Часть 8: Прежде чем исчезнуть

      Дом Бобби Сингера, Су-Фолс, Южная Дакота. Несколько дней спустя...

      Солнце стояло высоко, заливая гостиную дома Бобби золотистым светом, который пробивался сквозь немытые окна и ложился на пыльный ковёр длинными полосами. В воздухе плавали пылинки, потревоженные сквозняком из приоткрытой двери, и танцевали в солнечном луче, словно живые существа, не знающие забот. Дин лежал на диване, подложив под голову свёрнутую куртку, и смотрел, как эти пылинки кружатся. Ему было скучно, и это было прекрасно. Скука означала, что никто не умирает, не истекает кровью и не пытается убить его семью. Последние два дня он только и делал, что спал, ел бульон, который варил Сэм, и снова спал. Рана на боку затянулась, сломанные пальцы уже не болели, и единственным напоминанием о шахте осталась тупая пульсация в висках, когда он слишком резко вставал.       Ребекка сидела в кресле напротив, укутанная в старый плед Бобби. Она выглядела лучше, чем два дня назад, но всё ещё была бледной, и под глазами залегли тени, которые, казалось, не собирались уходить. Сэм смог достать для неё несколько пакетов донорской крови через знакомого фельдшера в Су-Фолс — их хватило, чтобы она начала восстанавливаться, но она всё ещё отказывалась брать больше минимума. Дин знал почему: она не хотела быть обузой и не хотела, чтобы кто-то рисковал ради неё. Сейчас она читала книгу, которую взяла с полки Бобби — какой-то старый охотничий дневник, — но Дин видел, что её взгляд то и дело отрывается от страниц и скользит по комнате. Она оценивала обстановку, и в её глазах мелькало то самое выражение, которое он научился узнавать за эти годы: смесь лёгкого ужаса и прагматичного расчёта. Так смотрят на поле боя перед началом сражения. — Что? — спросил он, перехватив её взгляд. — Ничего, — она вернулась к книге. — Просто думаю. — О чём? — О том, что в этом доме, кажется, не убирались с момента постройки. С кухни донёсся возмущённый голос Бобби: — Я всё слышу! И убирался я! В прошлом году! Или в позапрошлом… Не помню.       Ребекка закрыла книгу и отложила её на подлокотник. Плед соскользнул с её плеч, когда она поднялась — медленно, всё ещё осторожно, но уже уверенно. Дин приподнялся на локте, наблюдая за ней с тем же выражением, с каким смотрят на кошку, которая только что заметила мышь. Он знал этот взгляд. Она что-то задумала. — Бобби, — сказала она, проходя на кухню, — когда вы в последний раз мыли пол?       Бобби сидел за столом, прихлёбывая кофе из любимой кружки с надписью «Лучший охотник» (надпись почти стёрлась). Он поднял голову и посмотрел на Ребекку так, словно она спросила его о смысле жизни. — Мыл пол? — переспросил он. — А зачем его мыть? По нему ходят. Он грязный. Это нормально. — На нём уже выросла собственная экосистема, — Ребекка указала на угол, где скопилась пыль вперемешку с машинным маслом. — Я приведу дом в порядок. С вашего разрешения.       Бобби переглянулся с Сэмом, который стоял у плиты и помешивал суп. Сэм пожал плечами, явно не собираясь вмешиваться. — Моего разрешения? — Бобби поднял бровь. — Валяй, если хочешь. Только не трогай мои книги и оружие. Всё остальное можешь хоть выбросить. — Я ничего не выброшу, — Ребекка уже закатывала рукава свитера. — Просто наведу порядок. Этому дому нужна женская рука. — Женская рука, — проворчал Бобби, возвращаясь к кофе. — У меня тут полвека не было женской руки. И ничего, жил как-то. — Именно это меня и пугает, — ответила она, уже направляясь к шкафу с чистящими средствами.       Дин, который всё это время наблюдал за происходящим с дивана, не смог сдержать улыбку. Он видел, как Ребекка достала ведро, тряпку и с самым решительным видом принялась за уборку. Её движения были точными и экономными — сказывались столетия практики, — и вскоре кухня наполнилась запахом лимонного моющего средства, который вытеснил привычный аромат табака и пыли. — Ты только посмотри на неё, — сказал Сэм, подходя к Дину с кружкой чая. — Она даже не может спокойно восстанавливаться. Ей нужно что-то делать. — Это её способ справляться, — ответил Дин, принимая кружку. — Когда она чувствует себя бесполезной, она начинает убираться. Или готовить. Или чинить что-нибудь. Я заметил. — Ты заметил? — Сэм удивлённо поднял бровь. — Ты, который вечно не замечаешь, что у тебя рубашка наизнанку? — Я замечаю важные вещи.       Сэм фыркнул и вернулся к плите.       