«Пепел легок и светел

Прошел ровно год с той самой встречи. С того самого дня, когда Семенова поняла — все, что она чувствовала до него — всего лишь собственноручно надуманный бред. Она не любила так никого, кроме Куликова. И он уверял, что это взаимно. Семенова и сама не поняла, в какой момент из строгой, самоуверенной и достойной женщины она превратилась в того, в кого превратилась. Вечно измученная, жалкая, несчастная. В очередной раз вместо взаимной любви она становится запасным вариантом. Вариантом на одну ночь. С другими женщинами строят семьи, рожают детей, улетают в отпуска, а с ней… а с ней уже год изменяют. Проведут ночь, получат что хотели, а потом домой — кушать завтраки, обеды и ужины женщины с которой живет и ложится в одну постель. Женщины, которая строит с ним планы на будущее, женщины, которая по всем моральным и федеральным законам имеет право называться его женой. — Срок — 28 недель. Семенова не смотрит в глаза Сережи. Она что-то задумчиво пишет в медкнижке Светланы, о чем-то размышляет, сотни фраз пролетают в голове, но ни одной хорошей. Куликов не обращает внимания на искренне счастливую сожительницу. Света с любовью наглаживает свой живот, придумывает имена для ребенка в том самом кабинете и прямо при Юле. А Юля смотрит в пол. Но ловит на себе жгучий взгляд Куликова. — Мне нужно собрать анамнез. — Семенова не выдерживает напора Сережи, безукоризненно прожигающего ее взглядом. Она встает, присаживается за стол и начинает что-то писать в медкнижке. — Сереж! 28 недель! — Света радуется искренне, дергает Куликова за рукав, трется о его плечо носом. — Сереж, представляешь, наш малыш уже размером с качан капусты! Женщина заливается смехом, больше похожим на деревенское «гыгыканье», а Юля лишь прикрывает глаза. Не открывая век она задает следующий вопрос. — Аборты, выкидыши? В кабинете виснет молчание. Света неловко поправляет рубашку и отводит взгляд. Куликов наконец отрывает глаза от Семеновой и смотрит на сожительницу с интересом. — Аборты, выкидыши были? Юля повторяет вопрос. Света нервничает, хватает сумку и направляется к двери. Семенова могла бы спросить мягче, но она не хочет мягче. Это единственное на что она способна сейчас — делать больно хотя бы слегка. Месть маленькими жашочками — удел разбитой женщины, незнающей куда себя деть. — В медкнижке все написано! — У меня нет времени рыться в Вашей медкнижке. Ответьте на вопрос, это для анамнеза. Семенова отвечает спокойно, тихо, совершенно не подавая вида. — Выкидышей не было. Было два аборта. — Свете стыдно, неловко. Она дергает мужчину за куртку и смотрит в его глаза. — Сереж, я в машине подожду. Вылетает из кабинета пулей, стараясь скрыть покрасневшие от стыда щеки. Семенова продолжает что-то писать в медкнижке. — Юль… То что произошло… Моя подруга не спросила меня ни о чем. Хочу я этого ребенка, не хочу… — Куликов нелепо оправдывается, и Юля заходится в истерическом смехе. Пауза, снова густая тишина наполняет кабинет, заставляя уши безжалостно свистеть. Он смотрит так, будто ни в чем не виноват. — Да я вообще не знал, что она беременна! Она сказала мне об этом только сегодня! Когда уже поздно предпринимать какие либо действия. — Предпринимать действия? — Юля улыбается. — Ты не участвовал в процессе, да? Она залетела от святого духа, правильно? Он молчит. Смотрит так же невинно. — Расслабься. Я не претендую на твою любовь, и уж точно не надеялась стать твоей единственной, ты ведь потаскун еще тот. Она трепыхается, воздух кончается, становится невыносимо плохо, но Юля и не думает показывать обиду. — Куликов… ты жалкий трус. Урод… Юля встает из-за стола, подходит ближе и встает рядом с ним, почти соприкасаясь с его губами. Он рвано вздыхает, понимая в какой опасной близости они друг к другу. — Твоя девушка беременна, а ты не можешь взять на себя эту ответственность? Заделал ребенка, придется воспитать, поставить на ноги. Юля говорит тихо, с придыханием, бегая взглядом с его глаз на губы и обратно. — Что же я в тебе нашла? Сама не понимаю… Чем ты зацепил меня настолько, что я позволила тебе растоптать себя. Он не успевает и слова вставить. Она медленно