Часть 24

Вечер в доме Маши был тихим и пропитанным ароматом домашнего ужина. После суматошного дня на Мелроуз, это спокойствие казалось почти лечебным. Малышка, утомленная дневными заботами, сладко спала на руках у Маши, прижавшись к её груди  крошечной щекой. Маша сидела за столом, почти не прикасаясь к еде, и задумчиво помешивала чай. — Тетя Аля, я видела его сегодня, — тихо произнесла Маша, нарушая тишину. Тетя Аля замерла с тарелкой в руках. Она медленно опустилась на стул напротив, внимательно вглядываясь в лицо племянницы. — Егора? В кафе? Маша кивнула и вкратце рассказала о встрече, о его растерянности и о том, как она поспешно уехала. — И что? — тетя Аля приглушила голос, поглядывая на спящую малышку. — Ты ему... ты ему сказала? — Нет, — Маша отрезала это слово почти резко. — И не собираюсь. Он не должен знать. Зачем рушить его жизнь и впускать его в нашу? Он сделал свой выбор тогда, в Москве. Теперь мой черед выбирать. Нам и вдвоем хорошо. Тетя Аля долго молчала, глядя, как Маша бережно поправляет одеяльце на дочке. Она вздохнула — это был вздох женщины, видевшей в этой жизни гораздо больше,чем двадцатиоднолетняя Маша. — Послушай меня, Машенька, — начала она мягко, но с той твердостью, которая заставляет прислушаться. — Ты сейчас говоришь из своей обиды. И я тебя понимаю, он поступил жестоко. Но ребенок — это не твоя собственность и не способ наказать его. — Я не наказываю! Я защищаю её! — вспыхнула Маша. — От чего? От отца? — тетя Аля покачала головой. — Посмотри на неё. Она — его плоть и кровь. Ты сама говорила, что она его копия. Ты можешь спрятать её от него, но ты не спрячешь правду от неё самой, когда она вырастет. Ты думаешь, ты даешь ей лучшее, лишая её корней? Тетя Аля накрыла руку Маши своей ладонью. —Егор может быть каким угодно артистом, эгоистом или гордецом, но он имеет право знать, что он — отец. Это знание меняет мужчин, Маша. Иногда оно делает их лучше. А если нет... что ж, тогда это будет на его совести, а не на твоей. Когда она подрастет и спросит: "Где мой папа? Знал ли он обо мне?", что ты ей скажешь? Что ты промолчала, потому что тебе было больно? Твоя обида пройдет, а её пустота в душе останется. Ты сама говорила, что её рождение — это чудо. А чудеса не случаются для того, чтобы их прятали в сундуках. Не бери на себя роль судьи, дочка. Дай ему шанс проявить себя, а жизни — расставить всё по местам. Маша слушала, и её уверенность начала медленно осыпаться, как старая штукатурка. Она посмотрела на дочку. В свете кухонной лампы та выглядела такой беззащитной. — А если он захочет её забрать? Или если он просто посмеется? — прошептала Маша. — Если захочет забрать — ты сильная, ты не отдашь. Если посмеется — это будет его грех, а не твой. Но ты будешь чиста перед своей девочкой. Ты сделала всё, что должна была. Ты дала ему выбор. Тетя Аля встала и начала убирать со стола, оставив Машу наедине с этими мыслями. Весь вечер слова о «праве знать» пульсировали в голове Маши в такт дыханию спящей малышки. Она понимала, что тетя Аля права, но признать это означало снова открыть дверь в ту бурю, которую она так старательно пыталась унять. Маша долго смотрела на экран телефона, который тускло светился в полумраке кухни. Слова тети Али эхом отдавались в голове, разбивая последние барьеры её страха. Она знала: если она не сделает этого сейчас, то будет бежать от этой тени всю жизнь. Закусив губу до боли, так, что во рту разлился металлический привкус, она быстро набрала текст. Пальцы едва заметно дрожали, но решение было принято. Маша: «Ты хотел поговорить? Приезжай сюда». Следом она прикрепила геолокацию своего дома. Нажала «отправить» и тут же перевернула телефон, будто он мог обжечь её. Сердце колотилось где-то в горле. — Тетя Аля, возьми её, — Маша передала спящий сверток подошедшей женщине. — Пожалуйста, искупай её и покорми, я хочу, чтобы она была спокойна. Тетя Аля только понимающе кивнула, прижала малышку к себе и ушла в