Часть 1

Пасифика хохотала. Она ничего не могла с собой поделать — ей было ужасно смешно. — Да-да, смейся сколько хочешь, — закатил глаза Диппер. — Чт… что это у тебя на н-носу? — заикаясь от смешков, выдавила она. — Ты удивишься Пасифика, но это называется очки. Что, никто из богатеев такие не носит? Отвечать на его вопросы было выше её сил. Она думала совсем о другом. Удерживая себя за дверной косяк, она начала: — Ты выглядишь совсем как… Её перебил громкий низкий возглас: — Дети, что не так с нашим пультом от телевизора? Я никак не могу переключить этот идиотский канал! И что это за мигающая красная кнопка? — Не вздумай нажимать на неё, Стэнли! И тогда обладатели обоих голосов показались в коридоре — один стремглав спустился с лестницы, второй груздно вышел из гостиной. На долю секунды Пасифика уставилась на них, а потом перевела взгляд на Диппера. И расхохоталась пуще прежнего. Очки, толщина стёкол, то, как они сидели на носу Диппера — всё это зеркально отражало близнецов Пайнсов-старших. И можно было подумать, что в доме поселился ещё один близнец, пусть и на десятки лет моложе. Менее смешно от этого не становилось. — О, вижу Пасифика тоже оценила новый стиль Диппера, — с усмешкой дядя Стэн почесал живот, не обращая внимания на то, как Форд с угрюмым лицом заменяет непонятное устройство в его руках на пульт. — Кто-то сказал стиль Диппера? Топот ноги и скрежет пословиц с грохотом пронеслась по дому, а по лестнице вниз пронеслась Мэйбл. Пасифика только и успела заметить её широкую улыбку, как та уже слетела вниз с криком: — Пасифика! Одним своим широким объятьем Мэйбл сгребла ту в свои руки и заволокла её в Хижину Чудес. Сквозь её волнистые волосы, Пасифика разглядела Пухлю, переваливающегося с боку на бок. Он уже стал приличной свиньёй и занимал собой треть прихожей. — Ну как тебе обновка Диппера? — подпихивая Пасифику локтем в бок, спросила Мэйбл. — А? Диппер насупился, но сказать ничего не успел. В его защиту выступил Форд: — Хорошие очки, парень, я всю жизнь такие ношу, и они ещё никогда меня не подводили. А уж как девчонки на них слетались… — Слетались? — усмехнулся Стэнли. — Уже забыл, как до смерти напугал Саманту Сильверстон своими окулярами? Она тогда решила, что началось нашествие стрекоз-мутантов. И он залихватски стукнул себя по коленке, раскатисто смеясь. Из гостиной вдруг показалась расстроенная физиономии Зуса. Негромко он попросил: — Хватит дразнить его, ребята. Вы что не видите, его это расстраивает? На парне лица нет. — Правда нет? — с наигранным интересом дядя Стэн приблизился к Дипперу. — Я не вижу. Должно быть, мои очки не так хороши как твои, а, парень? И Мэйбл добавила: — Зус прав, дядя. Лица и правда нет, — и наигранно расширив пальцами глаза, она громко воскликнула, — Всё закрывают его линзы! Они посмотрели на Пасифику, и волна трёхголосого хохота вновь обрушилась на Диппера. И когда это случилось, то стало очевидно, что всё это время одно только стоическое терпение держало его у дверей. — Знаете что? Веселитесь сегодня без меня, — буркнул он, отпуская наконец дверную ручку, которую накрепко сжимал с того самого момента, как отворил дверь перед Пасификой. И только когда он схватил со стула безрукавку и рюкзак, а его спина скрылась за дверью, она поняла, что натворила. Только когда, со скрипом щёлкнул замок. Только когда в прихожей повисло спёртое безмолвие и лишь повисшее в воздухе эхо её собственного смеха осталось в комнате. — Диппер… — прошептала она, глядя на дверь. Ответом ей было хрюканье Пухли. За ним последовало неловкое покашливание мистеров Пайнсов, которые как по щелчку решили вернуться каждый к своему делу. Пасифике было всё равно — они были ей не интересны. В действительности она видела их чаще, чем дворецкого в собственном доме. Она стала завсегдатаем в Хижине чудес, да и сами мистеры Пайнсы с Зусом и Мелоди нередко наведывались в кафе Ленивой Сьюзан. Кого она по-настоящему хотела увидеть — это Диппер и …Мэйбл. Мэйбл осталась с ней. И теперь Пасифика смогла рассмотреть, как сильно та изменилась за год. Она вытянулась — стала даже выше Пасифики — и наконец сняла брекеты. Вместо