Ребекка тем временем уже перешла к гостиной, где с методичностью армейского генерала смахивала пыль с книжных полок, старательно обходя книги, как и обещала. Бобби сидел в кресле, делая вид, что читает, но Дин заметил, что его глаза следят за каждым её движением. Не с враждебностью — скорее с любопытством, к которому примешивалось неохотное уважение. — Ты всегда такая? — спросил Бобби, когда она принялась оттирать пятно на обеденном столе, которое, судя по всему, появилось там ещё при прежних хозяевах. — Какая «такая»? — Неугомонная. Два дня назад ты едва дышала, а теперь драишь мой дом так, будто от этого зависит твоя жизнь.       Ребекка остановилась и выпрямилась, откидывая упавшую на лицо прядь волос. В её глазах мелькнула тень улыбки. — Я не умею сидеть без дела, Бобби. Когда я не занята, я начинаю думать. А когда я начинаю думать, я вспоминаю. Лучше уж пусть будет чисто.       Бобби хмыкнул и, кажется, остался доволен ответом.       Когда Ребекка добралась до кухни и открыла холодильник, она замерла. Из морозилки тянуло холодом, но компрессор гудел с явным надрывом, а на задней стенке нарос толстый слой льда. — Этот холодильник, — сказала она, обернувшись к Бобби, — работает на чистом упрямстве. Когда вы в последний раз его размораживали? — А его нужно размораживать?       Ребекка вздохнула. Это был вздох человека, который смирился с неизбежным. — Я им займусь.       Она положила ладонь на заднюю стенку холодильника. Её пальцы слегка засветились, и лёд начал таять — быстро, но контролируемо, стекая в подставленное ведро. Бобби смотрел на это с таким выражением, будто наблюдал за чудом. Сэм, который уже привык к её способностям, только покачал головой и продолжил помешивать суп.       Через час холодильник работал тихо и ровно, полы сияли, а на кухонном столе стояла ваза с веточками лаванды, которые Ребекка нашла где-то в саду. Их запах смешивался с лимонным ароматом, создавая ощущение, что дом наконец-то проснулся от долгой спячки. Он стал выглядеть иначе — не просто убежищем охотника, а местом, где можно жить, а не только выживать.       Дин, который к тому времени уже смог сесть за стол, оглядел кухню и присвистнул. — Если бы я знал, что ты умеешь такое, я бы тебя раньше сюда привёз. — Ты меня сюда не привозил, — напомнила Ребекка, вытирая руки полотенцем. — Я тебя сюда привезла. Умирающего. — Детали.

***

      Вечер опустился на дом мягко, окрашивая небо в оттенки лаванды и золота. Сэм разжёг камин в гостиной, и теперь оттуда тянуло теплом и запахом горящих дров. Пламя плясало на поленьях, отбрасывая на стены длинные, колышущиеся тени. Ребекка, закончив с уборкой, переключилась на другое занятие — она готовила.       Дин сидел за столом, наблюдая, как она колдует над плитой. В её руках были кастрюли, сковородки, банки с травами, которые она нашла в шкафу Бобби и критически осмотрела («Орегано выдохлось лет пять назад, но сойдёт»). Она двигалась по кухне с той же грацией, с какой двигалась всегда — плавно, точно, словно танцевала невидимый танец. Но теперь в её движениях было что-то ещё. Что-то почти домашнее. Что-то, от чего у Дина щемило в груди — потому что он впервые видел её такой. Не воином, не беглянкой, не умирающей — а просто женщиной на кухне, которая готовит ужин. Не для себя — для своих. — Что ты готовишь? — спросил Сэм, входя с охапкой дров для камина. — Рагу по-тоскански, — ответила она, помешивая что-то в большой кастрюле. — Я научилась этому рецепту в начале девятнадцатого века. Тогда я работала поваром в Риме. — Ты была поваром в Риме? — Сэм поставил дрова у камина и подошёл ближе. — Ты рассказывала, но я думал, это была шутка. — Я не шучу о еде.       Запах, который распространялся по кухне, был божественным. Томаты, базилик, чеснок, тимьян — всё это смешивалось в аромат, который заставлял желудок Дина громко урчать. Он втянул воздух и прикрыл глаза — на секунду ему показалось, что он не в Су-Фолс, а где-то в маленькой траттории, затерянной среди тосканских холмов.       Бобби пришёл на запах. Он возник в дверях кухни с таким видом, будто не верил собственному носу. — Это что такое? — Ужин, — сказала Ребекка, не оборачиваясь. — Почти готов. — Ужин так не пахнет. Ужин пахнет консервами и беконом. Это пахнет… — он замолчал, пытаясь подобрать слово. — Рестораном. Итальянским рестораном. Хорошим итальянским рестораном. — Я много для кого готовила. Однажды пекла выпечку для Наполеона, — сказала Ребекка с лёгкой усмешкой. — Он сказал, что булочки слишком сладкие. Я ответила, что он слишком придирчив. Меня чуть не арестовали. — Ты дерзила Наполеону, — Дин расхохотался. — Только ты могла впечатлить своей смелостью самого императора. Так и вижу его лицо!       