сторону детской. Маша осталась одна. Ей нужно было смыть с себя этот день, этот страх и подготовиться к самой важной встрече в жизни. Маша вошла в важную комнату и стянув с себя всю одежду и осталась стоять перед огромным зеркалом. Она долго всматривалась в свое отражение, изучая каждый сантиметр своего тела. Она всегда была хрупкой, прозрачной, но сейчас эта худоба казалась почти болезненной. Стресс, который она заедала слезами в Москве, и тяжелое восстановление после родов превратили её в тонкую статуэтку. Ключицы остро выступали под кожей, плечи казались совсем узкими, а грудь, из-за проблем с молоком, так и не приобрела пышных форм материнства. Но её взгляд опустился ниже. Там, чуть выше лобковой кости, багровел тонкий, аккуратный шрам — след от кесарева сечения. Маша осторожно коснулась рубца кончиками пальцев. Для всего мира это был медицинский дефект, но для неё этот разрез был священным. Он напоминал ей о том дне, когда её тело, казавшееся таким слабым, совершило невозможное. Оно подарило жизнь. Этот шрам был её орденом за мужество, её личным напоминанием о том, через что ей пришлось пройти в одиночку. В этот момент телефон на мраморной столешнице завибрировал. Егор: «Буду через 40 минут». Маша закрыла глаза и глубоко вздохнула. Она больше не была той девочкой, которая боялась его взгляда. Она была женщиной, которая вынесла на своих хрупких плечах зарождение новой вселенной. Она включила воду, позволяя горячим струям смыть остатки сомнений. Через сорок минут он войдет в этот дом. И он увидит не просто Машу. Он увидит правду, от которой больше не получится убежать ни за океан, ни за стены концертных залов. Маша вышла из душа, чувствуя, как по телу разливается странное, ледяное спокойствие. Она выбрала одежду: свободные спортивные штаны, короткий топ и объемную серую зип-худи. На улице в Лос-Анджелесе вечером становилось свежо, и легкая прохлада была ей сейчас необходима, чтобы окончательно прийти в себя. Она накинула капюшон, но тут же сняла его, позволяя своим длинным темным волосам рассыпаться по плечам. Взяв телефон, Маша вышла через панорамные двери во внутренний дворик. Возле бассейна горела приглушенная подсветка. Вода казалась черным зеркалом, в котором дрожали отражения звезд и пальм. Маша села в плетеное кресло, подтянув ноги к груди, и стала ждать. Её план был прост…Начать на нейтральной территории.Она не хотела впускать его в дом сразу. Дом был её крепостью, местом, где пахло детской присыпкой и покоем. Бассейн, открытое небо и шум калифорнийской ночи — идеальное место для тяжелых слов. Она решила смотреть по ситуации. Если разговор превратится в очередной скандал или если она увидит в его глазах холод, он уйдет, так и не переступив порог. Но если он... если он хотя бы попытается понять... Тишину нарушил далекий рокот мощного мотора. Маша напряглась. Звук становился всё ближе, пока не стих прямо у её ворот. Она услышала, как захлопнулась дверь машины, и сердце предательски пропустило удар. Она не встала навстречу. Она продолжала сидеть, глядя на мерцающую воду бассейна, чувствуя, как в кармане худи вибрирует телефон — пришло уведомление от системы безопасности о том, что гость у ворот. Маша сделала глубокий вдох. «Это просто разговор», — повторила она про себя. — «Ты больше не боишься его. Теперь ты защищаешь не себя, а её». Послышались шаги. Уверенные, но чуть более медленные, чем обычно. Егор вошел во внутренний дворик, остановившись на краю тени, которую отбрасывал дом. В свете фонарей он выглядел уставшим, лишенным того глянцевого блеска, который она видела в кафе. — Маш? — позвал он негромко. Она медленно повернула голову к нему. — Я здесь, Егор. Проходи, присаживайся. Он подошел ближе, озираясь по сторонам, явно впечатленный уютным и дорогим домом, который она сумела создать сама. Он сел в кресло напротив, и между ними повисло напряжение такой плотности, что казалось, его можно коснуться рукой. — Красиво тут у