Часть 10: Новое начало

Дом в горах Монтаны. Через неделю после обращения.

      Дин открыл глаза задолго до рассвета. Ночь за окном ещё лежала густой, почти осязаемой тьмой, но для его нового зрения она казалась наполненной движением: каждая тень, каждая ветка, каждая капля росы на стекле — всё дышало, пульсировало, жило своей, прежде скрытой жизнью. Тело не хотело лежать — оно хотело двигаться, действовать, рваться вперёд. Такого не было даже в худшие времена человеческой жизни: адреналин, злость, желание схватки — всё это теперь казалось не эмоциями, а физической потребностью, как дыхание или кровь. Он лежал в темноте, прислушиваясь к собственному телу, и чувствовал, как мышцы перекатываются под кожей, готовые взорваться в любую секунду. Новая сила ещё не устоялась в нём, она бурлила, как молодая кровь в жилах, и требовала выхода. Голод — неутолимый, древний — уже скрёбся где-то под рёбрами, но сегодня его перебивал другой голод: по движению, по скорости, по опасности. По жизни, которая снова стала его.       Он сжал и разжал кулак — пальцы слушались идеально, но ощущение было чужим. Словно он управлял не своим телом, а машиной, собранной кем-то более умелым. Слишком точной, слишком послушной. Дин всё ещё не решил, нравится ему это или пугает.       Он повернул голову и посмотрел на Ребекку. Она лежала рядом — на спине, с закрытыми глазами, и её дыхание было таким медленным, что со стороны могло показаться, будто она не дышит вовсе. В тусклом свете звёзд, пробивавшемся сквозь окно, её лицо казалось вырезанным из лунного камня — бледное, спокойное, неподвижное. Но Дин теперь чувствовал её иначе: он слышал, как бьётся её сердце, ровно и сильно, как течёт кровь под бледной кожей, как лёгкие наполняются воздухом. Это было похоже на эхо — не звук, а ощущение, которое шло откуда-то изнутри, из той самой серебряной нити, что связывала их теперь сильнее, чем раньше. Теперь он знал: эта связь не просто метка. Это общий ток жизни, общая тьма, общая жажда. И общая нежность, которую он так долго боялся назвать.       Шесть лет. Шесть лет Дин просыпался один, в дешёвых мотелях или на заднем сиденье «Импалы», и каждый раз первым делом смотрел на серебряную нить — жива ли. Каждый раз, когда она вспыхивала, он позволял себе дышать. Каждый раз, когда она тускнела, умирал от страха. А теперь Ребекка лежала рядом, настоящая, и её дыхание — редкое, спокойное — было самым дорогим звуком в мире. Он так долго ждал этого, что иногда не верил, что это не сон. — Я знаю, что ты не спишь, — прошептал он, не сводя с неё глаз.       Ребекка не пошевелилась, но уголки её губ дрогнули. — Я и не думала, что ты умеешь лежать тихо. — Не умею. — Дин повернулся на бок и придвинулся ближе. — Тело требует. Руки чешутся. Всё внутри орёт: «Вставай, иди, сделай что-нибудь». Это нормально?       Она наконец открыла глаза. Серебряные, светящиеся в полумраке, они смотрели на него с тёплой насмешкой. — Для только что обращённого вампира — более чем. Ты теперь хищник. Хищники не любят ждать. — А я и не собираюсь. — Дин придвинулся ещё ближе и положил ладонь на её талию. Ткань ночной рубашки была прохладной, и под ней он чувствовал изгиб её тела. — Пойдём. Охота. Сегодня. Я больше не могу сидеть в четырёх стенах.       Ребекка повернулась к нему лицом и внимательно посмотрела. В её взгляде было то, что Дин редко видел у неё прежде — открытая, ничем не прикрытая радость. Она смотрела на него так, словно сама не верила, что он рядом, и это выражение делало её беззащитной, несмотря на всю её древнюю силу. — Ты не представляешь, как сильно я скучала по этому, — тихо сказала она. — По твоему задору. По твоему нетерпению. По тому, как ты не можешь усидеть на месте. Все эти шесть лет я думала, что больше никогда этого не увижу. Я смотрела на твою нить и боялась, что однажды она погаснет, а я даже не успею подойти.       