Сэм тоже не сдержал усмешки. Ребекка лишь недовольно фыркнула с лёгкой обидой: — Я не виновата, что меня не предупредили, что он не любит сладкое. — Ну-ну, не обижайся, — Дин ловко притянул Ребекку к себе, обхватив за талию и усадив к себе на колени. — Ты у меня лучшая, — он поцеловал её глубоко, страстно, по-хозяйски.       Внезапно он получил хороший такой подзатыльник. — Эй! — взвизгнул Дин, хватаясь за затылок. — За что?! — За то, что забываешь: правила устанавливаю я, особенно на кухне, — Ребекка выскользнула из его объятий, но в её глазах плясали серебряные искры, а уголки губ предательски дрожали. — Ладно-ладно, — Дин поднял руки в примирительном жесте, но продолжал ухмыляться. — Ты главная. На кухне. И в бою. И вообще везде. Я просто напоминаю, что я тоже кое-что умею. — Умеешь, — согласилась она, возвращаясь к плите, но бросила на него короткий взгляд через плечо. — Особенно красиво ворчать.       Бобби, наблюдавший за этой сценой с порога, переглянулся с Сэмом и хмыкнул: — Сразу видно — семейная жизнь. Я так понимаю, ужин ещё не скоро? — Уже скоро, — Ребекка взяла половник и с самым невозмутимым видом вернулась к кастрюле. — Если кое-кто не будет меня отвлекать. — Кое-кто будет сидеть смирно, — пообещал Дин, потирая затылок, но всё ещё улыбаясь.       Через несколько минут рагу было разложено по тарелкам для Дина, Сэма и Бобби. Сама Ребекка села за стол со стаканом гранатового сока и пакетом донорской крови — Сэм позаботился об этом заранее, не спрашивая, просто поставив перед ней, когда она закончила готовить. Она благодарно кивнула ему и принялась за свою еду, пока остальные наслаждались рагу.       Бобби попробовал первым. Он поднёс ложку ко рту, прожевал, и его лицо медленно изменилось — суровые морщины разгладились, брови поползли вверх. — Чёрт возьми, — сказал он. — Это лучшее, что я ел за последние десять лет. Может, за всю жизнь. — Спасибо, — Ребекка чуть улыбнулась. — Я старалась. — Ты где научилась так готовить? — спросил Сэм, который уже доедал свою порцию. — Это правда было в Риме? — Да. Я работала поваром в одном из патрицианских домов. Готовила для кардиналов, епископов, однажды — для самого Папы. — Она помолчала, и в её глазах мелькнула тень далёких воспоминаний. — Это была хорошая работа. Мне нравилось, что еда делает людей счастливыми. Это было… просто. Без крови, без смерти, без охоты. Просто томаты, базилик и хорошее оливковое масло. — И пересоленный суп, — добавил Дин, напоминая об истории, которую она рассказала им когда-то, и Ребекка бросила на него взгляд, в котором смешались укор и смех. — Я больше никогда не пересаливала суп. Это был урок на всю жизнь.       Они ели и разговаривали. Сэм расспрашивал о римской кухне, Бобби — об истории блюда, Дин просто слушал, наслаждаясь моментом. В камине потрескивали дрова, за окном темнело, и дом наполнился теплом, которое шло не только от огня. Оно шло от них самих — от этого странного, невозможного сочетания охотников и вампирши, которые смеялись за одним столом.       В какой-то момент Ребекка замерла. Её рука, тянувшаяся к стакану с соком, остановилась на полпути, а взгляд устремился к окну. Дин заметил это мгновенно — он всегда замечал, когда она напрягалась. — Что такое? — спросил он, поворачивая голову.       За окном, в сгущающихся сумерках, ничего не было. Только деревья, только кусок серого неба, только тени, которые отбрасывали ветви. Но Ребекка смотрела пристально, и её глаза — обычно серебряные, светящиеся — стали холодными, оценивающими. Она чувствовала это кожей: чужой взгляд, скользнувший по стёклам, как касание невидимого пальца. Не враждебный — изучающий. Кто-то или что-то знало, что они здесь. — Ничего, — сказала она через секунду, опуская руку. — Просто показалось.       Но Дин видел, что она не была уверена. Её плечи оставались напряжёнными, а пальцы сжались на краю стола. Сэм и Бобби переглянулись, но ничего не сказали. Ужин продолжился, но лёгкость, наполнявшая кухню всего минуту назад, немного померкла. Ребекка больше не смотрела в окно, но Дин заметил, что её взгляд то и дело скользил туда, словно она ждала, что тени за стеклом оживут.       Она и сама не знала, что именно видела — или чувствовала. Но где-то глубоко внутри, там, где пульсировала серебряная нить, поселилось смутное, тревожное ощущение. Ощущение того, что мир за пределами этого дома не собирался оставлять их в покое. И что время, отведённое на эту передышку, подходило к концу.