тебя, — произнес он, пытаясь завязать разговор. — Не думал, что ты так... устроишься. Маша слегка улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла. — Я много чего сделала, о чем ты не думал, Егор. Давай сразу к делу. Ты хотел поговорить — я слушаю. Она внимательно наблюдала за его реакцией, готовая в любой момент либо закончить эту встречу, либо сделать шаг, который изменит их жизни навсегда. Все зависело от того, что он скажет в следующую минуту. Егор молчал несколько секунд, разглядывая свои руки, будто подбирая слова, которые никогда не давались ему легко. В свете подсветки бассейна его лицо казалось осунувшимся, а та привычная маска уверенного в себе артиста, которую он носил на публике, окончательно сползла. Он поднял на неё глаза — в них не было вызова, только странная, непривычная для него надломленность. — Прости меня, Маш, — произнес он негромко, но так отчетливо, что это слово, казалось, зависло над гладью воды. Маша замерла. Она ждала чего угодно: расспросов о её новой жизни, оправданий, рассказов о том, как он много работал, или даже претензий. Но не этого простого, голого «прости». Это слово опоздало на целую вечность. Оно должно было прозвучать в том холодном коридоре, в аэропорту или хотя бы в одном из тех бесконечных сообщений, которые она когда-то ждала. — За что именно, Егор? — её голос звучал на удивление спокойно, хотя внутри всё дрожало. — За то, как ты ушел? Или за то, что оставил меня в тот момент, когда я больше всего нуждалась в опоре? Егор тяжело вздохнул и подался вперед, локтями упираясь в колени. — За всё. За то, что струсил. За то, что позволил своему «остыл» стать важнее того, что мы строили. Я только сейчас, увидев тебя там, на Мелроуз... я понял, что наделал. Я увидел не ту девочку, которую можно просто бросить, а женщину, которую я, кажется, так и не смог до конца узнать. Он замолчал, вглядываясь в её лицо, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию. — Я знаю, что «прости» ничего не меняет, — продолжал он тише. — У тебя тут своя жизнь, свой дом, ты сильная... Но мне нужно было это сказать. Я места себе не находил эти несколько часов. Маша слушала его, и ей вдруг стало до боли жаль того Егора, которым он был раньше. Но еще больше ей было жаль ту себя, которая когда-то отдала бы всё за эти слова. Сейчас же они падали в пустоту. Она чувствовала, как под зипкой, прямо у сердца, лежит та самая подвеска с датой 08.08, и это знание делало её неуязвимой. — А я не находила себе места все эти девять месяцев, — произнесла Маша, и её голос, до этого ровный, вдруг обрел пугающую глубину. Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к горизонту, где огни города сливались с темнотой. Егор замер, уловив эту странную цифру — девять месяцев. Срок, который для него пролетел в шуме концертов, а для неё стал целой вечностью. — Ты говоришь «прости», будто это ластик, которым можно стереть всё, что было после того, как ты закрыл дверь, — продолжала она, медленно поворачиваясь к нему. — Пока ты искал себя, записывал треки и решал, остыл ты или нет, я здесь, на другом краю света, училась собирать себя по кускам. Она сделала шаг вперед, и в свете фонарей её лицо казалось высеченным из мрамора — красивым, но холодным. —Каждый раз, когда мне хотелось сдаться и позвонить тебе, я смотрела в зеркало и видела там человека, которого ты предал. И это давало мне силы ненавидеть свою слабость больше, чем я любила тебя. Я выжгла в себе всё, что делало меня зависимой от тебя. Маша замолчала, и эта тишина была тяжелее любых обвинений. Егор стоял, опустив голову, и она видела, как желваки ходят на его скулах. Он не знал подробностей — он не знал о капельницах, о больничных коридорах и о том, как она боялась потерять их общее чудо. Но он чувствовал масштаб той боли, которую она вынесла. — Девять месяцев, Егор, — повторила она тише. — Ровно столько времени мне понадобилось, чтобы понять: я — это не половинка тебя. Я — это целая