Дин замер. Её слова ударили в грудь сильнее, чем он ожидал. Он вспомнил, как сам — ещё человеком — лежал ночами в дешёвых мотелях и смотрел на свою нить, вспоминая её голос, её смех, её холод. И не знал, увидит ли когда-нибудь снова. А теперь она была здесь, в доме, который построила для них, и говорила, что скучала по его глупому нетерпению.       Дин провёл ладонью по её щеке — медленно, как будто боялся, что она исчезнет. Её кожа была прохладной, но под его пальцами теплела, и это тепло отзывалось в груди радостью. Он хотел сказать ей, как сильно тосковал все эти годы, как высматривал её в каждой тени, как ненавидел дождь за то, что он напоминал о ней, и любил его за то же. Но слова застревали в горле, и вместо них он наклонился и поцеловал её — не жадно, а осторожно, словно боялся, что она рассыплется под его губами.       Ребекка ответила так же неторопливо, и в этом поцелуе было больше смысла, чем в самых длинных признаниях. Её ладонь скользнула по его щеке, по шее, задержалась на груди, где билось его новое, медленное сердце. Он накрыл её руку своей и сжал. — Ладно, — выдохнул он, отстраняясь. — Тогда вставай. Покажи мне, как теперь охотятся бессмертные.       Она рассмеялась — низко, грудью, и этот смех разлился по комнате, как свет. — Для начала научись не спотыкаться о собственные ноги. У тебя новая скорость, новое тело. Ты ещё не привык. — Значит, научишь, — Дин уже поднялся и потянулся за джинсами. — Ты же у нас тысячелетний тренер.       Ребекка села на кровати, наблюдая за ним. Её взгляд скользил по его телу — по новым, едва заметным шрамам, по мышцам, которые теперь двигались с какой-то чужой, слишком плавной грацией. Дин почувствовал её взгляд кожей, и это было приятно. Впервые за долгое время он чувствовал себя не сломленным, не уставшим, а сильным. По-настоящему сильным. — Ты даже не представляешь, насколько ты изменился, — проговорила она, не сводя с него глаз. — Твои движения стали другими. Более… текучими. Ты и раньше был быстрым, но теперь ты как вода. — Звучит почти поэтично. — Я тысячелетняя вампирша. Мне можно.       Дин усмехнулся и натянул рубашку. — Выходим через десять минут. Если не успеешь — уеду один.       Ребекка поднялась с кровати — плавно, бесшумно, как всегда. Но на этот раз Дин увидел в её движениях что-то новое: она не просто вставала, она текла, переливалась, как ртуть, и это завораживало. — Ты не уедешь без меня, — она подошла ближе и положила ладонь на его грудь. Сквозь рубашку он почувствовал её холод — теперь не чужой, а родной, почти приятный. — Потому что я знаю, куда ехать. И потому что без меня ты заблудишься через три мили. — Может быть, — согласился он, накрывая её руку своей. — Но попробовать стоило.       Их пальцы переплелись, и на мгновение он почувствовал, как её пульс сливается с его — два сердца, бьющихся в одном ритме. Это было похоже на обещание.       Они собрались быстро, без лишних разговоров. Дин натянул куртку, проверил ножи — привычка, оставшаяся с человеческой жизни, — и вышел на крыльцо. Мир встретил его шумом: каждый лист, каждая сосновая игла, каждое дуновение ветра звучали как будто у самого уха. Дин на мгновение замер, прислушиваясь, и почувствовал, как внутри поднимается странное, пьянящее возбуждение. Охота. Настоящая, чёртова охота. — Нравится? — Ребекка вышла следом и остановилась рядом. — Чувствую себя… живым, — признался он, не глядя на неё. — Иначе. Но живым.       