распущенных волос теперь был длинный хвост, вместо свитера — вязанное до колен розовое платье. А под ним радужные колготки. И они подсказывали, что это всё ещё Мэйбл. Как и её чудные серёжки-звёздочки да ещё подбородок привычно перепачканный блёстками. Сейчас Мэйбл тоже смотрела на дверь и — Пасифика могла сказать это наверняка — ей тоже было стыдно. — Мы с дядей Стэном дразнили его всё утро, — неловко призналась она. — И в обед тоже. А ещё когда пришли Грэнда с Кэнди… Наверное, мы переборщили. Впрочем, она просто не могла долго грустить: её безудержная энергия и неприкрытая радость от вида Пасифики вмиг вернули ей бодрость. Она забросила свою руку на её плечо и оптимистично приободрила: — Не грусти, подруга. Он остынет и вернётся, — но сощурившись она, не без некоторого подозрительного сомнения, протянула: — Только сперва поймает что-то жуткое. Пойдём, я тебе покажу фотоальбом. Мы ездили к побережью! А зимой катались на лыжах на горнолыжном курорте, и ещё Диппер чуть не отравился, когда мы с классом ездили на экскурсию в музей естествознания… Но Пасифика и так это знала. Как знала то, на побережье Мэйбл вела бурную социальную жизнь, охмуряя местных сёрферов; что на горнолыжном курорте она обклеила свои лыжи стразами, а Диппер устроил там настоящую охоту на Йети. Диппер писал ей несколько раз в неделю и рассказывал последние новости. Она бы ни за что не призналась, что подскакивала на месте каждый раз, когда замечала его сообщения. И уж конечно, ни кому бы не рассказала про широченную улыбку, которая прилагалась к подскакиванию. Одно простое сообщение дарило ей радость на много хмурых дней вперёд. Пара слов от него были дорожки тысячи слов, какие она слышала от родителей. И она ужасно — просто до скрипа в зубах — скучала по нему весь год. Ведомая Мэйбл, она обернулась на дверь. Наверное, ей придётся подождать ещё чуть-чуть. Так, она оказалась на чердаке Хижины чудес. Фотоснимки перелистывались один за другим, солнце неумолимо приближалось к горизонту, а взгляд Пасифики упрямо тянулся к окну. Порой она ловила себя на мысли, что слушает Мэйбл только вполуха. Приходилось силой возвращать себя в разговор… Когда вечер окончательно опустился на город, а по крыше забил мелкий дождь, они переместились в гостиную. Мистеры Пайнсы без капли смущения смотрели какую-то сопливую мелодраму о разлучённых влюблённых. Мэйбл изучала новую технику плетения бисером. Зус отвечал за закуски: подкармливал Пухлю. Иногда Пасифика чувствовала на себе его сочувствующий взгляд. Она и сама знала, что выглядит жалко. Обхватив себя за колени, примостившись на полу у окна. Мелодрама играла где-то позади, далеко, будто на окраинах её сознания. И Пасифике казалось, что она уже давно покинула гостиную и теперь там, за стеной, вместе с дождём. Промокает до нитки под драматичную музыку с надрывным криком: «Вернись! Прошу вернись, я никогда не любила никого кроме тебя, Альберт! Мы предназначены друг другу, так почему ты ушёл?». Пасифика чувствовала себя главной героиней этой мыльной оперы. Вот она — сидит в Хижине чудес. В тот самый день, который обводила в календаре снова и снова, в свои самые хмурые дни, на грани отчаяния. Да она едва не протёрла в нём дыру! И она дождалась. С завидным терпением и твёрдо сжатыми челюстями она стерпела все эти ужасные дни. Но всё было неправильно. Они должны были сидеть на чердаке, и он должен был тараторить без умолку и, безудержно щёлкая ручкой, рассказывать ей обо всех монстрах, которых намеревался поймать, и между делом жаловаться на то, каким унылым и скучным был весь учебный год, а она бы слушала и иногда закатывала глаза. Теперь ей просто хотелось, чтобы он вернулся. Пусть даже бы на нём были окуляры размером с его непомерный ум. Впрочем нет — резко оборвала она свою мысль. Ей хотелось, прыгнуть во времени и вновь постучать в дверь. Хотелось, чтобы он снова открыл её, и на его неловкую выжидающую улыбку она бы глянула на очки и, неловко пошутив, обняла его и зашла внутрь. А после, они бы и не вспоминали про эти дурацкие очки… Она просто хотела начать всё сначала… Это лето должно было стать особенным. И только