вселенная. И в этой вселенной тебе больше нет места в качестве главного героя. Она поправила воротник зипки, скрывая подвеску, которая сейчас будто обжигала кожу. — Пойдем, — Маша кивнула в сторону панорамных дверей. — Я хочу тебе кое-что показать. Только, пожалуйста... забудь на минуту, кто ты. И вспомни, что у каждого поступка есть последствия, которые нельзя просто отменить словом «прости». Она вошла в дом первая, не оборачиваясь. Она знала, что сейчас, когда они пройдут мимо кухни в сторону детской, его мир, состоящий из графиков и лайков, рухнет окончательно. И на обломках этого мира возникнет новая реальность, от которой он больше никогда не сможет остыть. Они вошли в дом. Внутри было прохладно и пахло чем-то неуловимо сладким — смесью лаванды, чистого белья и уюта. Егор шел за ней почти на цыпочках, интуитивно чувствуя, что попал в пространство, где его статус суперзвезды не имеет никакого значения. Маша остановилась у первой двери в коридоре — гостевой ванной комнаты. Она повернулась к нему, и в полумраке коридора её глаза блеснули странным, почти торжественным светом. — Прежде чем мы пройдем дальше... — она сделала паузу, внимательно глядя на его руки. — Егор, зайди и вымой руки. Пожалуйста. Очень тщательно. Он замер, недоуменно вскинув брови. В любой другой ситуации он бы, наверное, отшутился или удивился такой странной просьбе, но сейчас в голосе Маши было столько серьезности, что он просто подчинился. — Хорошо, — тихо ответил он. Егор зашел в ванную. Маша осталась стоять в коридоре, прислонившись плечом к стене. Она слышала шум воды, видела, как свет падает из дверного проема на ковер. Её сердце колотилось с такой силой, что казалось, его стук слышен во всем доме. Это были последние секунды её тайны. Последние секунды, когда этот ребенок принадлежал только ей. Егор вышел через пару минут, вытирая руки полотенцем. Он выглядел растерянным. — Маш, я помыл. Что происходит? К чему такая секретность? Ты выглядишь так, будто собираешься показать мне... не знаю, клад? Маша глубоко вздохнула. Она подошла к нему почти вплотную, и на мгновение он снова почувствовал аромат её волос, но на этот раз к нему примешивался новый, тонкий запах — запах материнства, который он пока не мог распознать. — В каком-то смысле, так и есть, — прошептала она. — Иди за мной. И, пожалуйста... тише. Она развернулась и повела его в глубь дома, к двери, из-за которой лился самый мягкий, приглушенный свет. Егор шел следом, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимый, почти животный трепет. Он еще не понимал, почему она попросила его вымыть руки, но его интуиция уже кричала о том, что за этой дверью скрывается правда, которая разделит его жизнь на «до» и «после». Маша медленно нажала на ручку двери своей спальни. Дверь открылась бесшумно, выпуская в коридор мягкий, едва уловимый свет ночника. Она сделала шаг в сторону, пропуская Егора вперед. — Заходи, — почти одними губами произнесла она. Егор сделал шаг через порог и замер так резко, будто натолкнулся на невидимую стену. Его взгляд, до этого метавшийся по комнате в поисках объяснений, намертво прикипел к белоснежной детской кроватке, которая стояла вплотную к огромной кровати Маши. В комнате царила абсолютная, почти сакральная тишина. В центре этого спокойствия, укутанный в тонкое облако из нежнейшего хлопка, лежал маленький комочек. Малышка спала, закинув крошечные ручки к голове, — в той самой позе, в которой часто спал сам Егор после долгих перелетов.Егор не двигался. Он стоял в дверном проеме, и его лицо в полумраке стало мертвенно-бледным. Он видел, как мерно вздымается кружевное одеяльце, видел крошечный носик и светлый пушок волос на голове ребенка.