Она взяла его за руку. Их пальцы переплелись, и серебряные нити на запястьях вспыхнули, как две звезды. На секунду Дину показалось, что он слышит её пульс — не ушами, а прямо в своей крови. Это было так интимно, что у него перехватило дыхание. — Поехали, — сказала она. — У меня есть одна наводка. Низшие вампиры в Вайоминге. Гнездо из шести. Людей не трогают, но скот вырезают целыми фермами. Фермеры напуганы, охотники туда ещё не добрались. Нам по пути.       Дин сжал её руку. — Шесть тварей? Для разминки сойдёт.       Ребекка усмехнулась, но в глазах её мелькнуло что-то серьёзное. — Для разминки, Дин, а не для безрассудства. Я буду рядом, но ты должен слушаться. В этой новой шкуре ты ещё сам не знаешь своей силы. — Слушаться? — он вскинул бровь. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — И кто будет определять, что делать? — Я, — Ребекка сжала его пальцы чуть сильнее. — Потому что ты ещё не готов руководить. Потому что я живу с этой силой шестнадцать веков. И потому что если ты снова бросишься вперёд без оглядки, я приморожу тебя к земле и оставлю там до утра.       Дин хмыкнул. — Ты стала властной. — Я всегда была властной. Ты просто раньше этого не замечал.       Они вышли к машинам. Ребекка направилась к синему седану, но остановилась и обернулась. — Знаешь, — сказала она, — мне нравится твой задор. Очень. Я скучала по нему так, что иногда не могла дышать. Но ещё больше мне нравится, что теперь ты не сгоришь от одной ошибки. Теперь у нас есть время. Много времени.       Дин посмотрел на неё — на её бледное лицо, на серебряные глаза, в которых отражались первые лучи солнца. — Время — это хорошо, — ответил он. — Потому что я всё ещё не знаю, как быть таким, как ты. — Научишься. — Она села в машину и завела двигатель. — А теперь поехали. Приключение ждёт.

***

Гараж при доме. День.

      Ребекка вышла во двор, укутанная в лёгкий плащ от солнца, и поманила Дина за собой. Он шёл следом, щурясь на яркий свет, который теперь казался слишком резким. За те дни, что он провёл в доме, он почти привык к темноте, и солнце слепило, как прожектор.       Она остановилась у гаража и подняла ворота.       Когда ворота поползли вверх, Дин сначала увидел только тьму внутри — плотную, густую, — и смутный силуэт, который постепенно проступал из неё, как хищник, выходящий из засады. Это был не автомобиль, а сгусток силы, затаившийся в полумраке. Дин шагнул вперёд, не отрывая глаз.       «Форд Мустанг СВТ Кобра». «Терминатор» — прозвище, которое дали этой модели за безжалостную, звериную мощь. Тёмно-серый, почти чёрный, кузов ловил даже слабый свет, проникавший в гараж, и отражал его глубокими, хищными бликами. Каждая линия — от раздутых колёсных арок до низкого, словно припавшего к земле носа — кричала о скорости. Капот украшали тонкие полосы, которые в темноте казались серебряными шрамами на теле зверя. В салоне пахло новой кожей и ещё чем-то — едва уловимым, как утренний мороз. Запахом силы, ждущей, когда её выпустят на волю.       Дин сглотнул. Гараж был пропитан бензином и тонким воском, которым натирают кузов перед продажей, но всё это лишь подчёркивало запах новой кожи, идущий из салона. Он медленно подошёл, чувствуя, как сердце — его новое, вампирское, слишком медленное сердце — вдруг забилось быстрее. В этом автомобиле было всё, о чём он мечтал с детства: мощь, свобода, неподчинение.       Перед глазами вспыхнуло воспоминание: жаркий техасский полдень, заправка у дороги, и на соседней стоянке — Мустанг, тёмно-синий, с белыми полосами, сияющий на солнце так, что у мальчишки перехватило дыхание. Ему было тринадцать, и он стоял, открыв рот, пока отец заправлял «Импалу». Джон тогда усмехнулся: «Марка из другой оперы, сынок. Нам такое не по карману». Дин промолчал, но вечером вырезал фотографию из журнала и спрятал под подушку. Мечта осталась — и вот теперь она стояла перед ним, только гораздо лучше, сильнее, опаснее. — Твоя, — просто сказала Ребекка.       