она могла испортить самое его начало, не сдержав своих глупых детских насмешек. «Я такая… стерва!» Кто-то коснулся её плеча и, резко мотнув головой, она столкнулась с перепачканной майкой и полосатыми — боже, не подведи, пусть это будут они, — шортами. А ещё на неё смотрели очки. От их вида становилось дурно. — Мистер Пайнс? Что… — Парень вон там, — он указал пальцем за окно. — Видишь синюю блямбу в лесу? Не ошибёшься. Сощурившись Пасифика, напрягла зрение и кое-как углядела между дереве едва заметную светящуюся точку. Неуверенно она начала: — К чему вы клонит… — У тебя сорок секунд. И схватившись за бок, тот резко заверещал: — Ох, какая боль! Первой к нему подскочила Мэйбл: — Дядя Стэн?! — Это всё от укуса той водной твари из озера Мичиган. — Да тебя тогда даже не задело, Стэнли, — буркнул Форд. — Хватит ломать комедию. Но тот продолжал верещать и изгибаться в три погибели. Это было довольно эффектно. — Мистер Пайнс, давайте я взгляну. — Только не ты, Зус! Отскакивая, он, казалось, и правда защемил себе какой-то нерв, и крик его стал чуть более правдоподобным. А там, его тут же поймали, и представлению подходил конец. Но Пасифика была уже за дверью. Выдохнув, она невольно подумала: «Это, вероятно, обойдётся мне в двадцатку — и, прикинув хорошенько, поправилась: — Или в бесплатный обед у Сьюзан на одного». Она усмехнулась, глядя на дверь. Как бы там не было, у неё были деньги, чтобы его отблагодарить. Кутаясь в фиалковый кардиган, она ступила в мелкую неприятная морось. Ботинки с причмокиванием тонули в грязи, мошкара тучными стаями набрасывалась, и Пасифике подумалось, что с такой впечатляющей кровожадностью их вполне можно записать в дневник Диппера, как особо опасных существ. Пробираясь сквозь еловые ветви и переступая через поваленные стволы, Пасифика, наконец, дошла до цели. «Синей блямбдой» оказался куполообразный барьер, защищающий от дождя. Под ним сидел Диппер, спиной к ней, собрав себя в кучку и издавая звуки очень похожие на чирканье ручкой по бумаге. Не слишком доверяя этой светящийся штуке, Пасифика поморщилась, готовясь положить на неё руку — кто знает, от чего на самом деле Диппер выставил защиту. Вдруг она возьмёт да и ударит её током? — Купол безвреден, — словно прочитав её мысли, произнёс Диппер, щёлкая ручкой. — Можешь заходить без опаски… Пасифика. — И как же ты понял, что это я? — решительно шагнув внутрь, поинтересовалась она. И после небольшой заминки он слегка повернул к ней голову и пробормотал: — Догадался. И вместе с этим коротким словом, по его шее и ушам пробежался румянец. Тогда-то Пасифика и заметила, что очков на нём не было. Они лежали рядом на рюкзаке, поблёскивая своими стёклышками. Этот блеск вдруг показался осуждающим. Пасифика скованно усадила себя рядом. Диппер ничего не говорил. Она тоже не знала, как начать разговор. В конце концов, решив, что молчание только усугубляет положение, она откашлялась и произнесла: — Знаешь, возможно, я слегка преувеличила. Твои очки… они не так уж они и плохи, и… — Ты считаешь их идиотскими. Пасифика резко умолкла. Это был тот тон. Тон, которым Диппер безапелляционно говорил то, что остальные сторонились говорить вслух — сухие факты. — Ну ладно, может они мне и не нравятся, — пришлось признать ей не без негодования. Она понятия не имела, как ему удаётся так ловко читать её ложь. — Ты явно мог бы выбрать оправу и получше. Диппер раздражённо отвернулся и кончиком ручки потёр переносицу. — Ты не понимаешь. Дело вообще не в очках. — Не в очках? — сбитая с толку, переспросила она. Пасифика думала, что это и было то, в чём она напортачила. Если бы она сдержала глупые комментарии в прихожей, разве сейчас всё не было бы просто отлично? Если очки были не причём, тогда в чём же ещё может быть дело? Устало Диппер упал на спину и, тяжело выдохнув, прикрыл глаза. — Всё началось с этого, — он поднял чёлку, и Пасифике открылось его родимое пятно. В неярком искристом свете купола точки на большой медведице светились как настоящие звёзды. — Над этим смеялись сколько я себя помню. Мне пришлось прятать его за чёлкой и носить кепку, чтобы она не с двигалась с