Девять месяцев—срок который идеально подходит к их расставанию. Её худоба. Её отъезд. Нежелание говорить по телефону. Всё, что казалось ему странным и случайным, в одну секунду сложилось в идеальный, сокрушительный пазл. Этот ребенок не просто жил в её доме — он был продолжением её самой. И его самого. Егор попытался сделать вдох, но воздух застрял в легких. Он не мог пошевелиться, не мог оторвать взгляда от кроватки. Ему казалось, что если он сделает хотя бы один шаг внутрь этой светлой, пахнущей молоком комнаты, его прошлая жизнь — с его фанатами, чартами и бесконечной суетой — просто перестанет существовать. Маша подошла к нему сзади и тихо, почти невесомо, положила руку ему на плечо. Она чувствовала, как его тело бьет крупная, едва заметная дрожь. — Это... — его голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип. — Это что, мой ребенок, Маш? Она не ответила сразу. Она прошла к кроватке, поправляя край одеяла, и посмотрела на дочь с такой любовью, от которой у Егора перехватило дыхание. — Это наша дочь, Егор, — ответила она, не оборачиваясь. — Она родилась восьмого августа. В этот момент малышка во сне сладко причмокнула губами и чуть повернула голову. Егор увидел её профиль — свой собственный профиль, только в миниатюре — и его колени подогнулись. Он оперся рукой о косяк двери, чувствуя, как мир вокруг него окончательно рухнул, уступая место этому маленькому спящему человеку в белоснежной колыбели. Маша стояла у кроватки, не сводя глаз с дочери. В тишине комнаты её шепот прозвучал мягко, но в нем чувствовалась та сила, которой она научилась за эти месяцы. Она видела, что Егор всё еще стоит в дверях, не в силах пошевелиться, словно завороженный этой картиной. — Ты… ты будешь подходить? — тихо спросила она, переводя взгляд на него. Егор поднял на неё глаза. В них была такая растерянность и такая неприкрытая, первобытная тревога, которую Маша никогда не видела у него раньше. Все его маски, вся его сценическая уверенность и броня «холостяка» рассыпались в пыль перед этой маленькой белой колыбелью. — Я… я боюсь, — едва слышно признался он. Его голос дрогнул, и он сжал пальцы в кулаки, будто пытаясь остановить дрожь в руках. Маша чуть склонила голову набок, наблюдая за ним. — Боишься чего, Егор? Того, что она настоящая? — спросила она без тени сарказма, с искренним любопытством. — Боюсь, что я всё испорчу одним своим присутствием, — он сделал короткий, рваный вдох. — Она такая… крошечная. Такая чистая. А я… я столько всего наворотил, Маш. Я боюсь даже дышать в её сторону. А если она проснется и увидит меня? Если она почувствует, что я… что меня не было рядом всё это время? Он сделал один нерешительный шаг вперед, но тут же замер снова. Его взгляд метался от лица Маши к личику спящей девочки. — Она — это лучшее, что мы когда-либо делали вместе, — продолжал он, и Маша увидела, как в уголках его глаз блеснули слезы. — И я просто не знаю, имею ли я право стоять здесь, в этой комнате, после всего. Маша вздохнула и чуть отошла от кроватки, освобождая ему место. Она поняла, что его страх — это первое по-настоящему живое и честное чувство, которое он проявил за долгое время. Это был не страх перед ответственностью, а страх перед святостью этого момента. — Она еще ничего не знает о твоих ошибках, Егор, — сказала она, глядя на спящую дочь. — Для неё сейчас существует только тепло и тишина. Подойди. Ты ведь именно поэтому мыл руки. Чтобы коснуться своей правды. Егор медленно, будто идя по тонкому льду, начал сокращать расстояние между собой и кроваткой. Каждый сантиметр давался ему с трудом, но он больше не отводил глаз от этого маленького чуда, которое носило его черты и его фамилию, спрятанную за океаном. Егор замер у самого края белоснежной колыбели. Он стоял неподвижно, боясь даже громко выдохнуть, и просто смотрел. В приглушенном свете ночника он видел каждый изгиб её крошечного лица, каждую ресничку. Внутри него сейчас происходило землетрясение: осознание того, что эта маленькая жизнь — часть его самого, выжигало всё лишнее, оставляя только голый, осязаемый трепет. Маша тем временем медленно отошла к окну. Она прижалась лбом к холодному стеклу, за которым мерцали огни ночного Лос-Анджелеса, и