то там, в дожде, в тумане, в прошлом. — Нам нужно поговорить, — сказал Сэм. Слова упали в тишину, как камни в колодец. — Не о чем. — Дин даже не поднял головы. — О том, как ты себя ведёшь последние три недели. — Сэм развернулся к нему. — Скотобойня, лес… Ты лезешь на рожон, игнорируешь предосторожности. Ты не ждёшь меня, не ждёшь прикрытия. Ты ведёшь себя так, будто хочешь, чтобы тебя убили. — Я всегда так делаю. — Дин усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой, без тени юмора. — Нет. — Сэм подошёл ближе, и его голос стал тише, но жёстче. — Раньше ты рисковал, потому что верил, что выкрутишься. Сейчас ты рискуешь, потому что надеешься, что не выкрутишься. Ты надеешься, что она придёт тебя спасать, как раньше. Что твоя кровь позовёт её.       Дин замер. Мачете застыло в его руке, и в свете лампы лезвие блеснуло холодно и хищно. Сэм увидел, как побелели костяшки его пальцев. — Я не знаю, что ты там себе напридумывал, — Сэм повысил голос, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева, которую он сдерживал слишком долго. — Но если ты думаешь, что Ребекка вернётся, когда ты будешь умирать — ты ошибаешься. Она ушла. — С чего ты взял, что я жду её? — Дин резко встал, отбрасывая мачете на кровать. — С чего я взял? — Сэм шагнул к нему, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые лишь полушагом. — Потому что ты смотришь на дождь, как на привидение. Потому что каждую ночь ты выходишь на улицу и стоишь там, надеясь, что она появится. Потому что ты носишь её записку в кармане, как талисман, и трогаешь её каждый раз, когда думаешь, что я не вижу. Потому что ты смотришь на своё запястье и ждёшь, что нить засветится ярче! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?       Дин сжал кулаки. В его глазах горело что-то дикое, отчаянное, и Сэм увидел, как желваки заходили на скулах. — Ты ничего не понимаешь. — А ты мне не даёшь понять! — Сэм сорвался на крик, и голос его эхом отразился от стен. — Ты отмахиваешься, уходишь в себя, рискуешь на охоте так, будто у тебя девять жизней, а когда я пытаюсь поговорить — посылаешь меня куда подальше! Я не могу так, Дин! Я не могу смотреть, как ты убиваешь себя из-за какой-то кровососки, которая даже не приходит тебя спасать! — Не смей её так называть! — взгляд Дина вспыхнул яростью, и он схватил Сэма за ворот куртки с такой силой, что ткань затрещала. — Ты понятия не имеешь, о ком говоришь! Ты не знаешь её! Ты не знаешь, через что она прошла и что она для меня значит! — А как её называть? — Сэм не отступил, хотя сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучала кровь. Он знал, что перегнул, но остановиться уже не мог. — Она бросила тебя, Дин! Она сказала, что уходит, и ушла. А ты носишься по стране, пытаешься умереть, чтобы она пришла и пожалела тебя. Это не любовь, это одержимость! Ты превратился в ходячую мишень, и всё ради вампирши, которая, может быть, уже забыла о тебе! — Она не бросила! — голос Дина сорвался на хрип, и Сэм увидел, как его глаза заблестели — не от слёз, нет, от той ярости, которая граничит с отчаянием. — Она…       Он осёкся. Ярость схлынула так же внезапно, как и накатила, оставив только пустоту. Руки разжались, и Сэм увидел, как лицо брата меняется — гнев уступает место чему-то беззащитному, почти детскому. Дин опустился на кровать, словно ноги перестали его держать, и закрыл лицо ладонями. Плечи его задрожали — не от плача, а от напряжения, которое наконец прорвалось. Сквозь пальцы просочилась одинокая слеза — редкая, скупая, словно он разучился плакать. — Она сказала, что хочет перестать быть, — выдохнул он, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выталкивал их из себя вместе с воздухом. — Она сказала, что пора исчезнуть. Что тысяча лет — это достаточно. Что она уйдёт так далеко, что я не найду. Я подумал… если попаду в беду, если буду на грани… она придёт. И я смогу её остановить. Я смогу показать ей, что она нужна. Что она нужна мне.       