проводит рукой по его щеке, он закрывает глаза, на секунду прижимается лицом к её ладони — и она чувствует, как дрожит его щетина под пальцами. Он не дышит, не двигается, просто ждет. Потом его рука поднимается, нежно ложится ей на талию, и притягивает ее к себе. Медленно, осторожно, как будто он только сейчас осознал, что Юля может исчезнуть. Семенова замирает. Его пальцы сжимаются на ткани халата. Он делает шаг вперед, прижимает её ближе, и в этом движении столько отчаяния, столько животной страсти, что у неё на секунду перехватывает горло. — Юль, — выдыхает он в её волосы. Она чувствует его руки на спине: теплые, большие, сильные. Те самые, которые она так любила, которые держали её по ночам, нежно поглаживали по бедрам и поправляли выпавшие пряди волос, которые гладили её лицо, когда он думал, что она спит. Её веки тяжелеют, тело само тянется к нему, и ей тяжело с ним совладать. Это все так привычно, так правильно. Нет. Она упирается ладонями ему в грудь и с силой отталкивает. — Пусти. — Юля… — Пусти, сказала. Он не отпускает, а лишь смотрит в упор. В его глазах — боль, растерянность, злость на себя. Она знает этот взгляд. Раньше она таяла от него, а сейчас давит в себе желание разрыдаться прямо здесь перед ним и вновь потешить его эго. — Ты меня слышишь? — голос севший, но жесткий. — Не смей. Не смей больше ко мне прикасаться. Он медленно убирает руки, отступает на шаг, сжимает кулаки. Она смотрит в сторону открытых жалюзи, делает глубокий вдох, сглатывает ком в горле, и рвано целует его в губы. Это длится максимум секунду, хоть и кажется вечностью для обоих. Семенова отстраняется, поправляет ворот его футболки. — То что между нами — это всего лишь секс. Мы делали это когда хотели, и можем закончить в любой момент. Это ничего не значит. Он вздыхает, замирает на месте, прикрывает глаза. — Юль, я не… Она вновь затыкает его поцелуем. — Молчи, дурак. Молчи… — прижимает к себе, трется носом о его шею, вдыхает его аромат до последней капли. — Молчи, и ничего не говори ей. Она носит в себе твоего ребенка. Еще пару секунд перебирает пальцами его волосы, нюхает его шею стараясь на всю жизнь отложить в памяти его парфюм, и наконец отходит. Поправляет халат, прическу, садится за рабочий стол. — Между нами все кончено. В июле ты станешь папой. — утыкается в документы, перекладывая их с места на место — Если на твою деревенщину мне плевать, то уводить отца у ребенка я не собираюсь. — Ты серьезно, Юль? — Покинь кабинет, Куликов, ты отвлекаешь меня от работы. Он хмыкает, направляется к двери, но в последний момент оборачивается. — Кто, скажешь? Юля поднимает взгляд. — Что «кто»? — Пол какой? Она рвано хватает воздух. Легкие сжимает со страшной силой, глаза закрываются, а реакцией на эту наглость становится лишь нарочитый смех. — Пошел вон отсюда. Куликов хмыкает, дверь кабинета с грохотом закрывается, и Семенова отдается эмоциям. Встает из-за стола, около минуты ходит из стороны в сторону. Ей плохо, больно, невыносимо. Она прикрывает глаза и с силой сжимает кулаки, стараясь унять в себе тот ураган эмоций, что наровится вырваться наружу… Но это выше ее сил. — Не могу, не могу, не могу больше… Не могу!!! Юля с грохотом валит все вещи со стола. Точилка, какой-то ежедневник, мобильный телефон. Вслед летит вешалка с ее курткой и зонтом, затем стул, книги по гинекологии, какие то стикеры с номерами пациентов. А потом и она сама приземляется на пол. Прижимается к стене сворачиваясь клубочком, закрывает руками лицо, и тихо всхлипывает на остатках сил. — Ой мамочки… — Нина отходит от регистратуры тихими шагами, пытаясь понять что вообще сейчас произошло. В склифе как обычно невыносимо громко, но такое не услышать тяжело даже в привычном гуле. Пациенты замирают и переглядываются, но Дубровская одним взмахом руки и фразой в духе «Что уши греете?» разгоняет толпу зевак. Открывает дверь в кабинет Семеновой, и сиюсекундно прикрывает рот рукой. — Господи, Божечки… Нина оглядывается, закрывает дверь и так же тихо, будто опасаясь спугнуть, подходит к Юле. Садится рядом с ней на корточки и кладет руку на плечо. — Девочка моя, а что это было?..