её плечи начали мелко подрагивать. Слезы хлынули внезапно, обжигая щеки. Она пыталась плакать беззвучно, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить дочь и не спугнуть тот хрупкий момент, который сейчас проживал Егор. Но внутри неё всё кричало. Это не были слезы обиды или злости. Это была невыносимая, острая боль от осознания того, «как могло бы быть». Она представила, как он мог бы забирать их из роддома с огромным букетом, как они вместе выбирали бы эту кроватку, как он баюкал бы малышку по ночам, когда у Маши не было сил. Вместо этого были месяцы одиночества, страха и тишины. Вместо общей радости — эта тяжелая, неловкая встреча спустя столько времени. Она смотрела в отражение на стекле: Егор, склонившийся над дочерью, и она сама, стоящая в стороне. Они выглядели как семья, но на самом деле между ними была пропасть. Маша захлебывалась этими слезами, чувствуя, как внутри всё сжимается. Ей было жаль их обоих. Жаль потерянного времени, жаль разрушенного доверия. Она понимала, что этот момент у кроватки — самый красивый и самый печальный в её жизни одновременно. — Почему всё так, Егор... — прошептала она в стекло, зная, что он её не слышит. — Почему мы должны были пройти через этот ад, чтобы ты просто постоял рядом с ней? Егор продолжал стоять, не отрывая взгляда от малышки. Он протянул руку, почти коснулся пальцем крошечного кулачка, но в последний момент отдернул её, будто боялся осквернить это совершенство своей неловкостью. Он еще не видел, что Маша плачет, он был полностью поглощен этим маленьким человеком, который за пять минут перевернул его мир больше, чем вся его карьера за многие годы. Егор почувствовал, как по его собственной щеке скатилась одинокая слеза. Он медленно, затаив дыхание, всё же протянул руку и самым кончиком мизинца едва коснулся крошечной бархатной ладошки малышки. Дочка, словно почувствовав родное тепло, не проснулась, но инстинктивно обхватила его палец своими маленькими пальчиками. В этот момент Егора будто прошибло током. Он зажмурился, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон. — Маш... — позвал он её охрипшим, надломленным голосом, не оборачиваясь. Она вытерла слезы рукавом зипки и медленно обернулась. Егор стоял, привязанный этим крошечным захватом к колыбели, и выглядел так, будто всё его существование теперь сосредоточено в этой точке соприкосновения. — Как её зовут? — спросил он, и в этом вопросе было столько боли от того, что он не знал даже имени собственной дочери. — Амелия, — тихо ответила она. — Амелия Егоровна. Егор вздрогнул, услышав свое отчество в сочетании с этим именем. Это было окончательным признанием. Она не вычеркнула его из жизни дочери полностью, даже когда имела на это полное право. — Ты дала ей моё отчество... — он наконец повернул к ней лицо, и Маша увидела, что его глаза покраснели от слез. — После всего, что я сделал... почему, Маш? Маша посмотрела на спящую дочь, а затем прямо в глаза Егору. — Потому что я хотела быть честной с ней, — сказала она, и её голос больше не дрожал. — Ты мог не быть в моей жизни, ты мог быть плохим мужчиной для меня, но ты её отец. Это факт, который не изменит ни океан, ни твои поступки. Я не хотела начинать её жизнь с вранья. Егор медленно опустился на колени прямо перед кроваткой, всё еще держа Амелию за пальчик. Он прижался лбом к прохладным перилам колыбели, и его плечи содрогнулись. — Я не заслуживаю этого, — прошептал он. — Ни её, ни твоего милосердия. Но я клянусь тебе, Маш... я больше никогда не оставлю её. Даже если ты не захочешь видеть меня. Я буду за дверью, за океаном, где угодно — но я буду её отцом. Маша смотрела на него сверху вниз, и та ледяная стена, которую она строила девять месяцев, дала огромную трещину. Она понимала, что их история как пары, возможно, закончена навсегда, но их история как родителей только что началась в этой тихой калифорнийской спальне под мерное сопение маленькой Амелии. Егор продолжал стоять на