Сэм замер. Смысл сказанного доходил до него медленно, как холодная вода, просачивающаяся сквозь одежду. Он-то думал, что вампирша просто сбежала. Что она, как все они, испугалась близости, обязательств, чувств. А она, выходит, прощалась навсегда. Не с ним одним — с целым миром. С жизнью, которую она прожила, и с жизнью, которую могла бы прожить. — Ты думаешь, она могла… — он не закончил. В горле пересохло. — Я не знаю. — Дин поднял голову, и Сэм увидел его глаза — красные, воспалённые, полные такого страха, какого он не видел даже тогда, когда брат стоял на краю Ада. — Не знаю. Но я не могу сидеть и ждать. Понимаешь? Не могу. Каждый день я просыпаюсь и думаю: может, уже случилось. Может, она уже… решилась. И я ничего не сделал, чтобы остановить её. Каждую ночь я смотрю на эту нить — и она светится, Сэм. Значит, она жива. Но что если однажды перестанет?       Сэм смотрел на брата и чувствовал, как гнев уходит, оставляя после себя только тяжесть. Он вспомнил все те разы, когда Дин тащил его на себе — из огня, из Ада, из сделок, которые сам же и заключал. Вспомнил, как брат никогда не просил помощи, как всегда говорил «я в порядке», даже когда истекал кровью. И сейчас этот же человек сидел перед ним сломленный — не раной, не проклятием, а страхом за ту, которую Сэм только что назвал кровосоской. — Почему ты не сказал мне? — тихо спросил он, опускаясь на корточки перед братом. — Потому что ты бы сказал, что я сошёл с ума. — Дин горько усмехнулся. — Что это просто вампирша, что она не стоит… А она стоит, Сэм. Она стоит всего. Ты не знаешь, каково это — чувствовать, что кто-то видит тебя насквозь и не отворачивается. Что кто-то принимает всю твою тьму и не считает тебя чудовищем.       Сэм молчал. Потом медленно, словно переступая через что-то внутри себя, опустился рядом с братом на кровать. Не говоря ни слова, положил руку ему на плечо. Тяжело сжал. Они сидели так в тишине, и снаружи снова начинался дождь — тихий, редкий, словно мир тоже выдохнул. — Ты должен был сказать мне, — повторил он наконец. — Мы найдём её. Вместе. Но для этого ты должен быть жив. И если ты ещё раз уйдёшь один на самоубийственную охоту… — Что? — Дин покосился на него. — Я звоню Бобби. И мы тебя запираем. Серьёзно. — Голос Сэма был твёрдым. — Я не могу тебя терять, Дин. Ты — единственное, что у меня есть. Если ты умрёшь из-за этого, я не прощу ни её, ни тебя.       Дин долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, словно преодолевая сопротивление. Сэм видел, что брат всё ещё далёк от спокойствия, но что-то в его взгляде изменилось. Страх остался, но к нему прибавилась решимость. Или её иллюзия, которой Дин хотел его успокоить. — Я получил информацию, пока ты спал, — сказал Дин. — Наводка на Жнеца Боли. Шахта под Колорадо. Завтра выедем вместе, разберёмся.       