места. Было неприятно, но я всё равно был рад найти решение. Думал, теперь-то всё будет как надо. Но потом… потом начали смеяться над худобой, голосом, ростом, большой головой… — Эй, я вообще-то извинилась! — скрестила руки Пасифика. — Но и это ещё не всё, — он продолжал, разглагольствуя в воздух и размахивая руками, и Пасифика решила, что лучше его не прерывать. — Я понял, что недостатки мне не исправить и пустился в то единственное, в чём я был хорош, — тут с сияющими глазами он провозгласил: — Знания. Уж в этом я мог показать себя. С нетерпением я ждал первого дня в школе, — он безрадостно усмехнулся, — Мне быстро показали что к чему. Все вечно дразнили меня всезнайкой. Как будто учится это плохо! — возмутился он. — Они смеялись, потому что я много пишу и думаю, и знаю много умных слов. Потому что я был тощим, недостаточно мускулистым — тут он поднял руку, словно желая продемонстрировать отсутствие того, что Пасифика и так знала у него отсутствует, — …ботаном. А теперь вот ещё… Он повернул голову, и взгляд его вперился в очки. И в глазах плескались отчаяние и злость. — Меня дразнили всё детство, Пасифика, — отрешённо пробормотал он наконец, — Тебе меня не понять. Сказать хоть что-то. Пасифика чувствовала, что ей нужно сказать хоть что-то! Вместо того, чтобы сидеть и тупо смотреть на его опечаленное лицо. Но ей никогда прежде не приходилось видеть его таким. Напротив, это ему приходилось её утешать. Он искал решения для её проблем. Указывал на её сильные стороны там, где она видела только плохие. Она была совсем не готова к тому, что и у него есть неуверенная сторона. И уж совсем не ждала, что он её покажет. Но он всегда находил для неё слова. Пора было взять себя в кучу и ответить ему тем же. — Какая разница, что говорят другие? — с чувством спросила она. — Говорит дочь четы Норвестов… — мгновенно парировал он. Это, впрочем, не сбавило её пыла: — Да, и хочешь узнать, кто меня этому научил? — она вперилась в него, а в её взгляде уже был ответ: «Ты!». Она продолжала: — Вы, Пайнсы, совсем не такие. И особенно ты — Мэйсон Пайнс. Тебе никогда не было дела до того, что о тебе подумают. Разве не ты — тот прямолинейный парень, который без единого промедления говорит то, что думает? Кто поступает так, как правильно, даже если другим это кажется смущающим? Тот, кто отказывался надевать костюм и галстук-бабочку, просто потому что это глупо? — Ну, это совсем другое дел… — начал было он, но она не собиралась позволять ему сомневаться. Она продолжала: — Диппер, ты — это не твой вес и не размер твоей головы, не родимое пятно или голос. И даже не твой ум, из-за которого ты порой становишься таким глупым. Всё это делает тебя тобой, но ничто из этого не способно затмить самого главного, — она слегка придвинулась к нему, — Твоей доброты. Твои руки не слишком накачены, но ты всё равно готов сражаться ими сотни раз, чтобы защитить Мэйбл и тех, кто в опасности. Как бы не был раньше пискляв твой голос, им ты заступался за тех, кто слабее. Ты готов на всё ради тех кто тебе дорог, Диппер, и это то, что делает тебя таким потрясающим. И очки, — Пасифика потянулась и осторожно подхватила их, — Они этого не изменят. С ними или без, — смущённо она поднесла дужки к его ушам и усадила очки на нос, — Ты всё ещё невероятно милый. Даже если ты этого не видишь. Его щёки под её пальцами порозовели, и он слабо улыбнулся, пряча глаза и в то же время бросая короткие взгляды на её собственные. — Спасибо, Пасифика. Эти два слова повисли в воздухе приятно и тягуче. Пока Диппер не усмехнулся и не спросил: — Потрясающий и милый, ты сказала? Пасифика резко отодвинулась и, отвернувшись, спряталась за копной волос. — Ты всё слышал, не заставляй меня повторять! Он фыркнул. — Знаешь, хорошо, что ты так считаешь. Я чуть было не съел вот это. Если бы Пасифика уже не сидела, то без сомнения тут же упала бы на месте. Он положил к её ногам гриб размером с крупное яблоко, полностью покрытый глазами. Будто перемаргиваясь, они безостановочно глазели по сторонам то закрываясь, то открываясь, и иногда впериваясь в её лицо. — Что это? Тогда Диппер передал ей журнал. — Я назвал