"Мне нравится, что вы больны не мной"

Аделии было восемнадцать, когда она собственноручно украла у себя мечту. Нужно было признать, она сделала это чисто. Технически безупречно. Так, что даже судьи не заметили кражи. Протокол выглядел аккуратно, почти красиво — цифры, уровни, надбавки, всё на своих местах, всё логично и так объяснимо. Никто не задал бы и лишнего вопроса, никто и не потребовал бы пересмотра. Для мира она просто не справилась с давлением, просто не добрала, просто оказалась не готова к тому уровню, который требовала Олимпиада. Кроме одного. Только она знала правду. Только она чувствовала ту секунду, когда всё ещё можно было изменить. В тот самый вечер, когда весь мир смотрел на неё, затаив дыхание, ожидая чуда, она выпустила его из рук. Своими собственными пальцами. Не докрутила. Не дожала. Не поверила до конца. И лёд это почувствовал. Он всегда чувствует — когда на него выходят с чистым сердцем и когда приносят страх. Когда летят к нему, доверяя каждое движение, и когда боятся упасть. Лёд не прощает сомнений. Она упала на четверном тулупе. Это случилось через двадцать шесть секунд после начала произвольной программы. Она помнила это время с точностью до сотых, потому что пересчитывала его сотни раз, лёжа без сна в олимпийской деревне, в самолёте, в своей московской квартире, в каждой минуте последующих недель. Ровно двадцать семь секунд она летела по льду в красном платье, которое шили специально для этого вечера — глубокий алый цвет, тысячи кристаллов, каждая деталь продумана до мелочей. Она должна была гореть в этом платье. Гореть так, чтобы ослепить судей, чтобы они не могли смотреть ни на кого другого. И она горела. Первые двадцать пять секунд. А на двадцать шестой нога подвернулась. Старая травма, о которой знали только тренер и врач, дала о себе знать в самый неподходящий момент. Боль была резкой, молниеносной — такая, что перехватывает дыхание, но не даёт права остановиться. Аделия не остановилась. Она пошла дальше, потому что иначе не умела. Потому что если ты в красном платье под танго, если весь мир смотрит на тебя, если ты ждала этого момента четыре года — ты не имеешь права остановиться. Но прыжок уже не вернуть. Она встала. Сделала это быстро, без лишних движений, как учили. Улыбнулась — той самой улыбкой, которая ничего не значит, но выглядит уверенно. И продолжила. Дорожка шагов, вращение, ещё один прыжок, ещё один каскад. Всё, что могла. Всё, что осталось. До конца. Потому что она всегда доходила до конца. Танго звучало над ареной, такое страстное, надломленное, как и она сама в тот момент. Аккорды аккордеона плакали, рояль отсчитывал такты, а она двигалась по льду, чувствуя, как внутри неё что-то необратимо меняется. Каждое движение давалось через силу, но никто с трибун не должен был это увидеть. Никто. Петросян держала спину, держала лицо, держала ту самую маску, которую надевала перед каждым стартом. Только на последних нотках, когда музыка стихла и она замерла в финальной позе, сердце с треском ухнуло куда-то вниз. Потому что она знала. Ещё до оценок. Ещё до того, как цифры зажглись на табло. Шестое место. Цифра, которая звучит как приговор, если всю жизнь тебе говорили, что ты рождена для первого. Цифра, которая не даёт права на слёзы — потому что «ну ты же всё равно в топе», потому что «шестое место это не последнее», потому что «в следующий раз получится». Слова, которые говорят все вокруг, не понимая, что шестое место — это не пять, не четыре, не три. Это за пределами видимости. Это там, где никто не фотографирует для обложек. Где не ждут на интервью первые каналы. Где ты есть, но тебя как будто нет. Цифра, за которую не аплодируют стоя. Аделия улыбалась в кисс-энд-край. Автоматически. Почти идеально. Камеры ловили правильный угол, свет ложился мягко, операторы делали свою работу — снимали так, чтобы она выглядела достойно. Даниил Маркович сказал ей что-то поддерживающее, она кивнула, хоть и не слышала ни слова. Как будто это имело значение. Как будто внутри было не пусто. Как будто в голове всё не зациклилось на одном и том же движении — том самом моменте, когда нога подломилась, когда можно было сгруппироваться иначе, когда можно было не падать. Если прокрутить ещё раз. И ещё. И ещё. Будто память — это лёд, на котором можно переписать произвольную программу. Но было нельзя. Петросян ушла с итальянской арены, не оборачиваясь. Шаг быстрый, ровный, выверенный — как и всё, чему её учили с детства. За кулисами, в длинном коридоре, где уже не было камер и чужих взглядов, она позволила себе на секунду остановиться. Прислонилась спиной к холодной стене. Холод помогал. Иногда. Пробирался сквозь тонкую ткань платья, заставляя кожу покрываться мурашками и напоминая, что тело всё ещё существует, даже когда душа куда-то исчезла. Аделия закрыла свои шоколадные глаза — и снова оказалась там. В прыжке. В этом дурацком четвертном тулупе. В воздухе. В той самой доле секунды, где всё решается. И снова не хватает. Всегда не хватает. Какой-то малости, какой-то капли смелости, какого-то градуса веры в себя. — Адель, — голос Глейхенгауза прозвучал где-то рядом совсем мягко, но настойчиво. — Нам нужно на допинг-контроль. Она открыла глаза. Кивнула, и пошла вслед за тренером дальше.

◇━━━━━━━◇

Потом была тысяча и одна формальность. Допинг-контроль, который занял больше часа. Короткое интервью для прессы, где она говорила заученные фразы про «борьбу до конца» и «опыт, который делает сильнее». Аделия слышала свой голос будто бы со стороны — ровный, спокойный, какой-то чересчур взрослый, и она даже гордилась тем, как он звучит. Никто не должен был догадаться, что внутри неё пустота. Что она разобрана на части. Что каждое слово даётся с трудом, будто она выдавливает его из себя по буквам. Петросян не плакала. Не при посторонних, ведь слёзы — это роскошь, которую она могла позволить себе только в полном одиночестве. В олимпийскую деревню Аделия вернулась глубокой ночью. Милан уже магически сверкал огнями за окнами такси, но она не смотрела на город. Она смотрела на свои руки, лежащие на худеньких коленях, и думала лишь о том, что эти руки совсем недавно держали заветную мечту. И так глупо её уронили.