Сэм пристально вгляделся в лицо брата — нет ли в глазах того безумного блеска, что пугал его последние недели. Но взгляд был усталым, ясным. Дин смотрел на него прямо, не отводя глаз. — Завтра вместе, — повторил Сэм. — Обещаешь? — Обещаю. — Дин сказал это твёрдо, и Сэм поверил. Он хотел верить. Он так сильно хотел верить, что проигнорировал крошечную заминку перед ответом.       Они погасили свет. Сэм ещё долго лежал без сна, слушая дыхание брата. Когда оно наконец стало ровным, он закрыл глаза. Ему показалось, что дождь за окном стихает. Он ошибался.       Дин не спал. Он лежал с закрытыми глазами, считал удары сердца и ждал, когда Сэм уснёт по-настоящему. В голове крутился план — быстрый, отчаянный, такой, за который Сэм его убьёт, если узнает. Но он не мог иначе. Если Жнец Боли так опасен, как о нём говорят, он не имеет права тащить брата в эту ловушку. И если есть хоть малейший шанс, что Ребекка почувствует его боль и придёт… он должен быть там один. Должен быть на грани — потому что только тогда она слышит.       Потом, когда дыхание Сэма стало глубоким и размеренным, Дин встал. Бесшумно, как учил отец. Оделся, стараясь не скрипеть половицами. Собрал оружие — мачете, ножи, серебряные пули. Бросил взгляд на брата, мирно спящего в тусклом свете уличного фонаря. Лицо Сэма во сне было спокойным, почти детским, и на мгновение Дин заколебался. Ему захотелось разбудить Сэма, взять его с собой, сделать всё по-человечески. Но он не мог. Не мог рисковать обоими.       «Прости, Сэм. Я должен сделать это сам. Если я не вернусь — ты знаешь, что делать. Ты обещал найти её», — подумал он, возможно, последний раз посмотрев на брата.       На тумбочке осталась записка: «Я всё сделаю и вернусь. Не гонись за мной».       Он закрыл за собой дверь с тихим щелчком, и шаги его растворились в шуме дождя.

***

Заброшенная шахта, Колорадо. Ночь.

      Информация пришла через старые охотничьи сети — те, что Дин проверял, когда не мог уснуть. Слухи о существе, которое поселилось в шахтах под Колорадо. Называли его Жнец Боли, Кровавый Мастер, Собиратель. Суть была одна: оно питалось страданием. Выбирало одиноких, заманивало в темноту, пытало неспешно, со знанием дела, растягивая удовольствие на дни, а потом высасывало остатки жизни, когда жертва уже не могла кричать. Никто из тех, кто спускался в шахту, не возвращался. Местные охотники обходили это место стороной уже много лет.       Дин знал, на что идёт. Знал и всё равно поехал.       Дорога заняла пять часов. Он гнал «Импалу» сквозь ночь, и дождь барабанил по крыше, как предупреждение. Каждый удар капель отдавался в висках, и в этом ритме ему слышалось её имя. Где-то в Небраске он остановился заправиться, и руки дрожали, когда он вставлял пистолет в кобуру. Он думал о Сэме, который проснётся через несколько часов и увидит записку. Думал о Ребекке, которая, возможно, уже никогда не узнает. Думал о том, что если всё получится, если он выживет и она придёт — он больше никогда её не отпустит.       Шахта встретила его тишиной. Не той тишиной, которая бывает в пустых домах или в лесу ночью, а той — глухой, ватной, — которая давит на уши, заставляет сердце биться чаще, дыхание — прерываться. Воздух был спёртым, пах сыростью, ржавчиной и чем-то сладковатым — так пахнет разложение, когда оно только начинается. И ещё — старой кровью. Её было много, очень много, и она въелась в камень так глубоко, что её не смыли бы никакие дожди.       