***

      Ночь опустилась на дом, как тяжёлое одеяло. Бобби и Сэм давно ушли спать — Бобби в свою спальню наверху, Сэм в гостевую комнату, которую он делил с братом, когда тот не лежал на диване. Дин уснул в гостиной, укрытый пледом, и его дыхание было ровным и спокойным. Ребекка сидела у камина, глядя на догорающие угли.       Она не могла уснуть. Это было не физическое — её тело восстановилось достаточно, чтобы не требовать отдыха. Это было что-то другое. Тревога, которая пульсировала под кожей вместе с серебряной нитью. То видение за окном — тень, которая мелькнула и исчезла, — не давало ей покоя. Она знала, что это не усталость и не игра воображения. Она слишком долго жила, чтобы не отличать игру света от присутствия.       Она поднялась с кресла, стараясь не шуметь. Проходя мимо дивана, где спал Дин, она остановилась. Он лежал на спине, и плед сполз с плеча. Она поправила его — медленно, осторожно, чтобы не разбудить. Наклонилась ближе и на мгновение замерла, вдыхая его запах. Закат. Виски. Кожа. Дом. Она улыбнулась, провела кончиками пальцев по его волосам — легко, как дуновение, — и выпрямилась.       Она прошла на кухню, налила стакан воды, но пить не стала. Её взгляд упал на дверь, ведущую в подвал.       Она не знала, что именно тянуло её туда. Может быть, воспоминание о том, что в подвале Бобби хранился архив старых книг и артефактов, который она видела мельком, когда Дин рылся там в поисках информации. Может быть, просто желание отвлечься, найти что-то, что займёт мысли. А может быть — она поняла это позже, — что-то звало её. Тихий, настойчивый шёпот, который звучал не в ушах, а где-то в глубине сознания, как эхо давно забытого голоса.       Подвал встретил её запахом старой бумаги, пыли и машинного масла. Она зажгла лампу, и жёлтый свет разлился по полкам, заставленным коробками, инструментами и книгами. В углу стоял тот самый железный сундук, который Дин открывал в прошлом году. Она подошла к нему, провела пальцами по холодному металлу. Крышка поддалась с лёгким скрипом.       Внутри лежали стопки документов, которые она уже видела. Но её внимание привлекло нечто другое — книга, завёрнутая в старую ткань, лежащая на самом дне, почти незаметная под грудой бумаг. Она вытащила её и замерла.       Кожаный переплёт был потрескавшимся, страницы — жёлтыми от времени, но название, вытесненное на обложке, она узнала мгновенно. «Хроника времён». Книга, которую она считала утерянной навсегда — подарок её наставницы, древней провидицы, чьё имя стёрлось из людской памяти задолго до того, как Ребекка стала вампиром. Та сказала когда-то: «Однажды страницы заполнятся. Но не для тебя — для неё». И Ребекка не понимала, кто эта «она», пока не заглянула внутрь. Она не видела эту книгу больше тысячи лет — должно быть, Руфус приобрёл её на каком-то аукционе в Европе и не понял ценности, сунув в сундук вместе с остальными артефактами. Последний раз она держала её в руках задолго до Трансильвании, до Томаса, до всего. Тогда книга была пуста — просто артефакт, который она хранила как память. Но теперь…       Она открыла книгу, и её дыхание перехватило. Страницы больше не были пустыми. Они были заполнены текстом — мелким, убористым почерком, который казался одновременно и древним, и свежим. Иллюстрации — тщательно прорисованные, почти живые — изображали то, чего она не могла знать. То, что ещё не случилось.       Она опустилась на старый ящик, служивший табуретом, и начала читать. Свет лампы падал на страницы, и образы оживали перед её глазами.       Первое видение обрушилось на неё, как волна. Она увидела себя — но не такой, какой была сейчас. На странице была изображена женщина с серебряными глазами, стоящая напротив мужчины в потрёпанном плаще. Вокруг них клубился туман, а за спиной мужчины смутно угадывались очертания огромных крыльев — не белых, не чёрных, а словно сотканных из теней и света одновременно. Его глаза были синими — неестественно, пронзительно синими, как небо перед грозой, — и в них горела сила, которую Ребекка не могла опознать. Это был не человек. И не вампир. Что-то другое. Что-то древнее, как само мироздание. Что-то, что когда-то было создано для любви, но забыло об этом.       На полях было написано: «В час, когда падший брат восстанет против себя самого, Белая Ворона встретит Крылатого. И даст ему то, чего он не сможет взять сам, — прощение».       Ребекка вгляделась в лицо незнакомца. Она не знала его. Но книга говорила, что однажды они встретятся — и эта встреча изменит многое. Она коснулась пальцами страницы, и иллюстрация на мгновение ожила: мужчина поднял глаза, и в них мелькнула такая знакомая ей боль — боль существа, которое потеряло всё и не знает, как жить дальше. Она знала эту боль. Она носила её в себе тысячу лет. — Кто ты? — прошептала она, но книга не ответила.       Она перевернула страницу.       Второе видение было ещё более странным. Она увидела себя рядом с женщиной, которую никогда не встречала. У женщины были светлые волосы и мягкие черты лица — лицо человека, который много страдал, но не сломался. Они стояли вдвоём на фоне горящего дома, и в глазах незнакомки отражалось пламя. Между ними на земле лежала тень — мужская фигура, и Ребекка не могла разглядеть, кто это, но что-то в очертаниях было до боли знакомым. Тень напоминала Дина — и одновременно кого-то другого, кого-то, кого Ребекка никогда не видела, но чья кровь текла в его жилах.       