его Гляделка, — сказал он. — Он улучшает зрение в тысячу раз. — Ну, звучит не так плохо, — прикинув, качнула головой Пасифика. — Почему твой дядя им не воспользовался? Тогда Диппер просто сунул ей ультрафиолетовую лампу. Она поднесла её к дневнику и прочитала: «Гриб-гляделка дарует возможность видеть. Видеть Будущее и прошлое, безграничные вероятности последствий настоящего. Помысли, мотивы и мысли, за передами человеческого разума и вне границ безграничной вселенной. Бесконечные знания и всемогущее провидение…» — Ладно, я поняла! — отодвигая подальше и дневник, и гриб, буркнула Пасифика. — Будь я младше и чувствительнее, я бы точно его съел, — проворчал Диппер. Пасифика прыснула. — Нам всем страшно повезло, что ты повзрослел, и в твоей большой голове и правда начали появляться здравые мысли. Он негромко рассмеялся, и она добавила: — Но если бы ты его съел, нас всех бы ждало очередное приключение. Такое, в какие вы с Мэйбл всегда встревали. Диппер ностальгично улыбнулся. — И тогда ты бы вновь нам помогла. Вспоминая ушедшее лето, Пасифика не могла не думать про наступившее, а потому, легонько стукнув своими коленями о его, она тихо сказала: — Я очень-очень ждала, когда вы приедете. И он так же негромко ответил: — Я тоже очень-очень ждал, когда ты придёшь. Вот теперь, под этим синим куполом, с глазастым грибом, валяющимся у их ног, всё было так, как надо. — А знаешь что? — бодро спросила Пасифика, — Приезжай завтра в наш особняк? — Встречу твоих родителей, — прыснул тот и с иронией протянул: — Не могу дождаться. — Да брось, Диппер, — с улыбкой она подтолкнула его в плечо, — Будет весело. — И заговорщицки она добавила: — Как раньше. И по одной его улыбке она поняла — он придёт. *** Раскатистым громом отворились главное двери и мрачным, холодным тоном было сказано: — Пайнс. — Нортвест. Две пары глаз вонзились друг в друга не хуже смертоносных кинжалов. — Диппер! Голос Пасифики заставил их оторваться друг от друга. Диппер увидел, как она подбегает, а потом она схватила его за руку и потянула за собой. Мистер Нортвест весь побагровел от злости. — Приводить этого, — он скорчился, и лицо его стало похоже на иссохшую изюминку. С презрением он выплюнул: — Простолюдина. И что ещё хуже — приводить парня в свою комнату. Тебе должно быть стыдно, Пасифика Нортвест! Тогда Пасифика обернулась и бросила в дверной проём: — Мы больше не самые известные богатеи города, папа: никто не напишет об этом в газетах, — и, притворив дверь, она шепнула Дипперу: — Пошли. Когда они оказались в глубине дома, она сказала: — Не обращай внимания. Он такой с тех пор, как я заговорила о переезде. — Переезде? — удивился Диппер, — Ты ничего не упоминала о переезде. — Да, ну в общем… Не всё ещё решено. Ленивая Сьюзан всё ещё расчищает комнату, и мы не условились о сумме проживания. Зарплата у меня не очень большая, но возможно, если я буду помогать по дому, то она сбросит цену. — Ленивая Сьюзан? Это к ней ты переезжаешь? — Одна предложила комнату, — пожала плечами та, — Я согласилась. Его глаза за стёклами очков выражали неверие. Пасифика почувствовала, что должна объясниться яснее. Она прибавила шагу и, широко раскрыв руки, обвела ими коридор. — Посмотри на эти стены, Диппер, — сказала она, пока мимо них проплывали деревянные панели и позолоченные канделябры, — Всё, что осталось у «славного» и «благородного», — язвительно выплюнула она, — рода Нортвестов. Они роскошны и блистательны, но это клетка. Клетка так старательно возведённая моим премилым семейством, — она поникла и, замедлив шаг, вновь пристроилась рядом с Диппером. — Я устала от заточения и от ощущения постоянного неодобрение каждого моего шага. Я чувствую, как родители испепеляют меня взглядами каждый приём пищи, как мама корчится, когда видит пятна от кофе на моей одежде. Как отец, поджимает губы и едва сдерживается, чтобы не прочитать мне нравоучения. Иногда мне кажется, он снова готов взяться за колокольчик. Её передёрнуло. Измождённо, но решительно она заключила: — Мне нужно пожить одной. Диппер не собирался с ней спорить. На деле, ему очень нравилось видеть, как Пасифика ищет свой путь. Поэтому