◇━━━━━━━◇

Отель, где разместили фигуристов, был воистину роскошным — высокие потолки с лепниной, мраморные полы, огромные хрустальные люстры, льющие тёплый золотистый свет на всё вокруг. В обычный день Аделия бы оценила красоту интерьера, может быть, даже сфотографировалась бы на фоне колонн для сторис. Но сейчас этот свет казался ей насмешливым. Слишком ярким. Слишком живым для того, что творилось у неё внутри. Она поднялась на свой этаж, нашла номер 366, зашла внутрь и почти моментально прислонилась к закрытой двери спиной. В комнате было темно — шторы задёрнуты, только в углу тускло мерцал светодиодный индикатор телевизора. Предательская тишина давила на уши, такая густая и осязаемая, что казалось, её можно резать ножом. Аделия сползла по двери вниз, садясь прямиком на пол и обхватила колени руками. Красное платье она сняла сразу после интервью, переодевшись в джинсы и мягкий свитер, который купила в первый день прилёта. Тогда, за десять дней до соревнований, Милан казался ей городом победы. Она выбирала свитер в маленьком магазинчике недалеко от Дуомо, улыбалась продавщице, представляла, как наденет его после того, как всё случится. После того, как она возьмёт своё. Теперь свитер просто висел на ней, большой и уютный, почти, как чужая кожа. Только здесь, в полной темноте и жалком одиночестве, Петросян позволила себе то, что сдерживала весь день. Слёзы пришли не сразу. Сначала были сухие, рваные всхлипы, которые разрывали горло, но не приносили облегчения. Потом — настоящие хрустальные капельки, горячие, солёные, и по ощущениям бесконечные. Она плакала, уткнувшись лицом в колени, чувствуя, как свитер намокает от слёз, и попросту не могла остановиться. Плакала о тулупе, который не получился. О годах подготовки, которые не окупились. О маме, которая звонила и говорила бодрым голосом: «Дочка, ты герой», — хотя Аделия знала, что разочарована она не меньше, чем она сама. Петросян просидела так, в полном раздрае, наверное, час. А может, два или три. Время потеряло всякий смысл. Потом она всё-таки встала, потому что ноги затекли, а в груди начало саднить от неподвижности. Налила стакан воды из кулера, но пить не стала — просто держала его в руках, чувствуя холод стекла. Подошла к окну, механически раздвинула шторы. Судьбоносный Милан спал. Где-то внизу горели редкие фонари, освещая пустые улицы, по которым ещё несколько часов назад бродили толпы болельщиков. Они скандировали имена победителей. Её имени никто не скандировал и, наверное, никогда не будет. Аделия опустошенно легла на кровать, не раздеваясь, и просто уставилась в потолок. Мысли крутились по замкнутому кругу: прыжок, градус недокрута, боль в голеностопе, судейские оценки, шестое место. Прыжок, градус, боль, оценки, шестое. Снова и снова, как заевшая пластинка. Она прокручивала тот момент в сотый, в тысячный раз, и каждый раз нога подкашивалась именно там, где можно было устоять. Каждый раз она падала. Каждый раз проигрывала. За окном начало светать, когда она наконец провалилась в тяжёлый, беспокойный сон без сновидений. Забавно, и это не помогло.

◇━━━━━━━◇

Утром — если это можно было назвать утром, потому что солнце уже взошло высоко на небосвод, а на часах было около одиннадцати — Аделия проснулась от того, что в голове стучало. Не больно, просто навязчиво, ритмично, как метроном, отсчитывающий такты того самого танго. Она лежала, глядя в потолок, и пыталась вспомнить, почему у неё такое ощущение, будто внутри всё разобрали на части и собрали неправильно. Потом конечно же безоговорочно вспомнила. Вчера было соревнование. Вчера она стала шестой. Вчера она упала. Вчера она украла у себя мечту. Петросян медленно села на кровати и рассеянно провела рукой по лицу, ощущая сухость кожи и тяжёлую припухлость под глазами. В зеркале на тумбочке отразилась девушка, которую она едва узнала: растрёпанные каштановые волосы, тёмные круги, потухший взгляд. Ещё вчера на её месте была другая — та, что сияла и пылала в алом платье, собирая взгляды. Сегодня же — лишь уставшая, надломленная девочка, совсем не понимающая, что делать дальше. — Вставай, — жёстко сказала она сама себе вслух. Голос прозвучал как-то хрипло, чуть скомкано, будто она и не говорила последние несколько дней. — Ты не можешь лежать здесь вечно. Аделия почти нечеловеческими усилиями заставила себя принять душ. Долго стояла под горячей водой, чувствуя, как капли бьют по лицу, смешиваясь с теми слезами, что снова пришли. Здесь, в душе, где никто не видел и не слышал, она позволила себе ещё немного слабости. Хотя бы процент. Хотя бы капельку. Но как только вода стала остывать, она выключила кран, вытираясь мягким полотенцем и твёрдо сказала своему отражению в запотевшем зеркале, шлёпая босыми ногами по кафельному полу: — Достаточно, Петросян. Хватит. Аделия надела на себя простые чёрные джинсы, свободный свитер песочного цвета, который ей подарила мама перед отлётом — «чтобы ты чувствовала моё тепло», — и собрала влажные волосы в какой-то небрежный пучок на затылке. Никакого макияжа. Никакой красоты. Ей было всё равно. Внутри неё было слишком много разрушений, чтобы заботиться о внешней оболочке. Ключ-карта легла в левый карман джинсов, телефон — в другой. Она вышла в коридор, и тишина отеля тут же обступила её со всех сторон. Ковролин заглушал шаги, двери номеров были закрыты, но за каждой из них царила чужая жизнь, чужая победа или поражение. Ей было не до этого. Она шла медленно, чувствуя, как каждый шаг даётся с трудом. Ноги были ватными, голова — пустой, и только сердце стучало где-то в горле, надоедливо мешая дышать. Лифт приехал почти сразу. Аделия поспешно вошла, нажимая кнопку первого этажа и прислонилась спиной к зеркальной стене. Она прекрасно знала, что увидит там, если повернёт голову: маленькую, бледную, с опухшими веками — такую жалкую и раздавленную себя. От одной только мысли что-то острое и злое моментально полыхнуло где-то в районе груди, судорожно сжимая горло и разбегаясь по рукам неприятным ознобом. Она прикусила губу — до боли, до металлического привкуса крови, — чтобы не разреветься снова, и чтобы заткнуть эту внутреннюю слабость, которая душила её с прошлого вечера. Не смей. Просто не смей быть жалкой. Аделия до дрожи ненавидела это отражение, которое чувствовала спиной, — разбитую девчонку, что таращилась на неё из зеркала. И отворачивалась, упрямо, зло, глядя прямо перед собой, на стальные двери, которые вот-вот откроются в новую реальность, где придётся держать лицо. Двери разъехались с лёгким скрипом, и она шагнула в лобби.