Дин шёл с фонариком в одной руке и мачете в другой. Луч света выхватывал из темноты стены, покрытые плесенью, старые рельсы, уходящие вглубь, ржавые вагонетки, перевёрнутые кем-то давным-давно. Каждый шаг отдавался эхом, и эхо это звучало как чужой шёпот. В голове крутилась одна мысль: «Она не придёт. Но если я не вернусь — Сэм её найдёт. Он обещал». Коридор вился, петлял, разветвлялся, и Дин уже начинал думать, что заблудился, когда вышел в центральную камеру.       Здесь было просторно. Стены расходились в стороны, образуя купол, в котором когда-то добывали руду, а теперь царила тьма — абсолютная, живая, дышащая. Дин поднял фонарик, и луч света выхватил из темноты фигуру, которая ждала его в центре.       Это не было человеком. Дин видел много тварей — оборотней, вампиров, вендиго, левиафанов, — но такого не встречал. Существо было похоже на сгусток тьмы, который колыхался, дышал, пульсировал, как живое сердце. Из этой тьмы торчали кости — человеческие рёбра, позвонки, фаланги пальцев, — и они шевелились, перебирая воздух, словно пальцы пианиста перед игрой. Глаза — десятки жёлтых глаз — смотрели со всех сторон, и в каждом из них Дин видел своё отражение: маленькое, искажённое, испуганное. Глаза, которые видели его страх и наслаждались им. — Ты пришёл, — прошептал голос, и в нём не было удивления. Голос шёл отовсюду — из стен, из пола, из потолка, из самой тьмы. — Один. Слабый. Такой вкусный. Я чувствую твою боль. Твою тоску. Твою надежду. Она пахнет особенно… глупо. Ты надеешься, что она придёт. Я вижу её в твоей памяти. Белые волосы. Серебряные глаза. Ты зовёшь её. Даже сейчас.       Дин не стал ждать. Он рванул вперёд, мачете описало дугу, целя в центр сгустка. Но тьма обвила его раньше, чем лезвие коснулось цели. Она была везде — обвила руки, ноги, грудь, сжала, раздавила, швырнула на пол с такой силой, что из лёгких вышибло воздух. Мачете выпал. Фонарик разбился о камни. Свет погас. Осталась только тьма — и боль.       Дин попытался встать, но тьма прижала его к земле, и он услышал, как скрежещут цепи, которыми его прикручивают к стене. Верёвки впились в запястья, в лодыжки, сдавили рёбра — туго, до хруста. Металл был холодным и ржавым, и он чувствовал, как крупицы ржавчины осыпаются на его кожу. Он рванулся, но металл не поддался. — Не торопись, — прошептала тьма, и в её голосе было удовольствие — глубокое, смакующее, предвкушающее. — У нас много времени. Я люблю, когда время есть. Когда можно не спешить. Когда можно… наслаждаться.       Первый удар пришёлся в плечо. Что-то острое — нож, осколок кости, коготь — вошло в мышцу, провернулось, вышло. Дин почувствовал, как лезвие царапнуло кость, и по телу пробежала судорога. Дин закричал, скорее от неожиданности, чем от боли. Но потом удары посыпались чаще — по рёбрам, по ногам, по животу, — и боль перестала быть неожиданной, стала фоновой, постоянной, пульсирующей в такт сердцу. — Ты кричишь, — шептала тьма, и в её голосе слышалось наслаждение. — Твой крик сладкий. Но ты зовёшь не брата. Ты зовёшь её. Я слышу её имя в твоей крови. Ре-бек-ка.       Дин не отвечал. Он уже не мог говорить — губы пересохли, горло сгорело от криков, которые вырывались из него снова и снова. Он висел на цепях, привязанный к стене, и чувствовал, как кровь стекает по груди, по животу, по ногам, собираясь в лужи на полу. В голове — её лицо, когда она целовала его в щёку в том кафе: «Если когда-нибудь исчезну — не ищи».       Он закрыл глаза. Я и не искал. Я просто… — Она не придёт, — сказало существо, и в его голосе прозвучала насмешка. — Я чувствую твою память. Она ушла. Бросила тебя. Ты один. И ты жалок. Она оставила тебя — как оставляла всех.       Новый удар — и мир потемнел.