он предложил: — Что ж, если так, я бы мог тебе помочь. Ну знаешь, — он потёр шею, — Перевозить вещи и всё такое… Ну, то есть, если тебе захочется, к-конечно, я не настаив… — Спасибо, Диппер, — мягко оборвала она его. — Это было бы здорово. Они подошли к двери её спальни, и она отворила её. — Подожди здесь, я только захвачу кое-что. И проскочив мимо своей кровати, диванчика и туалетного столика, она забежала в гардеробную. А Диппер остался один в её комнате. В четырнадцать-пятнадцать лет он нередко наведывался к ней — и уж конечно не через дверь. И он приносил ей книги и журналы, некоторые из которых передавала ей Мэйбл. А ещё фигурки по его любимым фильмам и сериалам, которые все считали скучными, а ей почему-то нравились. Однажды дошло до того, что он застрял у неё на всю ночь — они засиделись, а ливень разыгрался не на шутку. Это была настоящая буря. И каким-то невероятным образом, — никто совершенно не мог такого предвидеть, — ветер сорвал наикрепчайшую верёвку из одеял и унёс её далеко в лес. Это была катастрофа. Диппер не паниковал так даже когда Билл завладел его телом. Но всё обошлось, и рано утром Пасифика вывела его через чёрный ход. Когда они были вместе им сопутствовала удача. Словом, комната Пасифики была Дипперу хорошо знакома. Он точно знал, под какой половицей что спрятано, а прятать ей приходилось многое. И ещё он знал, что здесь всегда приятно пахло. Правда это больше не был запах Пасифики. В последнее время от неё всё больше исходил аромат кофе и оладий. Надо полагать издержки профессии, против которых Диппер ничего не имел. И несколько неловко было осознавать, что вчера в лесу он узнал Пасифику именно по этому чудному запаху. Теперь комната выглядела несколько иначе, чем всегда. Никакого идеального порядка, а вместо него море коробок: они стояли одна на другой, наполненные наполовину или треть, на каждой маркером наспех было выведено: «Косметика», «Канцелярия», «Книги» и прочее. — Ничего ещё не решено говоришь? — бросил Диппер через плечо. И пробежался глазами по ближайшим коробкам. Но только одна привлекла его внимание: сквозь открытую щёлочку крышки он разглядел снимок. На нём отчётливо угадывались очертания его собственной кепки. Он склонился над коробкой и хотел было вытащить фоторамку. Он даже успел ухватиться за край… — Эй, здесь написано «Личное» не просто так! С пылающим лицом Пасифика накрыла крышку коробки совей ладонью. — О, эм… прости, — только и смог выдавить тот, теперь и сам заметив крупную надпись сбоку коробки. Пасифика выдохнула, и дёргано пригладив волосы, вернула себе хладнокровие. Потом повернулась к нему и деловито показала свою находку из гардеробной. Это оказался маленький ключик. Ключик, который Дипперу был очень хорошо знаком. И на его вопросительный взгляд Пасифика пояснила: — Вчера Мэйбл заставила меня просмотреть весь ваш фотоальбом. Пришла твоя очередь смотреть мой. И она вновь потянула его за рукав на выход. Они вернулись в запутанные коридоры особняка. И оба с равной уверенностью двинулись в нужную сторону. Когда та самая дверь оказалась перед ними, и Пасифика вставила ключ в замочную скважину, Диппер прыснул. — Только у вас нужно проникать в семейный архив, чтобы посмотреть фотоальбом… Замок щёлкнул, и дверь отворилась. Они вошли внутрь. Если бы мистер Нортвест застал их здесь, то Дипперу определённо пришлось бы строить хорошую мину при плохой игре. Но этого не произошло и произойти не могло, ведь… Они уже пробирались сюда прежде. Всё началось с того дня, когда Пасифика всерьёз начала беспокоится о своих корнях. Когда призраки прошлого начали преследовать её, и она не могла спокойно спать, не представляя перед собой все те портреты, спрятанные от чужих глаз; не вспоминая все те имена, обманывавшие добрых людей столетиями. А Диппер… Ну будучи Диппером, он мог предложить единственное решение, в каком видел пользу — исследования. И Пасифика с искрами в глазах, преисполненная упорства, взялась искать информацию. И немало в том преуспевала. С радостью она показывала записи о её тётушке Элеоноре, которую там называли не иначе как «Обезумевшая Элеонора», за то, что