◇━━━━━━━◇

Лобби отеля встретило её полумраком и тихим гулом голосов. Где-то в углу играла негромкая музыка, за стойкой ресепшн кто-то говорил по-итальянски, но эти звуки казались Аделии частью какого-то совсем другого мира — того, где у людей всё ещё есть силы на что-то, кроме пустоты внутри. Она почти прошла к выходу, где её должен был ждать Глейхенгауз, когда заметила его. Пётр Гуменник стоял прямо у высокого окна, выходящего на внутренний двор. В тёмно-серой толстовке, чёрных джинсах и с этими длинными руками, засунутыми в карманы джинсов. Он смотрел куда-то в стекло, но Аделия прекрасно знала это выражение — он не видел за окном ничего. Взгляд его миндальных глаз был направлен куда-то вовнутрь, в ту самую бездну, в которую она сама провалилась прошлой ночью и всё никак не могла выплыть. Петросян хотела пройти мимо. Правда. У неё не было сил ни на кого, тем более на него — человека, который всегда казался ей слишком спокойным, слишком правильным, слишком… чужим. Они ведь никогда и не были близки, только пересекались на редких совместных сборах, да обменивались дежурными кивками. Он был из Петербурга, она из Москвы. Он катался под другую музыку, читал другие книги, жил другой жизнью, и их общим было только одно — лёд. Но собственные ноги, как назло не слушались. Или слушались, но только что-то другое… что-то гораздо более глубокое, чем жалкие приказы помутневшего рассудка. Она остановилась в двух шагах от него, чувствуя, как надоедливое напряжение моментально сковывает плечи. Его же спина оставалась прямой, он даже не обернулся. Может, не услышал её шагов, а может, просто не хотел, чтобы кто-то видел его сейчас — таким. В таком подвешенном и даже немного ранимом состоянии. — Гуменник, — её голос прозвучал куда резче, чем она планировала. В нём было что-то от того самого защитного механизма, который она включала, когда чувствовала себя слишком уязвимой. — Ты решил стать частью интерьера? Серая стена с серым человеком — отличный дизайнерский ход. Не находишь? Он медленно повернулся, и когда их взгляды наконец встретились, Аделия тут же успела пожалеть о своей грубой колкости. Не потому, что он обиделся — его лицо осталось всё таким же непроницаемым, только бровь чуть приподнялась. А потому, что она впервые открыто увидела его глаза. Миндальные, пустые, с тёмными кругами — точно такие же, какими она смотрела на себя в зеркало лифта всего лишь несколько минут назад. Пётр смотрел на неё долго, изучающе, и эта тишина наедине с ним была тяжелее любых слов. — И тебе «доброе утро», Петросян, — сказал он наконец. Бархатный голос был ровным, без эмоций, но в нём не было и той холодной отстранённости, которой она так яростно и отчаянно ожидала. Просто усталость. Простая, человеческая усталость. — Ты всегда такая гостеприимная с утра или только после шестых мест? Аделия хотела ответить чем-то острым, тем, что обычно молниеносно спасало её, когда мир становился слишком болезненным. Но слова от чего-то застряли где-то в горле. Потому что он упомянул шестое место. Потому что он знал и понимал. Потому что он разделял её мерзкое состояние. Потому что сейчас они оба были в одной лодке. — Прости, — еле слышно выдохнула она, и это было так непохоже на неё, что даже он, кажется, удивился. По крайней мере, его аккуратные брови мимолётно поднялись чуть выше обычного. — Это… я не хотела. Петросян повержено замолчала, совсем не зная, как объяснить. Что она злилась не на него. Что эта злость была внутри неё ещё со вчерашнего вечера, и она просто не успела её спрятать, пока та не вырвалась наружу. Что она вообще не умела правильно прятать то, что внутри, потому что уж слишком сильно привыкла всё выплёскивать на других. Бить, ломать, крушить и обежать, но только не носить в себе. — Забудь, — сказала она, устало махнув рукой, и уже собралась уйти, потому что… зачем вообще к нему подошла? Что она хотела доказать? Что она сильнее? Что она не развалилась на части? — Адель, — тихонько окликнул он, когда она уже сделала несколько крошечных шагов в сторону. Она послушно замерла, ведь он почти никогда не называл её по имени — ей казалось, вообще никогда. И сейчас, когда это наконец случилось. Когда её имя так тихо, почти осторожно слетело с его губ, в нём мгновенно прозвучало что-то настолько странное, почти непривычное, отчего внутри у неё всё судорожно сжалось в мучительном ожидании. — Держись, — сказал он просто. Сама не зная от чего, но она обернулась. Гуменник смотрел на неё открыто, прямо, и на удивление, в его взгляде не было ни жалости, которой она боялась больше всего, ни того снисходительного сочувствия, от которого хотелось кричать и рвать на себе волосы. Нет, там было что-то совсем другое, но такое нужное. Понимание, да настолько глубокое и настоящее, что у неё мгновенно перехватило дыхание. — Ты тоже, — ответила Аделия, и голос её неминуемо дрогнул, предательски выдавая ту самую слабость, которую она так тщательно старалась спрятать за маской показательной бравады и хрупкой надежды в лучшее. Она могла бы уйти. Она должна была уйти. Но ноги снова не слушались, и девушка попросту осталась стоять, глядя на него, такого высокого, такого спокойного, такого… неожиданного похожего. — Я вчера всю ночь не спала, — сказала Аделия тихо, уже не пытаясь казаться сильной. — Всё прокручивала. Четверной тулуп. Он у меня получался тысячу раз на тренировках. Тысячу, Петя. И вдруг — бедро. Старая травма. В самый неподходящий момент. Она совсем не знала, зачем говорит всё это ему. Может, потому что больше было некому. Может, потому что тренер, даже такой добрый и понимающий, как Даниил Маркович — совсем не тот, перед кем можно и главное, захочется разваливаться. Ну а может, потому что мама и так переживает, а редкие друзья в Москве даже если и захотят, не поймут, каково это — стоять на льду, когда мир смотрит на тебя, и чувствовать лишь то, как мечта ускользает сквозь пальцы и ты становишься не властен над временем. Петя слушал её молча. Не перебивая, не пытаясь утешить и не произнося в слух те самые дежурные «всё будет хорошо». Он просто стоял рядом и слушал. И почему-то для неё это было куда важнее и дороже любых слов. — Я видел, — наконец сказал он, когда Петросян замолчала. — Ты встала и продолжила. Не каждый бы смог. — Смогла, — горько усмехнулась она, впиваясь пальцами в края вязаного свитера. — И что с того? Оценки то от этого не выросли. — Да не в