Дин медленно подошёл к машине. Провёл рукой по капоту — металл был прохладным, гладким, живым. Он обошёл её, вглядываясь в детали, словно не веря, что она настоящая.       Ребекка стояла у стены, наблюдая за ним с лёгкой улыбкой. Она видела, как его пальцы касаются кузова, как он наклоняется, чтобы заглянуть в салон, как задерживает дыхание, и в её серебряных глазах разгоралось тепло. — Я знаю, что она не заменит «Импалу», — сказала она, прислонившись к дверному косяку. — Знаю, что для тебя это нечто большее, чем просто автомобиль. «Импала» — часть твоей жизни, твоей семьи, твоей истории. Эту машину я не смогу вернуть тебе. Она осталась в твоей прошлой жизни.       Дин молчал, не поворачиваясь. — Но тебе нужен транспорт. Не для ностальгии, а для работы. Быстрый, надёжный, такой, чтобы не подвёл, когда ты выйдешь против того, с чем мы теперь имеем дело. — Ребекка подошла к машине, провела ладонью по капоту, и её пальцы на мгновение задержались на холодном металле. — Это «Форд Мустанг СВТ Кобра» 2003-го года. Последний из «Терминаторов». Редкая порода, Дин. Таких почти не осталось.       Ребекка обошла машину, открыла капот и поманила его. — Загляни.       Дин подошёл, встал рядом, и Ребекка кивнула на двигатель. — V8 с суперчарджером. На заводе выдаёт 390 лошадей, но я над ней немного поколдовала, так что сейчас она способна на все 450. И это ещё не предел. Послушай её на холостых — у неё голос, как у разбуженного зверя.       Ребекка чуть наклонилась, провела пальцем по воздухозаборнику на капоте. — Вот эти рёбра — не для красоты. Они реально охлаждают нагнетатель, когда ты выжимаешь из неё всё. Подвеска независимая по кругу, амортизаторы «Bilstein». Держит трассу так, будто ты едешь по рельсам. Коробка — «Tremec T-56», шесть ступеней, короткий ход рычага. Ошибки она прощает, но уважения требует. Как и ты, в общем-то.       Она выпрямилась, упёрлась рукой в бедро и посмотрела на него. — Тормоза «Brembo», четырёхпоршневые. С шестидесяти миль до нуля — за тридцать три метра. Надёжно, как рука, которую не отпускают.       Ребекка замолчала, и в её голосе больше не было той ровной интонации, с которой она перечисляла характеристики. Теперь она говорила мягче, и в каждом слове слышалась та самая забота, которую она так редко показывала. — Я искала не просто машину, Дин. Я искала то, что будет под стать тебе. Быстрое, опасное, свободное. Эта Кобра — не замена «Импале». Я знаю. «Импала» — это дом, это твоя история, твоя семья. Её никто не заменит. Но этот зверь… он станет твоим спутником в новой жизни. Он не предаст, не подведёт и не оставит следов, когда нужно исчезнуть. — Она сделала шаг к нему, положила ладонь на его грудь. — Когда-то ты сказал, что «Импала» — это дом. Её не заменить. Но этот зверь станет твоим верным спутником в новой жизни. Он не предаст, не подведёт и не оставит следов.       Дин обернулся. В его глазах стояла влага, которую он не стыдился. Он подошёл к ней и обнял — крепко, по-настоящему, впервые за всё время после обращения. — Это та самая машина, — прошептал он. — Из Техаса. Только лучшая версия. Никогда не думал, что у меня будет такая. — Ты рассказывал, — Ребекка погладила его по спине. — Я запомнила. — И ты нашла её. Для меня. — Я нашла не её, — она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Я нашла ту, что стала бы твоей. Новая жизнь, Дин. Теперь у тебя есть всё.       Он снова обнял её, уткнувшись лицом в волосы. Запах корицы и озона успокаивал, и где-то внутри разжимался последний узел. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. — Ты заслужил, — ответила она. — А теперь прокатись. Машина не любит стоять.       Дин отстранился и снова посмотрел на «Мустанг». — Прокатимся вместе. Прямо сейчас.