та сбежала со свадьбы, отказавшись от богатого поместья, и уехала жить на ранчо к небогатому фермеру. Там же была информация про её двоюродного прадедушку Фергина, который отказался отбирать накопления у наивного простака, за что был сослан в Англию. Один раз Пасифика даже разбудила Диппера ранним утром, только чтобы показать ему свою находку о некоем троюродном пра-пра-прадедушке Руфусе, который выиграл кучу денег и раздарил их простолюдинам. С тех пор его, конечно, не пускали на порог особняка Норвестов. Но как бы там не было, Пасифика светилась от счастья, просто узнавая всё новые имена не столь прогнивших Нортвестов, как остальные. Что не говори, а было приятно знать, что родиться Норвестом — это не проклятье и где-то там — не слишком далеко, пусть и не близко — живут другие, решившие ступить против рода. Сегодня архив выглядел так же, как и всегда — пыльно и несколько мрачно. С кучей шкафов и застоявшемся запахом древесины и бумаги. — Сейчас, — Пасифика пробежалась глазами по полкам и стянула тонкий журнал. На нём сухим каллиграфическим почерком было выведено: Пасифика Элиза Нортвест. Уложив его на стол Пасифика, начала листать. Мельком поглядывая её детские фотографии, Диппер не смог сдержаться: — Так и знал, что это не натуральный блонд… Пасифика только закатила глаза и остановилась на середине альбома. — Где-то здесь. Прямо перед Диппером оказался снимок, на котором Пасифика держала какой-то кубок за второе место. Но никакого счастья на лице маленькой девочки не было. Всё оттого, что её родители стояли рядом, возвышаясь над ней и распространяя вокруг себя ауру осуждения. — Это фото с конкурса правописания. Думаю, меня сфотографировали, чтобы я помнила про это поражение, — буднично рассказала Пасифика и перелистнула страничку. Теперь это была первая школьная фотография. Маленькая Пасифика стояла перед воротами школы. Она выглядела счастливой. Её предвкушение сквозило из фотографии. — Когда-то мне тоже не терпелось пойти в школу, — невесело хмыкнула она. — Ты выглядела лучше, чем я в первый день — неловко пошутил Диппер. Чем легко вызвал на лице Пасифики улыбку. Одним лёгким движением она игриво усадила его съехавшие очки обратно на переносицу, про себя отметив, что начинает к ним привыкать. Следом они просмотрели ещё несколько снимков. На одном из них у Пасифики была просто ужасная кривая чёлка. Смущённо она пояснила: — Я хотела сделать что-то стильное, как мой парикмахер Альфредо. Это было как раз перед фотосессией, а он был занят. Когда до меня дошло, что я натворила, я попросила родителей перенести съёмку и переделать снимки, но они отказались. Диппер нахмурился — родителям Пасифики ничего не стоило заплатить фотографу и сделать хоть с сотню новых снимков. Да с такими деньжищами они могли бы хоть весь этот архив заполнить фотографиями дочери! Вместо этого перед ним был тонюсенький журнал и неудачная фотография в нём. Впрочем, этот казус с чёлкой напомнил Дипперу кое о чём. — Знаешь, — начал он, — У Мэйбл была похожая проблема с волосами перед фотосессией. И он рассказал про жвачку и свою гениальную идею: — И поэтому я снял шапку и сбрил часть волос! Он был так горд, что не сразу заметил, приоткрытый рот Пасифики. Она ошарашенно уставилась на него. — Ты же знаешь, что мог бы просто отдать ей свою шапку? Он тут же сдулся и нервно рассмеялся. — Д-да, конечно, я подумал об этом… Ни на кроху не убеждённая, Пасифика только закатила глаза, подумав: «Вот дурачок». — Ну хорошо, смотри дальше. Следующим был снимок из школьного альбома, запечатлевший её высокомерную, но ещё не уверенную улыбку. Как будто она пока не знала, как это правильно делается и только училась быть гадкой и неприятной. — Вот оно, — скорбно протянула Пасифика, глядя на кадр, — Худшее унижение в моей жизни. — А что здесь такого? — не понял Диппер. — Посмотри на форму. У всех остальных она была от именитых дизайнеров, а моя пошита здесь, в Гравити Фолз. И цвет, и ткань — всё отличается. — У вас богатеев свои загоны. — Может для тебя это чепуха, — обняв себя за плечи, облокотилась на стол Пасифика, — Но мне вовсе так не казалось. Родители отдали меня