оценках дело, Адель, — тихо парировал он, делая шаг к ней навстречу, пока солнце мягко скользило по его тёмно-русым волосам. Петросян подняла на него свои кофейные глаза и с болезненной точностью отметила, что на его лице отсутствует та самая непроницаемая маска спокойствия, которую она так сильно привыкла видеть на соревнованиях. Сейчас он был просто человеком, который тоже упал. Тоже встал, тоже получил шестое место и, наверное, тоже не спал всю ночь, бесконечно прокручивая вереницу своих ошибок в голове. — А в чём? — спросила она, и в её голосе уже не было прежней язвительности. Только усталость и какая-то отчаянная надежда, что он скажет что-то, что заставит это всё обрести здравый, хоть и покалеченный смысл. Какие-то жалкие секунды Гуменник помолчал, глядя куда-то в сторону, на окно, за которым просыпался Милан. А потом сказал то, от чего у неё мгновенно защипало в глазах: — В том, что мы вышли на лёд. Что боролись. Что не сломались там, в эту самую секунду. Понимаешь, Адель, шестое место — это не конец. Это просто цифра. А то, что мы сделали, то, как катались… это останется. В памяти. В записях. В тех, кто смотрел и видел не места, а нас. Аделия, как заворожённая смотрела на него, чувствуя, как что-то внутри неё медленно оттаивает, повержено отступая. Наверное, та самая пустота, которая выедала её изнутри со вчерашнего вечера, начинала заполняться чем-то абсолютно другим. Не болью. Не горечью. А чем-то тёплым, почти забытым. — Ты всегда такой мудрый? — наконец спросила она, и это прозвучало совсем не колко, а почти по-доброму, что было ей несвойственно, рядом с малознакомыми людьми. — Нет, — он усмехнулся краем губ — впервые за всё утро, и эта усмешка моментально сделала его лицо таким живым и человеческим. — Просто тоже не спал всю ночь и успел переосмыслить. — И что переосмыслил? Петя посмотрел на неё внимательно, долго, и в его взгляде проявилось что-то настолько тёплое, и родное, отчего её сердце вдруг пропустило сокрушительный удар. — Что мы слишком жестоки к себе. Что требуем невозможного. Что забываем, что мы живые люди, а не машины для прыжков. И что… иногда нужно просто дать себе время. Аделия молчала, впитывая каждое его слово губкой. В этом не было пафоса или какой-либо назидательности — просто правда, которую она сама знала, но попросту никак не могла сказать себе. — Тяжело дать время, когда весь мир ждёт от тебя результата здесь и сейчас, — ответила она еле слышно. — А ты не смотри на мир, — парировал он просто, потирая левой ладонью открытую часть шеи. — Посмотри на себя. Эти слова упали куда-то в самую глубину её сознания. Почти, как камень в воду, расходясь кругами. Она смотрела на него, и впервые за последние сутки ей не хотелось быть ни громкой, ни резкой, ни бесконечно защищаться. Ей не хотелось доказывать, что она была сильной. Ей не хотелось притворяться. Она просто хотела быть собой. Прямо сейчас, здесь и только с ним. — Петь, — прошептала она еле слышно, и это обращение по отношению к нему вырвалось само собой, такое тёплое и доверительное. — А тебе самому то, кто это сказал? Или ты тоже всю ночь уговаривал себя в зеркало? На это он смог только лишь усмехнуться, но усмешка эта вышла почти до скрежета в зубах грустной. — Уговаривал. Но как видишь, не помогло. — Значит, нам обоим нужен кто-то, кто будет напоминать, — ответила она просто, и в её мягком голосе неминуемо проскользнуло что-то от прежней Аделии — той самой, которая могла быть дерзкой до потери пульса, только вот теперь это была совсем другая дерзость. Не та, что рождается из желания защититься, а из желания поддержать. Гуменник посмотрел на неё с неприкрытым удивлением, и в его миндальных глазах впервые за всё утро мелькнул блекловатый свет. — Ты предлагаешь? — спросил он. — А почему бы и нет? — она вдруг улыбнулась. Не той дежурной улыбкой для камер, а совей настоящей — чуть кривоватой, уставшей, но такой искренней, что у него мурашки побежали. — Мы оба шестые. Оба упали. Оба встали. Думаю, мы заслужили право иногда напоминать друг другу, что мы не железные. Он смотрел на неё долго, и Аделия отчётливо видела, как его заострённое лицо меняется. С него спадает ощутимое напряжение, уходит та самая непроницаемая холодность, которой он, наверное, прикрывался так же, как она — своей резкостью. — Тогда договорились, — сказал он наконец и мягко протянул к ней свою руку. Аделия заторможено перевела свой взгляд с его лица на ладонь — такую большую, но спокойную. И ни секунды немедля, вложила в неё свою — маленькую, всё ещё дрожащую от пережитого, но такую уверенною, что гордость за себя, за этот момент, за то, что она наконец перестала бояться, тут же наполнила её до краёв. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони — крепко, надёжно, так, как будто он держал что-то бесконечно ценное в своих руках. Рукопожатие вышло тёплым. И слишком долгим для простого жеста между малознакомыми людьми. — Я, наверное, пойду, — сказала она, всё ещё не убирая своей руки. — Даниил Маркович ждёт. — Иди, — ответил он еле слышно, но тоже не отпустил. Ещё секунда. Две. А может и все три. Только потом она всё-таки убрала свою руку, чувствуя, как тепло его пальцев остаётся на коже и покалывает, где-то в районе кончиков, ближе к красным ногтям. — Тогда увидимся, Гуменник, — сказала она, и в её голосе больше не было прежней колкости. Там было что-то другое — мягкое, почти невесомое, оставшееся уязвимым и неприкрытым, без привычного панциря лжи. — Увидимся, Петросян, — ответил он, и уголки его губ слегка дрогнули в мимолётной улыбке. Аделия постаяла так напротив ещё парочку секунд, и всё же развернулась, направляясь прямиком к выходу, безошибочно чувствуя на своей спине его обжигающий взгляд. Внутри неё всё ещё было пусто. Всё ещё болело. Всё ещё хотелось плакать и прокручивать тот проклятый прыжок из раза в раз. Но теперь там, в этой пустоте, неминуемо расцвело что-то ещё. Такое маленькое, хрупкое, почти незаметное. Что-то похожее на надежду. Она вышла на улицу, в холодный миланский воздух, и впервые за последние сутки вздохнула полной грудью. Петросян пока ещё не знала, что этот разговор изменит в её жизни всё. Что человек, которого она считала чужим, станет самым близким. И что шестое место, которое казалось ей концом, станет началом чего-то такого настоящего, что будет просто невозможно измерить это цифрами. Она не знала. Пока не знала. Только «пока».