Подпись гласила: «Мать, вернувшаяся из-за края, встретит ту, что стоит на краю. И одна подарит другой надежду, когда надежды не останется». — Мать, — прошептала Ребекка, и внезапно кусочки пазла начали складываться. Мать. Чья-то мать. И эта женщина была связана с Дином — Ребекка чувствовала это, хотя не могла объяснить. Она провела пальцами по иллюстрации, и на мгновение ей показалось, что женщина улыбнулась ей. Улыбка была печальной, но тёплой.       Третье видение заставило её сердце замереть.       Она увидела себя и Дина. Они стояли на каком-то пустыре, под серым небом, и он смотрел на неё — но это был не Дин. Его глаза светились. Не серебром, как у неё. Не зелёным, как обычно. Они были голубыми — ослепительно, неестественно голубыми, и в них не было ничего человеческого. Та же синева, что она видела у мужчины в плаще, но ярче, сильнее, опаснее. Это был кто-то другой в его теле. Кто-то, кто носил лицо Дина, но не был им. Кто-то, кто смотрел на неё с высокомерием существа, никогда не знавшего сомнений.       Подпись под иллюстрацией была короткой: «Когда архангел наденет лицо Охотника, Белая Ворона увидит истину за плотью. Она узнает его. И он узнает её. И это знание станет ключом».       Ребекка долго смотрела на эту картинку. Архангел. В теле Дина. Это было невозможно, немыслимо — и всё же книга утверждала, что это случится. Она коснулась лица Дина на иллюстрации, и на мгновение ей показалось, что его губы дрогнули. Но глаза остались чужими. — Я узнаю тебя, — прошептала она. — Кем бы ты ни был. Я узнаю.       Она перевернула ещё несколько страниц. Там были другие видения — Сэм, падающий в Клетку; Дин с Меткой Каина на руке, смотрящий на неё с отчаянием; ангелы, падающие с небес; тьма, накрывающая мир. Она видела войны, смерти, потери. Видела моменты, когда Дин был на грани, и ей приходилось сдерживать себя, чтобы не броситься к нему сквозь пространство и время. Но каждая страница подтверждала одно: она не должна вмешиваться. Пока не наступит момент.       И наконец, она дошла до последней страницы — той, что была заполнена не до конца.       Здесь иллюстрация была размытой, словно художник ещё не закончил работу. Она увидела себя и Дина — но не в битве, не в отчаянии. Они стояли вдвоём на фоне заката — того самого заката, цвета которого она помнила тысячу лет. Его голова лежала на её плече, и в его глазах больше не было боли. Только покой. На их запястьях пульсировали серебряные нити — яркие, ровные, как два сердца, бьющихся в унисон. Его кожа была бледнее обычного, и в глазах мерцал слабый серебряный отсвет — словно частица её силы перешла к нему, но не поглотила его целиком.       Текст на полях был написан дрожащей рукой, словно автор сам не был уверен в том, что пишет:       «И когда все битвы закончатся, и последний враг падёт, и Охотник отдаст миру всё, что имел, — она придёт. Не для того, чтобы сражаться. Для того, чтобы спасти. Она заберёт его с собой, и он уйдёт за край, и никто не узнает, что с ним стало. Только Белая Ворона и тот, кого она заберёт с собой. Конец одной истории. Начало другой».       Ребекка долго смотрела на эти слова. Её руки дрожали. Смысл написанного доходил до неё медленно, как свет далёкой звезды. Книга не говорила прямо, как именно она спасёт его и что будет означать этот уход «за край». Но образ был ясен: однажды, в самом конце, когда он пройдёт через всё, что ему суждено, она вернётся за ним. И подарит ему то, чего у него никогда не было, — покой. А какой ценой и каким способом — этого книга не открывала.       Она закрыла книгу. Слёзы текли по её щекам — серебряные, как её кровь, — но она не вытирала их. Это были не слёзы горя. Это были слёзы надежды. Той самой надежды, которую она боялась признать, но которая теперь была записана чёрным по белому на страницах древней книги.       «Значит, всё это не зря, — подумала она. — Все эти годы одиночества, все эти потери, вся эта боль. Они ведут к чему-то».       Теперь она будет ждать. Будет следить издалека, не вмешиваясь, пока не наступит тот самый момент. Будет молиться всем богам, которых знала, чтобы он прошёл через всё, что ему суждено, и остался жив. А когда придёт время — она вернётся. И заберёт его с собой.       «Я буду ждать, — мысленно пообещала она ему, глядя на звёзды за окном. — Я буду ждать столько, сколько понадобится. Ты пройдёшь через ад, но в конце тебя буду ждать я. И мы уйдём вместе. В закат».       Она не знала, когда это случится. Книга не называла дат. Но она знала: однажды, когда все битвы закончатся, когда последний враг падёт, когда Дин отдаст миру всё, что имел, — она придёт. И спасёт его. И никто, кроме них двоих, не узнает, что случилось потом.       За окном начинался дождь — тихий, редкий, словно мир тоже плакал. Но Ребекка улыбалась. Впервые за долгое время она знала, ради чего живёт. И это знание было дороже любой крови.