коленях у кроватки, не в силах разорвать этот хрупкий контакт. Он боялся, что если отпустит её крошечный пальчик, всё это окажется сном. — Когда она проснется? — шепотом спросил он, не сводя глаз с Амелии. — Часа через два, — так же тихо ответила Маша, вытирая лицо краем рукава. — Когда проголодается. Она у нас пунктуальная. Егор поднял на неё взгляд, полный немой мольбы. В этом взгляде не осталось и следа от самоуверенного артиста, которого знала публика. — Можно... можно я посмотрю на неё, когда она проснется? — его голос надломился. — Я очень хочу увидеть её глаза. Маша снова всхлипнула, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Она просто кивнула, не в силах произнести ни слова. Она видела, как сильно его накрыло осознанием отцовства, и понимала, что лишить его этого момента сейчас было бы выше её сил. Они тихо вышли из спальни, почти не дыша, и плотно прикрыли за собой дверь. Пройдя на кухню, Маша включила небольшое устройство на столе — видеоняню. На маленьком экране в черно-белом цвете было видно, как Амелия сладко спит, раскинув ручки. Они сели друг напротив друга. Егор, не раздумывая, протянул руку через стол и крепко сжал ладонь Маши. Его пальцы были холодными, а хватка — отчаянной. — Расскажи мне всё, Маш, — попросил он, глядя ей прямо в глаза. — Расскажи, как ты это прожила. Всё, от самого начала. Как ты была одна... всё это время. И Маша начала рассказывать. Плотина, которую она строила долгие девять месяцев, окончательно рухнула. Она не стала ничего приукрашивать. Она рассказывала о том, как первое время в Лос-Анджелесе пыталась просто не сойти с ума от тишины, как работала до седьмого пота, чтобы заглушить тоску.Рассказала о том утре, когда тест показал две полоски, и как она сидела на полу в ванной три часа, понимая, что теперь её жизнь никогда не будет прежней, а человека, который должен был быть рядом, больше нет. О бесконечных поездках в госпиталь, о белых коридорах и запахе антисептиков. О том, как врачи хмурились, глядя на монитор УЗИ, и говорили об угрозе выкидыша из-за её вечного стресса и истощения. О том, как она сама собирала детскую кроватку, как плакала над крошечными вещами в магазине, потому что ей некому было показать эти милые пинетки. О ночах, когда она просыпалась от кошмаров, прижимая руки к животу и умоляя Амелию просто остаться с ней, не бросать её, как это сделал её отец. Егор слушал, не перебивая. С каждым её словом его лицо становилось всё более серым. Он сжимал её руку так сильно, что костяшки побелели, и Маша видела, как по его щекам текут слезы, которые он даже не пытался вытирать. Каждое её слово о больнице или одиночестве было для него ударом похуже любого скандала в прессе. Он наконец начал понимать цену своего «мне нужно остыть». И эта цена была измерена в её слезах, подорванном здоровье и месяцах, когда она балансировала на грани потери их ребенка. Маша замолчала на мгновение, глядя на экран видеоняни, где Амелия едва заметно шевельнулась. — Самое страшное было в день родов, Егор, — её голос стал совсем тихим, почти бесцветным. — Когда меня везли по коридору на операцию, я смотрела в потолок на эти мелькающие лампы и понимала,в графе «отец» стоит прочерк,я абсолютно одна. Егор резко закрыл лицо свободной рукой, его плечи содрогались. Он больше не мог сдерживать рыдания. Тот образ успешного, холодного артиста окончательно рассыпался. Перед Машей сидел человек, которого просто раздавила правда. — Господи, Маша... — прохрипел он сквозь пальцы. — Что я наделал... Как я мог... Я ведь даже не подозревал. Я думал, ты злишься, что ты просто уехала строить свою жизнь. Я не знал, что ты в этом аду. Он медленно поднял голову. Его глаза были красными, лицо опухло от слез. Он посмотрел на её тонкие запястья, на острые ключицы, которые теперь были видны из-под расстегнутой зипки, и на ту самую подвеску с ножкой и ручкой, которая теперь лежала поверх топа. — Ты такая маленькая... такая худая, — прошептал