***

      Он потерял счёт времени. Минуты, часы, дни — всё смешалось в одно мучительное, пульсирующее «сейчас». Существо пытало его не спеша, со знанием дела. Оно знало, где нервы проходят ближе к коже, где боль острее, где длиннее. Оно использовало ножи, цепи, раскалённое железо, осколки костей, которые торчали из его собственного тела. Раскалённое железо шипело, касаясь кожи, и запах горелой плоти наполнял камеру. И всё это — не чтобы убить, а чтобы растянуть удовольствие, чтобы выпить каждую каплю страдания до дна.       Дин научился уходить внутрь себя. Не потому, что боль утихла — она не утихала, она только росла, накапливалась, как вода в запруде. Но он научился находить место, где не было ни цепей, ни ножей, ни глаз, которые смотрели на него со всех сторон. Где была только темнота и тишина. Темнота и тишина — и её лицо.       Там, в этой темноте, была она. Не настоящая — та, что жила в его памяти. Та, что усмехалась, когда он называл её клыкастой. Та, что пила гранатовый сок и морщилась, если было слишком сладко. Та, что смотрела на дождь и говорила: «Он напоминает, что мир всё ещё жив». Он цеплялся за этот образ, как за спасательный круг, потому что других якорей не осталось. Он вспоминал её смех — низкий, грудной. Её пальцы на своей коже. Её голос, когда она говорила «ты пахнешь закатом».       Последнее всплыло в памяти и Дин тут же себя одёрнул. «Я не жду, — подумал он, и в этой мысли была странная, горькая честность. Я надеюсь. Это другое». — Она не придёт, — повторила тьма в сотый раз, и её голос сочился ядом. — Ты надеешься напрасно. Она забыла тебя. Ты умираешь здесь, в темноте, и никто не узнает. — Знаю, — прошептал он, и в голосе не было надежды. — Я и не жду.       Он закрыл глаза и позволил темноте забрать его. На этот раз — почти с облегчением. Почти — потому что где-то на краю сознания всё ещё теплилась серебряная нить, и она пульсировала. Слабо, но упрямо.

***

      Он очнулся от холода. Не от боли — боль стала фоновым шумом, с которым он научился жить, как учатся жить с шумом водопада, который со временем перестаёшь замечать. Холод был другим: не тем, который приносят сквозняки и сырость подземелья, а тем, который приходит с водой, с туманом, с запахом озона. Тем, который он узнал бы из тысячи. Тем, от которого серебряная нить на запястье вспыхнула, как маяк.       Дин открыл глаза.       Она стояла в проходе. Волосы растрёпаны, куртка разорвана, на лице — царапины, которые она даже не заметила, когда бежала сюда. Сквозь прорехи в куртке виднелась бледная кожа, и на ней тоже были ссадины — она пробиралась сквозь какие-то завалы, не разбирая дороги. В глазах горел серебряный свет — не тот ровный, спокойный свет, который он видел раньше, а дикий, яростный, ослепительный, от которого стены покрывались инеем. Вода, сочившаяся из стен, поднималась в воздух, закручивалась вокруг неё, превращалась в копья, в лезвия, в стену, которая движется вперёд, сминая тьму. — Ты, — прошипело существо, и в его голосе впервые прозвучал страх. Настоящий, животный ужас, какого оно не испытывало веками. Оно узнало её. Узнало ту, что уничтожила двенадцать первородных. — Я, — ответила Ребекка, и в этом слове было всё: тысяча лет ненависти, которую она копила, тысяча лет силы, которую она сдерживала, тысяча лет одиночества, которое она прорвала, чтобы быть здесь. И ещё — ярость. Такая чистая, такая обжигающая, что Дин почувствовал её кожей.       Она подняла руку, и вода хлынула вперёд, разрывая тьму на части. Это была не просто вода — это была её воля, её ярость, её боль, превращённые в оружие. Существо завизжало, пытаясь сбежать, но вода была везде — она заполняла каждый угол, каждую трещину, она проникала в него, вымораживая изнутри. Кости, торчащие из тьмы, покрывались инеем и рассыпались. Глаза лопались один за другим, заливая пол желтоватой слизью. Каждый лопнувший глаз сопровождался воплем — высоким, режущим, полным агонии. — Ты трогала его, — голос Ребекки был низким, нечеловеческим, и в нём звенела сталь. — Ты делала ему больно. Ты заставила его кричать.       