***

      На следующий день Ребекка проснулась рано — если можно было назвать это сном. Она провела несколько часов в полудрёме, но сознание оставалось настороже, словно ждало сигнала к действию. Она вышла на кухню первой, ещё до того, как Бобби спустился за своим утренним кофе, и села за стол с блокнотом и ручкой. Ей нужно было многое успеть, прежде чем она уйдёт.       Первым делом она попросила у Бобби разрешения воспользоваться его компьютером. Тот, ворча что-то про «современные технологии» и «вампирш, которые пользуются интернетом», разрешил. Она села за старый монитор, щурясь от мерцающего экрана, и принялась за работу.       Она писала медленно, тщательно выводя каждую букву. Почерк у неё был старомодным, с завитушками, но разборчивым. За несколько часов она составила несколько списков.       Первый список — контакты. Телефонные номера людей, которые могли пригодиться Винчестерам. Охотник-одиночка из Аризоны, который специализировался на демонах и был обязан Ребекке жизнью. Торговец артефактами из Нового Орлеана, у которого можно было достать редкие ингредиенты для заклинаний. Старый друг из Ватикана — тот самый, что когда-то с улыбкой ел её пересоленный суп и с тех пор считал её кем-то вроде святой. Номер телефона самой Ребекки — старый кнопочный мобильник, который она купила несколько лет назад и который всегда держала при себе, но редко включала.       Второй список — инструкции. Что делать, если Дин снова окажется на грани смерти. Как использовать пузырёк с её кровью, который она оставит. Как активировать серебряный кулон, реагирующий на оборотней. Где находится её убежище в Аризоне — старая охотничья хижина, спрятанная в горах, с запасами оружия, книг и консервов.       Третий лист был не со списком, а с личным письмом Дину. Она написала его последним, когда все уже проснулись и дом наполнился звуками.       Она сидела за столом, глядя на листок бумаги, и слова давались ей с трудом. Она хотела объяснить ему всё — и не могла. Она не могла рассказать о книге, не могла показать ему будущее, потому что это изменило бы его выбор, а его выбор должен был остаться его собственным. Она могла только попросить его верить ей. Верить, что она уходит не потому, что не любит. Верить, что она вернётся, когда придёт время.       Она написала письмо — медленно, выводя каждую букву. Слова давались с трудом, она перечёркивала и переписывала, пока не остался только самый важный смысл. Закончив, сложила листок и убрала в кожаный мешочек.       Туда же она положила всё остальное: пузырёк с кровью — крошечный стеклянный флакон с плотной пробкой, внутри которого мерцала серебристая жидкость. Серебряный кулон на цепочке — простой, но изящный, с крошечным сапфиром в центре, который начинал нагреваться в присутствии оборотней. Ключ от хижины — старый, ржавый, на верёвочке. Пачки наличных денег — она не стала объяснять их происхождение, просто перетянула резинкой и положила в мешочек.       Затем она вернулась к текущим делам. Она починила старый радиоприёмник Бобби — тот самый, который он безуспешно пытался починить уже несколько лет. Она просто провела по нему рукой, чувствуя структуру металла и проводков, и через несколько минут он ожил, зашипев статическим электричеством, а потом выдал чистый звук — кантри-станция из Вайоминга. Бобби, увидев это, долго молчал, а потом хмыкнул и сказал: «Может, ты и холодильник мой заколдовала?» — «Нет, — ответила она, — холодильник я просто починила. Без магии».       Она проверила запасы еды в доме, дозаказала продукты с доставкой — на удивление, в этой глуши работала доставка, — и оставила холодильник заполненным. Она перестелила постель Дина, потому что заметила, что простыни были старыми и колючими. Мелочи, но именно из мелочей состоит забота.       Ближе к вечеру, когда Дин отдыхал после обеда, она отозвала Бобби в сторону. Он стоял на заднем крыльце, куря свою неизменную трубку, когда она вышла к нему. Закатное солнце окрашивало его лицо в тёплые тона, но глаза оставались серьёзными — он словно ждал этого разговора. — Я ухожу, — сказала она без предисловий.       Бобби выпустил клуб дыма и посмотрел на неё долгим взглядом. Он не был удивлён — скорее, ждал этого. — Знаю, — сказал он. — Ты с самого начала собиралась уйти, как только встанешь на ноги. — Я не хочу уходить. Я должна. — Я не спрашиваю почему. Это не моё дело. — Спасибо.       Бобби помолчал, глядя на закат. Потом повернулся к ней и сказал: — Если передумаешь — место за столом всегда найдётся. И не только за столом. Ты, конечно, вампирша и всё такое, но… — он запнулся, подбирая слова. — Ты хорошая. Для вампирши. Чёрт, да что там — ты просто хорошая. И точка.       Ребекка улыбнулась. Это была одна из самых тёплых улыбок, которые она позволяла себе за последние столетия. — Спасибо, Бобби. Это много значит. — Только не зазнавайся, — буркнул он и вернулся к трубке.