◇━━━━━━━◇

Списки участников показательных выступлений огласили через два дня. Аделия узнала об этом случайно — увидела в общем чате ссылку на документ, открыла и пробежалась глазами по фамилиям. Свою нашла сразу. Петра — нет. Она перечитала список три раза. Четвёртый. Пятый. Шестой, каждый раз надеясь, что ошиблась. Что просто пропустила. Что его красивая русская фамилия затерялась где-то внизу, и она в спешке не заметила. Только вот, к сожалению, Аделия не ошиблась. Она стояла посреди своего номера, сжимая телефон в руках так, что побелели костяшки, и чувствовала лишь то, как внутри поднимается что-то настолько огромное и тяжёлое, почти невыносимое, что трудно дышать. Совсем не то, что было после соревнований — та пустота хотя бы имела право на существование. Это же было другое. Что-то злое. Горячее. Такое, от которого хотелось кричать, бить стены и рвать на себе волосы. Почему она? Почему не он? Петросян прекрасно знала, как это работает. Шестое место — это не пьедестал, организаторы выбирают тех, у кого есть имя, рейтинг или эта проклятая медийность. У неё же было золотое платье, зажигательная Шакира и жёсткое падение с четвертного в произвольной. Та самая драматичная история, которую можно было удачно продать. У него же была эта тишина, бесконечное спокойствие и тонкая рассудительность. Чистота. Порядочность. Его красота была не для первых полос европейских газет. Его катание — не для дурацких хайлайтов. Его молчание — не для интервью, а для тихого восхищения. Он был искусством, воплощённым в каждом жесте, — только вот не каждому, чей ум застилает суета, было дано это понять. До чего же это было несправедливо. Она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, и чувствовала лишь то, как внутри закипает беспощадная ярость. Слова застревали где-то в горле, потому что Аделия не могла подобрать тех, которые передали бы всю глубину этой несправедливости. Она падала — и получила шанс. Он летал — и оказался никем. Девушка почти сразу попробовала дозвониться до него — не ответил. Написала — прочитал, но не ответил. И это молчание для неё было хуже любых слов. Потому что она знала, что он чувствует. Потому что сама носила это чувство в себе два дня, прежде чем они встретились в лобби. Петросян нашла Петра ближе к вечеру. Когда внутренний парк отеля был почти пуст — только редкие гости проходили по дорожкам, да где-то вдалеке играла негромкая музыка. Аделия шла быстро, чувствуя, как каблуки её лодочек утопают где-то в гравии. Как ветер треплет её шоколадные волосы и как внутри всё кипит, переливаясь через края. Он сидел на скамье у старого фонтана. В руках — книга. Она узнала её сразу — потрёпанный томик Есенина, тот самый, что был с ним ещё в их первую встречу, на отборочных в Пекине. Только вот он не читал. Просто смотрел на страницу, но она видела — взгляд его направлен куда-то внутрь. Прямиком туда, куда она не могла достучаться. Аделия подошла и остановилась в двух шагах, тяжело дыша. Он даже не поднял головы. Может быть, не слышал её шагов. А может быть, совсем не хотел, чтобы она развидела его лицо. — Ты знаешь? — спросила девушка вместо приветствия, и голос её прозвучал в тишине парка куда резче, чем она планировала. Гуменник наконец поднял свою голову и в его миндальных глазах не было даже капли удивления. Только спокойствие. То самое, которое она ненавидела всей своей душой, потому что за ним всегда пряталась боль. — Знаю, — сказал он тихо. — И ты молчишь? — она непроизвольно шагнула к нему ближе, чувствуя, как внутри закипает злость. — Сидишь здесь, читаешь своего Есенина, делаешь вид, что ничего не случилось? — А что случилось? — он спокойно закрыл книгу, с еле слышным хлопком и отложил её куда-то рядом на скамейке. — Ничего же не случилось. Я просто не попал в показательные. Это не катастрофа. — Не катастрофа? — её голос тут же сорвался на высокие, почти злые ноты. — Ты что, не понимаешь? Ты заслуживаешь быть там! Твоя произвольная была чище, чем у некоторых медалистов! Твоё катание — лучше! А они… они просто посмотрели в список, увидели «шестое место» и вычеркнули тебя! Как будто тебя не существует! Она говорила это, совсем не замечая, как предательские слёзы подступают к горлу. Не от жалости, а от бешенства. От того, что не могла ничего изменить. От того, что он сидел здесь, такой спокойный, неподвижный, и даже не пытался бороться с системой. — Почему ты не злишься? — Аделия почти кричала, и ей было абсолютно всё равно, слышит ли это кто-то посторонний. — Почему ты не требуешь? Почему позволяешь им решать, достоин ты или нет? Они же даже не смотрели на тебя! Просто цифры! Просто политика! Просто «шестое место» — и всё! А ты сидишь здесь, читаешь свои стихи, как будто это нормально! Петя просто молча смотрел на неё, и в его миндальных глазах не было какой-либо обиды. Только что-то, от чего её злость вдруг потеряла привычную опору. — Адель, — сказал он тихо. — Нет! — она шагнула ещё ближе, чувствуя, как сильно дрожат собственные руки. — Не надо меня успокаивать! Я не хочу спокойствия! Я хочу, чтобы ты тоже злился! Чтобы ты кричал! Чтобы ты… чтобы ты… Она не договорила. Потому что он встал. Гуменник был таким высоким по сравнению с ней, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо. Она чувствовала его тепло, слышала его дыхание, и вдруг все слова, которые она собиралась сказать, растворились, испаряясь где-то в прохладном воздухе, потому что в его глазах не было того привычного спокойствия, которое она так сильно ненавидела. Там бушевало что-то совсем другое, что она не умела читать. — Ты думаешь, я не злюсь? — спросил он, и его голос был низким, хриплым. Именно таким, от которого у неё мгновенно перехватило дыхание. — Ты думаешь, мне всё равно? Аделия молчала, глядя на него снизу-вверх и чувствуя лишь то, как сердце-предатель колотится где-то в горле. — Я злюсь, — сказал он, и его бархатный голос дрогнул, впервые за всё время, что она его знала. — Я злюсь каждую секунду. На них, на себя, на эту систему, где всё решают цифры. На политику, к которой не имею никакого отношения. Я злюсь, что меня не увидели. Что мою работу, мои годы, мою кровь на тренировках — всё это свели к строчке в протоколе. Я злюсь, что