Она сжала кулак, и существо закричало — в последний раз. Тьма схлопнулась, как лопнувший пузырь, оставляя после себя только лужи талой воды, осколки льда и запах озона, который быстро выветривался. На полу осталась горстка пепла и несколько костяных осколков — всё, что было от Жнеца Боли.       Ребекка развернулась к Дину. Цепи, которыми он был привязан, покрылись инеем и рассыпались с тихим звоном. Верёвки лопнули, словно перерезанные невидимым лезвием. Ножи, торчащие из его тела, выскользнули сами собой, и кровь хлынула сильнее. Она текла быстрее, чем ей хотелось бы, и Ребекка тихо выругалась сквозь зубы. — Нет, — прошептала она, подбегая. — Нет, нет, нет…       Она поймала его, когда он начал падать, и опустилась с ним на колени. Её руки дрожали, когда она прижимала ладони к его ранам, останавливая кровь, заставляя сосуды срастаться, ткани — затягиваться. Это требовало сил, которых у неё почти не осталось после прошедших недель в отрешении, но она не останавливалась. Она отдавала ему всё, что имела, потому что не могла иначе. Она уже теряла его раз — и не собиралась терять снова. — Ты идиот, — её голос сорвался, и Дин услышал в нём то, чего не слышал никогда. Слёзы. — Ты полный идиот. Ты хоть понимаешь, что я чувствовала, когда твоя кровь начала затихать? Я думала, ты умер.       Он открыл глаза. Видел её нечётко, сквозь пелену, но видел. Её лицо, её руки, её слёзы — серебряные, как её кровь, они текли по её щекам, падали на его лицо, на его грудь, и там, где они касались, боль утихала. Каждая слеза была как маленькое исцеление. — Ты плачешь, — он попытался улыбнуться, и это, наверное, выглядело жалко, потому что она заплакала сильнее. — Заткнись, — она прижалась лбом к его лбу, и он чувствовал, как её лоб горит — не холодный, как обычно, а горячий, почти лихорадочный. — Просто заткнись. Не говори ничего. Просто будь живым. — Я думал, ты ушла, — прошептал он, чувствуя, как с каждым её прикосновением тьма отступает, уступая место серебряному свету. — Я ушла, — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, но они всё текли. — Я ушла, чтобы ты перестал рисковать. А ты… — А я рисковал, чтобы ты пришла, — он коснулся её лица сломанными пальцами. Прикосновение вышло неловким, слабым, но она подалась навстречу. — Я боялся, что ты… сделаешь что-то. Что ты… не вернёшься. Никогда.       Она замерла. Посмотрела на него, и в её глазах — серебряных, влажных, с красными прожилками от напряжения — он увидел всё: боль, страх, любовь, которую она тысячу лет прятала. — Я хотела просто исчезнуть, — прошептала она, и голос её дрожал. — Чтобы ты перестал меня искать. Чтобы ты жил счастливо. Даже если без меня, Дин. Я не хочу быть причиной твоей смерти. Я не хочу, чтобы ты умирал за меня. — Я не могу жить, если тебя нет.       Простая правда. Она ударила сильнее, чем любое оружие. Она закрыла глаза. Её руки всё ещё лежали на его груди, заживляя раны, и он чувствовал, как её силы уходят, перетекают в него. Серебряная нить на его запястье засветилась ярче, чем когда-либо, и он понял, что она отдаёт ему последнее. — Если ты ещё раз… — начала она. — Не буду, — перебил он. — Обещаю. — Врёшь, — она открыла глаза, и в них всё ещё стояли слёзы. — Знаю. — Он усмехнулся криво, но живо. — Но для тебя — постараюсь.       Она помогла ему встать. Он висел на ней, тяжёлый, окровавленный, с поломанными пальцами и рваными ранами, которые ещё не затянулись до конца. Она поддерживала его, обнимая за талию, и вела к выходу, медленно, осторожно, не давая упасть. Каждый шаг давался им обоим с трудом — ему от слабости, ей от истощения. — Я вытащу тебя, — сказала она, и в её голосе была уверенность, которой он не слышал в том кафе. — Я всегда тебя вытаскиваю. — Знаю, — прошептал он. — Я на это и рассчитывал.

***

«Импалла», трасса. Ночь.