***

Брошенная ферма, Вайоминг. Ночь.

      Они оставили машины за полмили до фермы и дальше шли пешком. Дин двигался почти бесшумно — собственное тело всё ещё удивляло его, и он то и дело ловил себя на том, что не слышит собственных шагов. Ребекка шла рядом, и в темноте её фигура казалась призрачной, сотканной из лунного света.       Ферма встретила их запахом крови. Застарелым, сладковатым, висевшим в воздухе, как проклятие. Дин почувствовал его за милю — ещё до того, как они свернули с трассы на просёлочную дорогу. Теперь, в темноте, этот запах стал невыносимо ярким. Он дразнил, звал, пробуждал тот самый голод, который Дин ещё не научился контролировать. Внутри что-то сжалось — не желудок, а нечто глубже, в самом основании позвоночника. Он замер на секунду, сглотнул, и почувствовал, как клыки сами собой задевают нижнюю губу. Это было пугающе. И одновременно… возбуждающе. Но он сжал зубы и заставил себя думать о работе. Голод отступил, но оставил после себя сухую жажду в горле и неприятное осознание: теперь это его вечный спутник. — Дай глазам привыкнуть к темноте, — тихо сказала Ребекка, выходя из машины. — И не бросайся вперёд, пока не оценишь обстановку. — Я в порядке, — отозвался он, уже подходя к ферме.       Она не стала спорить — просто оказалась рядом, неслышно и быстро, как тень. Дин поймал себя на мысли, что теперь видит её иначе: он замечал, как она движется, как перетекает из одной позы в другую, как прислушивается к ночным звукам. Впервые он чувствовал себя не просто её спутником, а кем-то равным. И это опьяняло.       Амбар встретил их скрипом старых досок и запахом гнили. Внутри, в дальнем углу, сбились в кучу шестеро существ, которых уже нельзя было назвать людьми. Глаза — жёлтые, безумные, лишённые всего человеческого — уставились на них. Эти существа когда-то были людьми, но теперь от них осталась только оболочка, ведомая голодом. Дин слышал их сердцебиение — неровное, рваное, как у загнанных зверей. И впервые за ночь ощутил не презрение, а странную, горькую жалость. Он сам был таким — ещё неделю назад. А теперь стоял по эту сторону и понимал: эти твари не опасны. Они просто больны. Но это не значило, что их можно оставить в живых.       Воздух взорвался движением.       Дин не думал. Тело среагировало само — быстрее, чем он мог осознать. Рвануло вперёд, ушло вбок, выбросило руку с ножом, и первая тварь упала, захлёбываясь собственной кровью. Вторая бросилась сзади, но Дин уже развернулся, чувствуя её движение кожей, и встретил ударом, который сломал ей шею. Его руки двигались с пугающей точностью, ноги стелились над полом, и каждый вдох наполнял лёгкие не воздухом, а чистой, обжигающей силой.       Он дрался так, как не дрался никогда. Даже в самые страшные дни человеческой жизни, когда адреналин зашкаливал, его движения были чуть медленнее, чуть менее точными. Сейчас же он был как нож, который наконец попал в ножны, созданные специально для него. Каждая атака стала инстинктом, каждая контратака — рефлексом. И в этой новой, хищной грации было что-то пугающе красивое.       Краем глаза он видел, как Ребекка расправилась с тремя вампирами — она не сделала ни одного лишнего движения, просто подняла руку, и их тела замерли, заледенев изнутри, а затем рассыпались ледяной пылью. Её сила завораживала. Раньше он боялся её, а теперь — понимал. Это была не магия, а танец. Танец смерти, который она исполняла тысячу лет.       Внутри Дина что-то дрогнуло. Тёмная, пьянящая радость поднималась из глубины — ему нравилось. Не просто побеждать — убивать. Новая сила пела в мышцах, и каждая капля чужой крови на коже отзывалась эхом в груди. Это было страшно. Но иначе он пока не умел. Он отогнал мысль, сосредоточился на следующем противнике, но осадок остался. — Слева! — раздался голос Ребекки, и Дин, не оглядываясь, вонзил нож в темноту.       