ты стоишь здесь, плачешь, потому что я не попал. Что ты переживаешь за меня больше, чем я сам. Гуменник на мгновение замолчал, и этого мгновения вполне хватило Аделии, чтобы увидеть всё: его сжатые кулаки, напряжённую челюсть и всю эту тяжесть признания, которое он выдавливал из себя по буквам, сквозь невидимые преграды и боль. — Но я не умею кричать, Адель, — добавил он тише. — Я не умею бить стены и требовать справедливости. Я умею только молчать. И читать стихи. И ждать. Потому что крик не меняет ничего. А ожидание… иногда оно приносит то, о чём ты даже не мечтал. Петросян смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то неминуемо ломается. Не броня, не защита, нет… что-то другое. Что-то такое, что она носила в себе так долго, что даже забыла, как оно называется. — Но это несправедливо, — прошептала она, и в её голосе уже не было привычной злости. Бравады, только неподдельная боль. — Это так несправедливо, Петь. Ты заслуживаешь быть там. Ты заслуживаешь, чтобы тебя увидели. Чтобы тебе аплодировали. Чтобы… — Чтобы что? — он шагнул к ней ещё ближе, и теперь они стояли настолько близко к друг другу, что она отчётливо почувствовала его прерывистое дыхание на своей щеке. — Чтобы ты знал, что ты достоин, — выдохнула она, заглядывая прямиком ему в глаза. — Что ты не «почти». Что ты — всё. Петя смотрел на неё долго, очень долго. В его миндальных глазах не было той ледяной маски, которую она привыкла видеть. Там была безмерная благодарность. И что-то ещё, что она не умела называть. А может, просто боялась всей серьезности жалкого слова. — Ты уже сделала это, — сказал он тихо. — Ты показала мне, что я достоин. Ты, а не они. И этого достаточно. — Нет, — она покачала головой, чувствуя, как предательские слёзы всё же бегут по щекам. — Не достаточно. Я хочу, чтобы весь мир это увидел. Чтобы все знали, какой ты. Чтобы… Аделия внезапно замолчала, потому что в голове вдруг созрела совсем безумная мысль. Невозможная. Может быть, моментами даже абсурдная. Но такая, от которой у неё мгновенно закружилась голова. — Петь, — сказала она, и голос её зазвучал твёрже. — А если я попрошу организаторов? Гуменник нахмурился, совсем не понимая сути. — О чём? — О совместном номере, — выпалила она несдержанно. — Или просто о твоём участии. Если я скажу, что не хочу кататься одна, что я хочу, чтобы мы выступали вместе. Если я скажу, что без тебя я не выйду на лёд. Ты пойдёшь? Она смотрела на него обезоруживающе открыто, чувствуя, как сердце сумасшедше колотится где-то в районе груди. Петя молчал. Молчал так долго, что она уже начала бояться. — Адель, —наконец сказал он, и его голос был тихим, хоть в нём и появилось что-то, чего она не слышала раньше. — Ты понимаешь, что это может стоить тебе участия? Что они могут просто вычеркнуть тебя, если ты будешь настаивать? — Пусть, — ответила она просто, совсем не колеблясь. — Если ты не будешь там, я не хочу быть. Гуменник смотрел на неё настолько открыто, и в его миндальных глазах было столько света, что, наверное, можно было осветить весь этот тёмный, холодный парк. — Ты правда готова пойти на это? — спросил он, и в его голосе неминуемо проскользнуло удивление, смешанное с чем-то тёплым, почти нежным. — Я максималистка, Гуменник, — она ярко улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается что-то невыносимо-огромное и такое прекрасное. — Я не умею делать что-то вполсилы. Если я выхожу на лёд, то только с тем, кто этого достоин. А ты достоин. Ты — единственный. Он смотрел на неё безотрывно, и она видела, как его лицо меняется — уходит нервное напряжение, уходит та самая непроницаемая холодность, которой он прикрывался. Остаётся только он. Настоящий. Искренний. И такой, на удивление, ранимый. — Ты сумасшедшая, — сказал он, и в его бархатном голосе не было осуждения. Только беспредельное восхищение. — Знаю, — Аделия лишь улыбнулась шире. — Так ты пойдёшь? Он помолчал несколько секунд, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего её сердце мгновенно забилось быстрее. — Пойду, — сказал он. — Но только если ты не будешь просить на коленях. Это было бы неловко. Девушка тут же фыркнула, ударив его в плечо, и только потом поняла, что сделала это. Слишком близко. Слишком по-свойски. Но он не отстранился. Только чуть качнулся, сохраняя равновесие. — Я не буду на коленях, Гуменник, — сказала она, пряча смущение за привычной дерзостью. — Я просто пойду и скажу. И они согласятся. — Уверена? — Абсолютно, — Петросян встала перед ним, чувствуя, как внутри разгорается тот самый огонь, который всегда толкал её вперёд. — Потому что мы достойны. Оба. И они это увидят. Она уже сделала шаг в сторону отеля, когда он окликнул её в полуобороте: — Адель. Девушка обернулась. Он стоял на фоне старого фонтана, в свете вечерних фонарей, с книгой в руках, и смотрел прямо на неё. В его миндальных глазах было столько тепла, столько нежности, столько того, что она не умела называть, но от чего её сердце наполнялось счастьем. — Спасибо, — еле слышно прошептал он, не отводя взгляда. Она хотела бы сказать что-то привычное — «не за что», «пустяки», «я же обещала напоминать». Но вместо этого просто кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и незнакомое, такое, что не укладывалось ни в какие слова. — Не благодари раньше времени, — прошептала Аделия, улыбнувшись в ответ. — Сначала дай мне поговорить с организаторами. — Иди, — кивнул он. — Я буду здесь. Читать Есенина. Она только усмехнулась, развернулась и пошла к отелю быстрым шагом, чувствуя на себе его взгляд. Внутри всё кипело, бурлило, требовало действия. Она не знала, получится ли у неё уговорить организаторов. Не знала, согласятся ли они менять программу ради дуэта. Не знала, что скажет Глейхенгауз, когда узнает о её безумной идее. Но она знала лишь одно: она не может выйти на лёд одна, зная, что он останется за бортом. Не может стоять под софитами, ловить аплодисменты, чувствовать, что её выбрали, а его — нет. Не может даже не попытаться, потому что они оба достойны. Потому что они оба шестые. Потому что он — первый, кто увидел в ней не просто соперницу, а человека. И она сделает всё, чтобы они в последний раз оказались на этом олимпийском льду вместе.