      Ребекка вела машину. Дин сидел на пассажирском сиденье, откинувшись назад, и терял сознание каждые несколько минут. Она подлечила его настолько, чтобы он не истёк кровью по дороге, но раны были глубокими, а её силы — на пределе. Сама она выглядела не лучше: лицо осунулось, под глазами залегли чёрные тени, руки дрожали на руле. Каждый раз, когда он закрывал глаза, она трясла его за плечо, заставляя открыть. — Не спи, — говорила она, и голос её был хриплым, срывающимся. — Дин, слышишь? Не спи. Ты не умрёшь у меня в машине. Я запрещаю. — Ммм… — он открывал глаза, смотрел на неё мутным взглядом и снова проваливался. — Расскажи мне что-нибудь, — она сжала руль, и костяшки её пальцев побелели. — О чём угодно. Говори. Пока ты говоришь, я знаю, что ты жив. — О чём? — О Сэме. О том, как вы были детьми. О чём угодно.       Он говорил — отрывисто, бессвязно, иногда замолкая на полуслове, — но говорил. О том, как учил Сэма водить, и тот врезался в дерево. О том, как отец учил их стрелять, и Сэм промазал по банке, а Дин попал с закрытыми глазами. О том, как они смотрели на звёзды с крыши мотеля, когда Сэм был маленький, и Дин показывал ему созвездия, которые выучил по книжке из библиотеки.       Она слушала, не перебивая, и вела машину. Её лицо было бледным, бледнее обычного, и на лбу выступила испарина — не от жары, от напряжения. Она чувствовала, как силы покидают её, как темнота сгущается на периферии зрения. Но она не могла сдаться. Не сейчас. Не когда он был рядом. Не когда он только что сказал, что не может жить без неё. — Ты знаешь, — сказал он вдруг тихо, — когда ты сказала, что уходишь, я подумал… что если попаду в беду, ты придёшь. И я смогу тебя остановить. — Я знаю, — она не смотрела на него. — Поэтому я и ушла. — Не уходи больше.       Она промолчала. Только взяла его руку — ту, где светилась серебряная нить, — и сжала. Пальцы её дрожали, но прикосновение было твёрдым. Она поднесла его руку к губам и поцеловала — коротко, почти невесомо. — Не оставляй меня, — сказал он, и в его голосе не было силы — только правда.       Она не ответила. Но её рука стала сжимать его ладонь крепче. И в этом молчании было больше слов, чем в любом обещании.

***

      Телефон Дина зазвонил. На экране высветилось: «Сэм». Ребекка взяла трубку. — Дин?! — голос Сэма был полон паники. Он, наверное, проснулся, увидел записку, обзвонил все больницы в радиусе ста миль, и теперь, когда трубку взяла она, его страх только усилился. — Кто это?! Где он?! — Это Ребекка. Он жив. Я везу его к Бобби. Встречайте. — Что случилось? Где вы? — Сэм задыхался от бега — он уже, наверное, выскочил из мотеля. На заднем плане слышался шум заводимого двигателя.       Она сбросила звонок. Сэм отследит сигнал, ей нужно было только дать ему направление. — Он злится? — спросил Дин, не открывая глаз. — Он твой брат. Конечно, злится. Но он жив — и это главное. — Ты ему расскажешь? — Это ты расскажешь. Когда выздоровеешь. Я прослежу. Он кивнул и снова закрыл глаза. — Не спи, — она тряхнула его. — Не сплю. Я просто… отдыхаю. С тобой можно.       Она сжала его руку и прибавила газу. Дорога уходила в темноту, и Ребекка вела машину, чувствуя, как силы покидают её, но не сдавалась. Она посмотрела на него — на его лицо, на кровь, которая всё ещё сочилась сквозь повязки, на упрямую линию челюсти.       Тысячу лет я ждала, чтобы снова почувствовать себя живой. И вот ты — идиот, который лезет под нож, чтобы меня спасти.       Она не сказала «не оставлю». Она вообще ничего не сказала. Но когда Дин снова начал проваливаться, она положила его руку себе на колено и накрыла своей ладонью — не для того, чтобы лечить, а чтобы он чувствовал: она здесь. И она не уйдёт. — Ребекка, — прошептал он, не открывая глаз. — Я здесь. — Ты останешься?       Она помолчала. Потом тихо, почти неслышно, ответила: — Останусь, Дин. Я останусь.       И он уснул — впервые за долгое время не отключаясь от боли, а просто засыпая, потому что рядом был кто-то, кто не даст ему умереть. Кто-то, кто любил его так сильно, что вернулся с края.