***

      Закат в тот вечер был особенным. Солнце садилось медленно, окрашивая небо во все оттенки оранжевого, розового и фиолетового, словно художник смешивал краски на гигантском холсте. Дин сидел на заднем крыльце, глядя, как тени становятся длиннее, и ждал. Он знал, что она придёт. Серебряная нить на его запястье пульсировала тревожно, но в то же время спокойно — так, как бьётся сердце перед важным разговором.       Она вышла из дома бесшумно, как всегда, и опустилась рядом с ним на деревянные ступеньки. Несколько мгновений они сидели молча, глядя на закат. В воздухе пахло приближающейся осенью — сухими листьями, прохладой, дымом из трубы. Где-то далеко, за полями, лаяла собака — одинокий звук, который только подчёркивал тишину между ними. — Красиво, — сказала Ребекка, кивая на небо. — Ага. — Ты знаешь, почему я люблю закаты? — Ты говорила. Они напоминают тебе о цикле жизни. — Верно, — она улыбнулась. — О конце и о начале. Каждый закат — это конец дня. Но он же обещает, что завтра будет новый.       Дин повернулся к ней. В его глазах — зелёных, усталых — было предчувствие. Он уже знал, что она скажет. — Ты уходишь, — сказал он. Это был не вопрос. — Да. — Почему?       Она вздохнула. В её груди что-то сжалось — древняя боль, которая никогда не уходила до конца. — Я не могу объяснить, Дин. Не сейчас. Но я должна исчезнуть. На несколько лет. — Опять? — в его голосе прозвучала горечь, от которой у неё защемило сердце. — Ты обещала, что не уйдёшь. — Я не ухожу навсегда. Я просто… не могу быть рядом прямо сейчас. Есть вещи, которые должны произойти без меня. Если я вмешаюсь, всё станет хуже. Я видела это. — Что ты видела? — он повернулся к ней, и в его глазах была та самая настойчивость, которую она так хорошо знала. — Будущее. Твоё будущее. Мира. — Она помолчала, подбирая слова. — Если я останусь, ты можешь не выжить. Сэм может не выжить. Я не могу так рисковать.       Дин хотел спросить — как, откуда, почему, — но что-то в её лице остановило его. Он видел, что она говорит правду, и что эта правда причиняет ей боль. — На сколько? — спросил он вместо этого. — Не знаю. Может, на три года. Может, на пять. Пока не наступит момент, когда я смогу вернуться и не навредить. Я оставлю тебе кое-что. — Она протянула ему кожаный мешочек. — Здесь то, что может пригодиться. Телефоны людей, которые тебе помогут, если что. Мои контакты. И мой номер — я буду на связи. Если позвонишь, я отвечу. Но я не смогу быть рядом лично. Пока не придёт время.       Дин взял мешочек, но не открыл. Он смотрел на неё, и в его глазах боролись злость и страх, любовь и отчаяние. — Ты обещала, — повторил он. — Я знаю. — Она взяла его за руку, и её пальцы были холодными, но дрожали. — И я всё ещё обещаю. Я вернусь, Дин. Но для этого ты должен жить. Пройти через всё, что тебе предстоит. И когда наступит момент — я приду. Я всегда прихожу. — Кроме тех случаев, когда ты уходишь, — горько усмехнулся он. — Я ухожу, чтобы вернуться. Это другое.       Она подалась вперёд и коснулась губами его щеки — легко, почти невесомо. Затем поцеловала в губы — долгим, медленным поцелуем, в котором было всё, что она не могла сказать словами. Любовь, страх, надежда, обещание. Когда она отстранилась, её глаза были влажными. Он чувствовал на своих губах её вкус — гранат, медь и что-то древнее, как сама земля. — Я прошу только об одном, — сказала она. — Верь мне. Даже когда будет казаться, что я бросила тебя. Даже когда будет казаться, что я забыла. Я буду рядом. Ты просто не будешь меня видеть. — Я буду верить, — сказал он, и его голос дрогнул. — Но ты тоже кое-что пообещай. — Что? — Что ты не умрёшь. Что ты не пойдёшь в какую-нибудь пещеру и не… — Не буду, — перебила она. — Я больше не хочу умирать. Ты дал мне причину жить.       Он сжал её пальцы так крепко, что побелели костяшки. Она ответила тем же. Серебряные нити на их запястьях пульсировали в унисон, и в этом биении была вся их связь — древняя, хрупкая, но нерушимая. — Мне пора, — прошептала она. — Я знаю.       Она встала. Закат почти догорел, и небо стало тёмно-синим, с первыми звёздами. Она отступила на шаг, и её силуэт начал дрожать, расплываться, превращаться в туман. — Береги себя, Дин Винчестер. Ты нужен этому миру. И ты нужен мне. — И ты береги себя, — ответил он. — Чокнутая вампирша. — Твоя чокнутая вампирша, — прошептала она, прежде чем раствориться в сумерках.