***

Куликов вылетает из дверей больницы, как будто за ним гонятся. Руки дрожат, когда он достаёт ключи от машины и направляется к ней, с силой открывая чертову заедающую дверь. Света уже сидит на пассажирском. Как всегда глупо улыбается, помогает открыть дверь, и начинает что-то говорить, пока он усаживается за руль. — Сереж, ты так быстро выскочил, я даже не успела… Сереж?.. А ты чего такой? Она там что-то не так сказала? Ну, про аборты, да, я дура, что не сказала сразу, но ты же понимаешь, я боялась, что ты меня бросишь, если узнаешь… Он заводит двигатель молча, он даже не уверен что расслышал все то, что сейчас сказала Света. — Сереж! — Пристегнись. Голос глухой, и даже пугающий. Она пристёгивается, продолжает говорить — быстрее, громче, эмоциональнее: — Ну чего ты молчишь? Я же всё объяснила. Ну было, было, я не спорю. Но это же было давно. Я была молодая, глупая… Сереж, ты меня слышишь? Он выезжает с парковки. В зеркале заднего вида мелькает здание Склифа. Он смотрит на него секунду, и тут же переводит взгляд на дорогу. — Я же не знала, что мы с тобой… ну, что всё так получится. Я бы никогда, если бы знала… Он не слушает, или не слышит. Перед глазами — Юля. Её лицо, когда она смотрела узи, её руки, которые упирались ему в грудь, ее поцелуй — отчаянный, прощальный. Она пахла теплом, ванилью с кокосом, нежным йогуртом, сладким сгущеным молоком, и чем-то своим, таким родным. Она всегда так пахла. Он чувствует этот запах даже сейчас, хотя в машине только Светины духи — приторные, сладкие, такие же как ее характер кричащие, невыносимо раздражающие, его тошнит от этих духов, ровно так же как и от Светы. Он открывает окно. — Сереж, ты меня вообще слушаешь? — голос Светы становится визгливым. — А? — Я говорю, может, заедем в магазин? Купить чего-нибудь вкусненького? Твоя Семенова сказала, мне нужно больше кальция, так что творожка бы… «Твоя Семенова… уже не моя» — пролетает в его голове, и он давит на педаль. — Заедем. Она снова что-то говорит. Он кивает через каждые несколько слов, но не слышит ни одного. Он думает о том, как она стояла в кабинете. Как её голос ломался, когда она говорила: «Что же я в тебе нашла?». И он не знает ответа. Он не знает, что ей сказать. Не знает, как сделать так, чтобы она перестала плакать. Не знает, как вернуться в тот момент, когда всё можно было исправить. Он сжимает руль так, что костяшки белеют. — Сереж, ты какой-то странный. — Света смотрит на него настороженно. — У тебя всё нормально? — Всё нормально, — отвечает он, надеясь что по нему незаметно, что это наглая ложь. Они въезжают во двор. Света продолжает щебетать. Он паркуется, глушит двигатель, сидит, глядя в лобовое стекло. — Сереж, ты выходишь? — Иди. Я сейчас. Она выходит, хлопает дверью. Он остаётся один. Достаёт телефон, открывает чат с Юлей. Смотрит на последние сообщения — трёхдневной давности. Юля, 2:37 «Приедешь сегодня?»

Сережа, 2:38

«Да»

Юля, 2:40 «Я испекла тебе эклеры, ты ведь любишь. Твоя то деревенщина, наверное, совсем тебя не балует»

Сережа, 2:41

«Не говори так о ней»

Юля, 2:42 «Боюсь, боюсь.» Он нажимает на поле ввода, смотрит на курсор. Пальцы зависают над клавиатурой. Написать: «Прости»? «Я люблю тебя» «Я не могу без тебя»? И чем это поможет? Все безнадежно разрушенно. Он смотрит на клавиатуру, что-то печатает, стирает, голова кипит и он зло бьет по рулю, судорожно печатая букву за буквой. Мысленно проклинает себя до пятого коления, бросает телефон на пассажирское сиденье, упирается лбом в руль. Рядом, на пассажирском кресле, остался Светин запах. Приторный, чужой и надоедливый. Он вдыхает его и понимает, что ненавидит все что с ним связано. Закрывает глаза. И в темноте снова видит Юлю. Юлю, которая осталась там, в кабинете. Юлю, которая сейчас, наверное, плачет. Юлю, которая год как идиотка бегала за ним, каждый день надеясь и молясь, что он одумается и переедет вместе со своими вещами в ее квартиру. Flashback — Ну бросай ты уже свою деревенщину, ты же любишь меня. И хочешь только меня. — Я не могу, Юль. Ей будет больно. — А мне? Мне не будет? Он не отвечает, поэтому Юля улыбается, сводит в шутку, и все оборачивается очередным внезапным сексом. Он приезжает после смены, трахается с ней, и уезжает обратно. — Потаскун ты, Куликов. Юля запахивает на себе халат после очередной ночной встречи. Сидит на краю кровати, пока он на соседней стороне застегивает штаны. — Я поехал, у Светы будут вопросы. Входная дверь хлопает, Семенова поправляет прическу и выключает свет. Ложится на кровать, смотрит в потолок и много думает. Каждый раз после встречи. End flashback