в лучшую школу, но не посчитали нужным тратить деньги на такую мелочь, как школьная форма. Просто того, что я учусь в подобном презентабельном заведении было достаточно, чтобы заявлять о своём статусе. Ведь поддерживать репутацию в Гравити Фолз не сложно, но там… там всё было по-другому. Богатеи со всей страны, чванливые детишки богатеньких толстопузов. Они были просто ужасными! — выплюнула она со злобой. — Одни из тех, кто строит милые благочестивые личики, но стоит строгим, но безразличным глазам преподавателей отвернуться, как они тут же обнажают свои клыки. Пока мои мама с папой попивали шампанское, хвастаясь своими связями, я сталкивалась с последствиями их жадности. Диппер никогда не думал, что Пасифике приходилось туго, и что она сама могла сталкиваться с травлей. — Мне жаль, — только и смог сказать он. — Да ничего, — небрежно она поменяла положение, став спиной к столу и отвернувшись к окну: — На следующий год выяснилось, что деньги, которые родители-богатеи переводили на благотворительные нужды, присваивались сотрудниками школы. Конечно, после такого меня не могли не забрать, чтобы не портить репутацию Нортвестов. — И выяснилось это совершенно случайно? — с подозрением протянул Диппер. — Может быть, мне пришлось проникнуть в кабинет директора и стащить пару бумаг… Она хитро блеснула глазами, и губы Диппера сами собою принялись растягиваться в широкую восхищённую улыбку. Он всегда знал, что Пасифика отличалась твёрдым характером. Порою даже слишком холодным и непробиваемым. Но именно этот характер помогал ей бороться там, где остальные пасовали. Она была… невероятна! И ему не нужны были очки, чтобы разглядеть это. Он видел всё чётко и ясно. Застанная врасплох его взглядом, Пасифика покраснела и, вновь повернувшись к столу, поспешила ухватиться за страничку. — Ну хорошо, сейчас я покажу то, ради чего мы пришли. Ты готов? И перед его взором возник новый снимок. Всё та же маленькая Пасифика. Но снимок домашний — Диппер узнал стены поместья. Сжавшись на стуле, Пасифика робко глядела вверх, в камеру. И это было разительное отличие от прошлого кадра с усмешкой. И ещё одним отличием было: — Воу, ты носила просто гигантские очки! И поняв, что ляпнул, Диппер тут же прикусил язык. — Можешь посмеяться, — равнодушно махнула рукой Пасифика. — Это будет честно. Я носила их три года. Сначала я им обрадовалась, но потом… — она тяжко вздохнула. — Мои родители запрещали надевать их на людях, и я поняла, что мне должно быть стыдно их носить. Мы скрывали это от общества, как и все остальные неудобства. Тут она занесла руку в карман и вытянула те самые очки. Она аккуратно положила к фотографии. — Вчера ты сказал, что мне тебя не понять. Но я понимаю, Диппер. Я очень хорошо понимаю. Выражение лица Диппера переменилось — он прокрутил в голове свои вчерашние слова, — а потом короткая мягкая улыбка коснулась его губ. Он посмотрел на Пасифику. Атмосфера вокруг наполнилась одним очень знакомым чувством — тем самым, которое она порой разделяла только с ним. И которому никогда не находила названия. Но она рассудила, что оно не нужно, пока это чувство принадлежит только им, и пока тепло растекается по груди. А потом он сделал то, от чего она всегда робела и теряла связь с реальностью — крепко обнял её. — Спасибо, что рассказала, — пробормотал он ей в волосы. И её руки стиснули его в ответ. А когда они отпустили друг друга, то, как один, вновь уставились на фотографию и очки у её края. Рассеянный луч из окна бликами сверкал на их стёклышках. — Пасифика? — негромко позвал Диппер. — Мгм? — Ты знаешь, что это значит? — Что мы оба по-дурацки выглядим в очках? — скучающе поинтересовалась она, не слишком радостно рассматривая маленькую себя. И не сразу сообразила, что Диппер с самой лукавой улыбкой глядит на неё. — Тебе нужно проверить зрение Пасифика. Она моргнула. Раз. Другой. — Чего? *** Диппер был в восторге! Фиолетовая оправа — слегка вытянутая и блестящая, — все в сиреневых блёстках дужки, и овальные стёклышки, за которыми прятались глаза, глядящие куда угодно, но только не на Диппера. — Что это у тебя на носу, Пасифика? — Ой, заткнись.