Тварь захрипела и повалилась на пол. — Я же сказала — слушаться, — в её голосе была усмешка, но и что-то ещё. Гордость? Удивление? — Я слушаюсь, — он вытер нож о кожаную куртку. — Просто по-своему.       Когда всё закончилось, они стояли посреди амбара, окружённые телами. Дин тяжело дышал, но не от усталости — от возбуждения, которое всё ещё пульсировало в жилах. Ребекка подошла ближе и положила ладонь на его грудь. — Ты был хорош, — сказала она, глядя ему в глаза. — Даже не верится, что это твоя первая ночь. — Я всегда был хорош, — он усмехнулся, но улыбка вышла слабой. — Да. Но теперь — по-другому.       Ребекка замолчала, и Дин понял без слов. Он посмотрел на свои руки — в багровых разводах и мозолях, — и впервые осознал, что это больше не человеческие руки. И это было страшно. И в то же время — правильно. Он посмотрел на Ребекку и увидел в её глазах отражение той же правды: они оба больше не люди, но они вместе. И это главное.       Он притянул её к себе — резко, собственнически, как не позволял себе раньше. Она не сопротивлялась, и он вдохнул её запах: корица, озон, привкус крови. Это была смесь, которую он теперь знал как собственный пульс. Он поцеловал её в висок, в скулу, в уголок губ, чувствуя, как её холод смешивается с его новым, хищным жаром. — Поехали домой, — сказал он.       Ребекка взяла его за руку, и они вышли в ночь.

***

Кладбище в Лоуренсе, Канзас. Поздний вечер.

      Дорога до Лоуренса заняла весь день, и к кладбищу они подъехали уже затемно. Дин специально выбрал время: меньше шансов столкнуться с кем-то. Ребекка не задавала вопросов — она знала, зачем он едет, и просто была рядом. В салоне висела тишина, но не тяжёлая, а та, что бывает между двумя людьми, которым не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Он держал её руку на своём бедре, переплетя пальцы, и иногда подносил к губам, чтобы поцеловать костяшки. Она не говорила ничего, но её присутствие было якорем.       Они приехали сюда тайно, припарковав машину на дальней окраине кладбища. Дин настоял на этой поездке, и Ребекка не спорила — она знала, что ему нужно увидеть это место. Могила Дина Винчестера. Каменная плита с его именем, датами и эпитафией, которую Сэм выбрал сам.       Дин вышел из машины и замер. Кладбище встретило его запахом сырой земли, опавших листьев и старого камня. Ночной воздух был прохладным, и он слышал, как в кронах дубов шелестит ветер. Он не знал, как будет чувствовать себя здесь — но оказалось, что это похоже на возвращение к самому себе. Только к другому. К тому, кем он был.       Они подошли к могиле, но остановились в тени старого дуба, когда Дин заметил фигуру у ограды.       Сэм.       Он стоял у могилы, опустив голову, и в его руке был одинокий цветок — белая лилия. Он не видел их — стоял спиной, плечи его были опущены, и в этом силуэте было столько боли, что у Дина сжалось горло. Воздух вокруг Сэма был пропитан горем, и даже ночной ветер, казалось, затих, не решаясь тревожить его.       Дин сделал шаг вперёд — инстинктивно, рвано, как будто тело опередило разум. Ребекка перехватила его за локоть. — Дин, — прошептала она. — Не смей.       Он остановился, тяжело дыша. Пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Перед глазами всё поплыло: вот он, Сэм, его брат, его кровь, стоит в десяти шагах — и он не может подойти. Не имеет права. Это хуже любой пытки. Хуже Ада. Хуже всего, что он пережил. — Я знаю, — выдохнул он, и голос предательски дрогнул. — Просто… дай мне минуту.       Ребекка встала рядом, положив руку ему на плечо. Он накрыл её ладонь своей, но взгляд не отрывал от Сэма.       