***

      Дин остался на крыльце один, наедине с темнотой и звёздами. Закат давно погас, и небо стало густо-синим, бархатным, с россыпью серебряных точек, которые дрожали в вышине. В доме Бобби на кухне горел свет — одинокий жёлтый прямоугольник падал на траву, но здесь, на ступеньках, было темно.       Он всё ещё сжимал в руке кожаный мешочек. Тёплый — он держал его так долго, что холод, исходивший от вещей Ребекки, сменился теплом его собственной ладони. Дин развязал тесёмки — пальцы всё ещё были непослушными после переломов, — и высыпал содержимое на колени.       Пузырёк с серебряной кровью глухо звякнул о дерево ступеньки. Серебряный кулон на цепочке скользнул в складки джинсов. Ключ от хижины. Пачка денег. Сложенный в несколько раз листок бумаги.       Дин отложил всё в сторону — кулон, пузырёк, деньги — и взял листок. Тот был сложен аккуратно, как складывают только очень старые люди, привыкшие к тому, что бумага — ценность. Он развернул его. Света звёзд хватало, чтобы разобрать почерк — старомодный, с завитушками, твёрдый. Почерк, который он узнал бы из тысячи.       «Дин.       Если ты читаешь это, значит, я уже ушла. Не ищи меня — я не хочу, чтобы ты тратил на это силы. Они тебе понадобятся».       Он усмехнулся — горько, почти беззвучно. «Не ищи меня». Она знала, что он будет искать. Всегда будет.       «Я видела то, что грядёт, и моё присутствие рядом с тобой сделает только хуже. Не спрашивай, откуда я знаю. Просто поверь — как верил тогда, в подвале, когда я остановила твою кровь. Я ухожу, чтобы у тебя был шанс пройти через всё, что тебе суждено. Пройти и выжить».       В подвале. Блэквотер. Она стояла над ним, и серебряный свет горел в её глазах, и он думал, что умрёт. А она остановила его кровь и отпустила. И он поверил ей тогда. Поверил и сейчас — хотя каждое слово причиняло боль.       «Ты будешь злиться. Это правильно. Злость помогает двигаться вперёд — я знаю, я живу с ней тысячу лет. Но когда-нибудь ты поймёшь, почему я так поступила. И когда этот день настанет, я вернусь».       Он перечитал последнюю фразу дважды. «Я вернусь». Она всегда возвращалась. Всегда приходила, когда он был на грани. И сейчас она уходила, чтобы вернуться — когда-нибудь, когда он пройдёт через всё, что ему суждено.       «А пока — помни: ты не один. Даже когда кажется, что весь мир против тебя, где-то есть та, кто смотрит на дождь и думает о тебе. Береги Сэма. Береги себя. И не смей умирать — я этого не переживу.       Твоя Р.       P.S. Ты всё ещё пахнешь закатом. Я проверяла».       Дин замер. А потом рассмеялся — хрипло, коротко, но в этом смехе не было горечи. «Я проверяла». Чокнутая вампирша. Она всё это время была рядом — смотрела на него, нюхала его закат, проверяла. И ничего не говорила. Просто была.       Он перечитал письмо ещё раз. Потом ещё. Сложил — по тем же сгибам, что и она, — и убрал в нагрудный карман, чтобы потом убрать в небольшой блокнот с тайником, где лежали другие её записки. Маленький архив, который Дин никому не показывал.       Звёзды над головой стали ярче, словно кто-то подкрутил небесный регулятор. Он поднял голову и долго смотрел в небо, чувствуя, как в груди — там, где пульсировала серебряная нить, — что-то отпускает. Боль осталась, но к ней прибавилось другое. Уверенность. Что Ребекка вернётся. Что Дин должен быть жив, когда это случится. Что у их истории ещё не наступил конец.       Он собрал остальные вещи в мешочек — пузырёк, кулон, ключ, деньги — и затянул тесёмки. Поднялся со ступенек — ноги затекли, спина ныла после долгого сидения. Бросил последний взгляд на дорогу, где ещё недавно стояла Ребекка. Никого.       В доме было тепло и тихо. Где-то на кухне Сэм возился с чайником. Свет в гостиной притушили — Бобби, видимо, ушёл к себе. Дин прошёл в комнату, которую они с Сэмом делили на двоих, сел на кровать. Мешочек положил на тумбочку. Серебряная нить на запястье пульсировала ровно, спокойно. Не гасла. Просто светилась.       Дин не знал, сколько пройдёт времени, прежде чем она вернётся. Не знал, что его ждёт впереди — Апокалипсис, Клетка, Метка, всё то, о чём она не могла рассказать. Но он знал, что она где-то есть. Смотрит на дождь. Думает о нём. Проверяет — пахнет ли он всё ещё закатом.

«Я вернусь».

— Я буду ждать, — прошептал он в темноту. — Чокнутая.       И впервые за этот вечер улыбнулся — не горько, а почти спокойно.       С кухни донёсся голос Сэма: — Дин? Ты там в порядке? — В порядке, — отозвался он. — Иди сюда.       Сэм вошёл в комнату, держа в руках две кружки с чаем. Он протянул одну брату, и тот взял её, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. — Она оставила письмо? — спросил Сэм, кивая на мешочек. — Ага. — И что там?       Дин помолчал. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую Сэм не видел у него уже много лет. — Что она вернётся.       Сэм кивнул. Он не стал спрашивать больше. Просто сел на соседнюю кровать, и они долго сидели вдвоём, глядя на звёзды за окном.       В доме за их спинами Бобби подкрутил ручку радиоприёмника, и сквозь шипение прорвалась старая кантри-мелодия — про дорогу, про потери и про надежду. Бобби не стал выключать. Он сидел в кресле, слушал и думал о том, что этот дом давно не казался таким живым. И таким пустым одновременно.       На следующее утро, проходя мимо холодильника, он заметил на дверце приклеенный стикер: «Размораживать раз в полгода. И не ждите, пока лёд начнёт охотиться на вас. — Р.».       Бобби хмыкнул, сорвал стикер, смял — но, подумав, расправил и сунул в карман рубашки. — Чёртова вампирша, — пробормотал он беззлобно. — И ведь не выгонишь теперь.