◇━━━━━━━◇

Она вернулась через полтора часа. Не потому, что разговор был долгим — он занял меньше десяти минут. Остальное время Аделия же просто бродила по коридорам отеля, сжимая кулаки, кусая губы в кровь и пытаясь унять противную дрожь, которая сотрясала её изнутри. Она заходила в туалет, смотрела на себя в зеркало, видела красные глаза, размазанную тушь, и не могла остановить эту дурацкую дрожь. Потом умывалась, промокала лицо бумажными полотенцами, смотрела на потолок, делала глубокие вдохи. И снова выходила в коридор, чтобы пройти ещё круг, ещё один, и ещё, пока внутри всё не устаканится хотя бы настолько, чтобы он не увидел её такой. Разбитой. Бессильной. Сломленной. Петросян категорически не хотела, чтобы он видел её такой. Но когда она всё же вышла из стеклянных дверей отеля во внутренний парк, когда увидела его на скамье у фонтана — всё ещё с книгой в руках, всё ещё с той же спокойной позой, всё ещё ждущего, — Аделия поняла, что не сможет спрятаться. Не от него. Не после всего, что они прошли на этой проклятой Олимпиаде. Она шла на встречу к нему медленно, чувствуя, как каблуки её лодочек утопают в гравии. Как холодный вечерний воздух обжигает щёки, ещё влажные после того, как она умывалась, пытаясь стереть следы своего поражения. Каждый шаг давался ей с почти что непосильным трудом, будто гравий под ногами превратился в болото, будто воздух вокруг стал гуще, тяжелее. Фонари уже зажглись, отбрасывая длинные тени на дорожки парка. Где-то вдалеке слышалась негромкая музыка, смех — чужой, далёкий, принадлежащий миру, в котором у людей всё ещё были силы радоваться, а не просто жалко существовать. Пётр поднял голову, когда она остановилась напротив, и что-то в его лице мгновенно изменилось. Он увидел всё. Её покрасневшие карие глаза, которые она пыталась скрыть, опуская ресницы. Её дрожащие губы, которые она закусывала, чтобы они не выдали её искренних переживаний. Её руки, сжатые в кулаки по бокам, чтобы они не тряслись. Он не сказал ни слова, только смотрел — и в этом взгляде не было ни жалости, ни снисхождения. Только понимание. То самое, от которого у неё перехватывало дыхание. — Не разрешили, — сказал он тихо. Не вопрос — утверждение. Она лишь покачала головой, не в силах говорить. Села рядом на скамью — не близко, оставляя между ними расстояние, в которое можно было бы втиснуть ещё одного человека. А всё потому, что, если она сядет слишком близко — развалится. Если он дотронется до неё — развалится. Если скажет что-то доброе — развалится окончательно, на мелкие кусочки, которые невозможно будет собрать. Аделия опустила руки на колени, сцепляя пальцы в замок и чувствуя лишь то, как они всё ещё дрожат. Длинные ногти впивались в кожу, оставляя следы, но она не чувствовала боли — только эту бесконечную, выматывающую дрожь, которая не проходила уже больше часа. — Сказали, что программа уже свёрстана, — начала она, и её голос прозвучал как-то до безобразия глухо и чуждо, будто она говорила не сама, а кто-то другой внутри неё выдавливал слова по буквам. — Что нет технической возможности. Что контракты подписаны, тайминг утверждён. Что они не могут просто взять и добавить номер. Петросян смотрела куда-то в сторону, наверное, на фонтан, который давно не работал. Вода в нём была тёмной, неподвижной, пока в ней отражались фонари, и эти отражения дрожали, шатко расплываясь прямо, как и её внутренний мир. Статуя в центре фонтана — какая-то античная девушка с кувшином — покрылась мхом, и Аделия вдруг подумала, что чувствует себя так же. Покрытой мхом. Совсем застывшей и ненужной. — Что я должна радоваться, что вообще попала, — продолжала она, и голос её дрогнул. — Что шестое место — это… это уже достижение, с отсутствием мирового рейтинга. Что кто-то вообще меня заметил. Что я не должна быть неблагодарной. Девушка замолчала, чувствуя, как к горлу подступает надоедливый ком. Она сглотнула, сжимая пальцы на коленях сильнее, почти нечеловеческими усилиями заставляя себя держаться. — Они даже не слушали, — выдохнула она, и в этом выдохе было столько горечи, что, казалось, можно было отравить весь этот ухоженный, равнодушный парк. — Я говорила, а они смотрели на меня, как на капризного ребёнка. Как будто я прошу что-то несусветное. Как будто я не понимаю, как всё устроено. Как будто я… как будто я никто. Аделия продолжала говорить, и каждое слово давалось с трудом, будто она поднимала непосильные тяжести, с которыми её тело уже попросту не справлялось. Но только вот загвоздка, она не могла остановиться. Если она остановится, то сразу закричит. Или заплачет. Или и то, и другое сразу. — Я сидела там, перед ними, и думала: будто отобрать флаг, гимн и заставить нас быть одних недостаточно, — её голос стал тише, но острее, почти, как лезвие. — Будто победы в отборочных в Пекине было недостаточно. Что тогда ещё нужно? Что мы должны сделать, чтобы нас увидели? Чтобы нас… чтобы нас считали людьми, а не строчками в протоколе? Она замолчала, чувствуя, как горькие слёзы всё же подступают к глазам. Ну нет-нет-нет. Она не будет плакать. Не здесь. Не при нём. — Я просто хотела, чтобы ты там был, — сказала она, и голос её сорвался на шёпот. — Чтобы они увидели. Чтобы мир увидел. Чтобы все поняли, какой ты. Чтобы… чтобы это было справедливо. Хотя бы раз на