он, протягивая руку и осторожно, будто она была из тончайшего стекла, касаясь её плеча. — Как ты всё это вынесла? Одна? Маша шмыгнула носом и чуть горько улыбнулась. — У меня не было выбора, Егор. Когда внутри тебя бьется еще одно сердце, ты просто перестаешь принадлежать себе. В этот момент из динамика видеоняни раздался короткий, требовательный всхлип, а затем — громкое, заливистое детское кряхтение. Амелия проснулась. Егор мгновенно вскинулся, его взгляд приковался к экрану. На черно-белом изображении было видно, как маленькие ручки активно замахали в воздухе, а одеяльце окончательно сползло. — Она проснулась, — прошептала Маша, вставая из-за стола. — Пойдем. Ты ведь хотел увидеть её глаза. Они пошли по коридору, и на этот раз Егор не отставал. Он шел вплотную к Маше, и она чувствовала, как от него исходит волна жара и дикого, первобытного волнения. Они вошли в спальню, где кряхтение Амелии уже переходило в настойчивый детский плач. Маша подошла к кроватке и бережно взяла дочь на руки. Малышка забавно сморщила носик, зажмурилась, а затем... медленно открыла глаза. Егор стоял рядом, боясь пошевелиться. В ту же секунду он замер, пораженный увиденным. Амелия смотрела на мир его глазами — тот же разрез, тот же глубокий, внимательный взгляд, который он видел в зеркале всю свою жизнь. Она была его абсолютной копией, его маленьким продолжением. — Господи, она — это я... — прошептал он, чувствуя, как сердце заходится в безумном ритме. Маша посмотрела на него, затем на дочь, и мягко улыбнулась. — Держи, — сказала она, протягивая ему теплый, живой сверток. Егор задрожал. Он неумело, с невероятной осторожностью подставил руки, боясь повредить это хрупкое создание. Когда вес Амелии переместился на его ладони, он ощутил её тепло и тот самый неповторимый младенческий аромат. Она была такой легкой и одновременно такой весомой в его жизни. Амелия замолчала, уставившись на незнакомое, но почему-то инстинктивно близкое лицо. Она коснулась крошечной ручкой его щеки, и Егор снова всхлипнул, прижимая её к своей груди, прямо к тому месту, где сердце теперь билось только для неё. Спустя несколько минут Амелия снова начала проявлять беспокойство, тычась носиком в плечо Егора. — Нужно покормить её, — тихо сказала Маша, забирая телефон со столика. Егор тут же напрягся и отвел взгляд. — Мне... мне нужно выйти? — спросил он, решив, что сейчас наступит интимный момент кормления грудью. Маша покачала голвой, и в её глазах мелькнула тень той боли, о которой она рассказывала на кухне. — Нет, оставайся. Я не кормлю грудью, Егор. Моё здоровье и стресс после твоего ухода... молоко просто пропало почти сразу. Так что мы на смеси. Она видела, как по его лицу прошла судорога вины, но не стала заострять на этом внимание. Маша подошла к пеленальному столику, где стоял подогреватель, и за считанные секунды подготовила бутылочку. — Знаешь, — она повернулась к нему, протягивая готовую смесь. — Раз уж ты здесь... можешь даже ты её покормить. Егор посмотрел на бутылочку, потом на Машу, не веря в такую щедрость с её стороны. Он сел в глубокое кресло у окна, бережно прижимая Амелию к себе. Маша помогла ему правильно устроить локоть, чтобы головка малышки лежала удобно. — Вот так, — шептала она, направляя его руку. — Не бойся, она сама всё сделает. Егор поднес соску к губам дочери, и Амелия тут же жадно принялась за еду, обхватив его палец своей маленькой ладошкой. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным посапыванием ребенка. Егор смотрел на свою дочь, кормя её из своих рук, и в этот момент в нем окончательно умер тот эгоистичный парень из Москвы. Он поднял глаза на Машу, которая стояла рядом, наблюдая за ними. — Спасибо, — одними губами произнес он. — Спасибо, что не прогнала меня сегодня. Маша ничего не ответила, она просто смотрела на них — на своего бывшего мужчину и свою дочь, понимая, что теперь их жизни связаны навсегда, какими бы сложными ни были их отношения.