Сэм опустился на колени у могилы. Ветер раздувал полы его куртки, и в тусклом свете фонаря он казался старше, чем Дин его помнил. Не просто старше — измождённее. Будто горе вытянуло из него часть жизни. — Привет, Дин, — раздался его голос — тихий, рваный, полный сдерживаемых слёз. — Это снова я.       Он замолчал, и по щеке его скатилась слеза. — Я прихожу сюда каждый день. Иногда чаще. Кладу цветы, разговариваю с тобой, будто ты слышишь. Наверное, это глупо. Но мне так легче. Я не знаю, есть ли ты где-то там, за чертой, или ещё здесь, среди нас. Я просто… верю. Верю, что ты не просто кусок камня с именем.       Он сглотнул, собираясь с силами. — Я вернулся в тот сарай. Через несколько часов после того, как уехал. Я не смог бросить тебя там. Хотел забрать тело, похоронить по-человечески. Но когда приехал… тебя уже не было. Только кровь на бетоне. И запах. Запах озона, как после грозы. Тот самый, что я всегда чувствовал рядом с Ребеккой.       Сэм замолчал, его плечи вздрогнули. — Я не знаю, что это значит. Не знаю, жива ли она, пришла ли за тобой. Я не уверен ни в чём, Дин. Но я надеюсь. Всем сердцем надеюсь, что Ребекка успела. Что она вытащила тебя. Что ты сейчас где-то далеко, но живой. Может быть, не такой, как раньше. Может быть, ты стал… другим. Мне всё равно. Потому что если есть хоть один шанс из тысячи, что ты дышишь, я буду верить в него до конца.       Он провёл ладонью по лицу, стирая слёзы. — Я скучаю по тебе, брат. Так, что иногда не могу дышать. Каждую ночь просыпаюсь и тянусь к телефону, чтобы позвонить тебе. А потом вспоминаю, что тебя нет. И это самое страшное. Но знаешь, что я понял за это время? Что ты бы не хотел, чтобы я так жил. Ты всегда мечтал, чтобы я выбрался из этой жизни. Из охоты, из бесконечных дорог, из мотелей и крови. Ты повторял это с детства: «Сэмми, у тебя будет нормальная жизнь. Белый забор, собака, жена, дети». И теперь я думаю… может, пришло время.       Он выпрямился, хоть голос и дрожал. — Я ухожу из охоты. Совсем. Уезжаю из Канзаса, куда-нибудь подальше. Найду маленький городок, устроюсь на работу. Может, стану юристом, как мечтал. Адвокатом. Или просто библиотекарем. Куплю дом с крыльцом и заведу собаку. Глупую, лохматую, которую ты бы наверняка назвал в честь какого-нибудь рок-музыканта. Буду жить так, как ты всегда для меня хотел.       Голос Сэма сорвался на полуслове, но он продолжил, глотая слёзы. — Это не значит, что я забуду тебя. Никогда. Ты всегда будешь со мной. В каждом решении, которое я приму, в каждой чашке кофе, которую выпью, в каждой песне, которая зазвучит по радио. Но я должен отпустить. Отпустить тебя, чтобы жить дальше. Чтобы не сойти с ума. И ещё… чтобы ты был свободен.       Он перевёл дыхание и заговорил тише, но увереннее. — Если ты жив, если ты с ней, если она спасла тебя и теперь вы вместе — я хочу, чтобы ты знал: я не буду тебя искать. Не буду следить, не буду пытаться вернуть. Я тебя отпускаю. По-настоящему. Не потому, что не люблю, а потому, что люблю слишком сильно, чтобы держать. Ты отдал мне всю свою жизнь, Дин. Каждую минуту, каждую каплю крови. Теперь твоя очередь быть счастливым. По-настоящему счастливым. С ней. Я видел, как ты смотрел на неё. Так ты не смотрел больше ни на кого. И если она даёт тебе то, чего не мог дать я — покой, свободу, любовь, — то я только рад. Я благословляю вас, хоть и не знаю, есть ли для этого слова.       Сэм положил лилию на могилу, и его пальцы задержались на холодном камне. — Прощай, Дин. Прощай, мой брат. Я не знаю, увидимся ли мы снова. Но если увидимся — я буду ждать этого дня. А если нет… я проживу достойную жизнь, чтобы тебе не было стыдно за меня. И я верю, что ты где-то есть. Живой. Любимый. Свободный. Это всё, что мне нужно.       