этой чёртовой Олимпиаде. Хотя бы в этом. Хотя бы для нас. Петросян поверженно замолчала, глядя на тёмную воду фонтана, на статую, на фонари, отражающиеся в лужах. Ветер шевелил её шоколадные волосы, выбившиеся из небрежного пучка, и она чувствовала, как холод медленно пробирается под свитер, но даже не двинулась с места. Просто не могла. Пётр молчал. Молчал так долго, что она уже начала думать, не ушёл ли он, не оставил ли её одну с этой болью, которую она не умела носить в себе. Но потом она отчётливо почувствовала — его присутствие рядом, его дыхание, его тепло, которое он так и не решался подарить, но и не забирал. — Адель, —наконец сказал он, и голос его был низким, слишком тихим. — Меня убивает твоя эмоциональность. Я не знаю, что с ней делать. Она не ответила. Просто не могла. Слова застряли где-то на пол пути в горле, потому что она сама не знала, что делать с тем, что творилось внутри неё. С этой злостью, которая не находила выхода. С этой болью, которая не имела имени. С этой несправедливостью, которую невозможно было исправить. Гуменник не говорил больше ничего. Просто сидел рядом, такой же неподвижный, как статуя в фонтане, но живой. Тёплый. Настоящий. Аделия чувствовала его присутствие кожей, затылком, каждой клеточкой, которая, казалось, кричала от напряжения. Она сильнее сжимала пальцы на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, заставляя себя не плакать. Не сейчас. Не здесь. Не при нём. Но когда его рука легла на её плечо — так тяжело и уверенно, — она не отстранилась. Его пальцы мягко сжались, и это было не утешением, не жалостью. Это было: «Я здесь. Я рядом. Ты не одна». Просто. Тихо. Без слов, которые всё равно ничего бы не изменили. И этого оказалось достаточно, чтобы она перестала бороться с тем, что копилось в ней все эти дни. — Я устала, Петь, — затравленно сказала Петросян, и голос её дрожал, ломаясь на каждом слоге. — Я так устала. Я хочу домой. Я хочу маме, к Альме. Я хочу лечь и не вставать. Я хочу, чтобы всё это закончилось. Аделия всё говорила, и говорила, смотря куда-то прямо перед собой, и просто не могла остановиться. Слова лились сами — рекой, без контроля, без фильтра, такие, какие были — грязные, больные, измученные. — Выбирают этих американцев и других выскочек, — продолжала она, и каждое слово давалось ей с таким трудом, будто она выдавливала его из себя через силу. — Просто чтобы потом нарезки в тиктоке наделать. Чтобы хайпануть. Чтобы собрать лайки. Им не важно искусство, им важно, чтобы громко было. Чтобы ярко. Чтобы продавалось. Она замолчала на секунду, чувствуя, как его пальцы только чуть сильнее сжимают её плечо. — А то, что делаешь ты, — сказала девушка тише, почти шёпотом, — То, как ты катаешься… это же искусство. Настоящее. Не для нарезок. А для того, чтобы смотреть и не дышать в мгновении. Чтобы замирать. Чтобы чувствовать. А они обесценивают. Всё обесценивают. Твои годы, твою боль, твою чистоту. Твоё молчание. Твою красоту, которую нельзя продать. Петросян замолчала, чувствуя, как слёзы всё-таки бегут по щекам. Она не вытирала их. Не могла. А они всё надоедливо падали на свитер, на её сжатые руки, на гравий под ногами, и она никак не могла их остановить. — Так не должно быть, — прошептала девушка, и в этом шёпоте было столько боли, что, наверное, можно было наполнить весь этот пустой, холодный парк. — Так не должно быть, Петь. Не должно. Она замолчала, чувствуя, как его рука сползает с её плеча чуть ниже, ложится на её ладонь и плавно сжимает. Не выпускает. Его пальцы были тёплыми, сухими, такими спокойными, каким он был сам. Они переплелись с её дрожащими пальцами, и она почувствовала, как эта противная дрожь в теле начинает утихать. Не сразу. Не полностью. Но понемногу, капля за каплей, тепло его рук проникало в неё, и она наконец могла дышать. Глубже. Ровнее. — Мне завтра выходить, — выдохнула Аделия тихим и каким-то чересчур усталым голосом, хоть уже и не таким чужим. — Шакиру откатывать. Одной. Без тебя. Она мгновенно замолчала, чувствуя, как его пальцы чуть сильнее сжимают её ладонь. И в этом сжатии было всё. Поддержка, которая не нуждалась в словах. Боль, которая была общей. Надежда, которую они несли вдвоём, потому что поодиночке она была слишком тяжёлой и почти до сумасшествия невыносимой. Они сидели так долго. Молча. Глядя на тёмный фонтан, на звёзды, которые начинали зажигаться над Миланом и на огни отеля, отражающиеся в редких лужах. Ветер стих и воздух стал холоднее, но она больше не чувствовала холода. Только его руку в своей. Только его дыхание рядом. Только это странное, необъяснимое чувство, что она не одна. — Ты же будешь смотреть? — еле слышно спросила Петросян, пока в её голосе звучала настолько сильная и хрупкая надежда, что, наверное, её можно было сломать одним лишь словом. — Буду, — просто ответил он, и его голос был привычно-спокойным, ровным. Именно таким, каким она привыкла его слышать. — Обещаешь? — Обещаю. Аделия лишь кивнула, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь. В этом сжатии было всё. Не любовь — нет, до любви было ещё далеко. Не дружба — они были слишком разными для дружбы. А что-то другое. То, что рождается между двумя людьми, которые прошли через одно и то же. Которые упали и встали. Которых никто не понял, кроме них самих.