Он поднялся и, не оборачиваясь, пошёл прочь. Его шаги были тяжёлыми, но в них слышалась новая решимость.       Дин проводил его взглядом, не шевелясь. В груди что-то сжималось, рвалось, но слёзы не приходили. Только глухая, ноющая боль, которая, он знал, останется с ним навсегда. Он хотел окликнуть Сэма, но не мог. Он хотел броситься следом, но знал, что не имеет права. И, может быть, именно в эту минуту он понял, что значит по-настоящему любить. Отпускать. Без условий. Без ожиданий.       «Прощай, Сэмми, — мысленно сказал он, и это слово отдалось в груди остро, как лезвие. — Живи. Будь счастлив. Ты заслужил».       Ребекка сжала его руку. Её пальцы дрожали — она чувствовала его боль, как свою. — Он знает, — прошептал Дин. — Он всё знает. — Да, — тихо ответила она. — И он выбрал отпустить тебя. Как ты когда-то хотел для него.       Они остались у могилы до темноты. Дин не двигался, и Ребекка была рядом, не торопила. Когда небо окончательно почернело, и зажглись первые звёзды, он наконец поднялся. — Поехали домой. — Поехали.       Их фигуры исчезли в ночи, и только две серебряные нити, пульсирующие в унисон, напоминали о том, что они есть.

***

Дом в горах Монтаны. Позже, той же ночью.

      «Мустанг» мягко остановился у крыльца, и Дин заглушил двигатель. В тишине, наступившей после многочасового гула мотора, было слышно, как ветер шелестит в соснах и где-то вдалеке кричит ночная птица. Он не спешил выходить. Ребекка сидела рядом, и её рука лежала на его бедре — тёплая, живая, настоящая. Он накрыл её ладонь своей и прижал к губам. — Спасибо, — прошептал он, и в этом слове было не только про машину.       Она поняла без объяснений. Наклонилась и поцеловала его — медленно, глубоко, и в этом поцелуе было всё: шесть лет ожидания, страх потери, радость возвращения, обещание больше не расставаться. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Дом, — сказал он, глядя ей в глаза. — Наш дом. — Наш, — повторила она.       Они вышли из машины и, держась за руки, поднялись на крыльцо. Дверь закрылась за ними, отрезая остальной мир. Внутри пахло дымом из камина, травами и ею — корицей и озоном. Дин вдохнул этот запах и почувствовал, как последние остатки напряжения уходят из плеч.       Он развернул её к себе, прижал к стене и поцеловал — на этот раз без осторожности, жадно, собственнически, как будто хотел в одно мгновение вобрать все те годы, что они потеряли. Ребекка ответила с той же силой, её пальцы впились в его плечи, и в этом объятии не было места для нежности — только страсть, которая копилась шесть лет и теперь вырвалась наружу, сметая всё на своём пути. — Я скучал по тебе так, что иногда не мог дышать, — прошептал он между поцелуями. — Я хотел тебя каждую секунду. Каждую чёртову секунду. — Я знаю, — выдохнула она. — Я тоже.       Их одежда полетела на пол, они добрались до спальни, не разнимая рук, и упали на кровать, сплетаясь в один клубок. Лунный свет серебрил их кожу, и две серебряные нити на запястьях пульсировали в унисон, как два сердца, которые наконец нашли друг друга. В эту ночь они любили друг друга так, как не могли никогда раньше: без страха, без оглядки, без прощаний. Только здесь и сейчас. Только вдвоём.       Позже, когда страсть утихла, и они лежали, переплетя ноги, Дин провёл ладонью по её волосам. — Я дома, — прошептал он. — Наконец-то дома.       Ребекка улыбнулась, не открывая глаз. — Мы дома, Дин. Теперь всегда.       Он прижал её к себе крепче, чувствуя, как её сердце бьётся рядом с его — медленно, ровно, как вечность. За окном занимался рассвет, но они не спешили вставать. У них впереди была целая вечность.