Незванный гость в чертогах разума

×××

Война закончилась три месяца назад. Волан-де-Морт пал, его тело рассыпалось в прах и развеялось по ветру, а мир начал залечивать раны. Гарри Поттер, мальчик-который-выжил-и-победил, наконец стал просто Гарри. Молодым человеком, который должен был научиться жить без постоянной угрозы смерти. Он думал, что самое страшное позади. Он ошибался. Гарри жил на Гриммо 12, в доме, который достался ему по наследству вместе с правом на главенство рода Блэк. Каждое утро он просыпался в комнате Сириуса, каждую ночь засыпал с фотографией родителей под подушкой. Дом был холодным, сырым, наполненным эхом прошлого. Портрет Вальбурги Блэк молчал после того, как Гарри пригрозил навсегда запечатать его заклинанием, но еë глаза следили из-под тяжелых штор. Кикимер, старый эльф, бродил по коридорам, бормоча что-то о последнем из рода Блэков, и Гарри не был уверен, говорит ли эльф о нем или о ком-то другом. Рон и Гермиона пока что жили с ним. Они помогали разбирать хлам, который Орден Феникса так и не выбросил, пытались навести порядок, но дом сопротивлялся. Он не хотел меняться. Он хотел остаться таким, каким был при Блэках: мрачным, злым, полным тайн, которые не должны были выйти наружу. Но Гарри был упрямее. Он решил, что сделает из Гриммо дом. Не проклятое гнездо темной магии, а место, где можно жить. Место, где можно забыть. В ту ночь он проснулся от странного ощущения. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, что не один. Не в комнате. Внутри. Внутри его собственного тела кто-то был. Словно он снова на шестом курсе, когда между ним и Томом была невидимая ментальная связь. Гарри замер, прислушиваясь к себе. Сердце билось ровно. Дыхание было спокойным. Но в затылке, в самом основании черепа, пульсировала тупая боль, и вместе с ней шло чужое присутствие. Оно было смутным, неоформленным, но определенно там. Оно дышало в такт с ним, но чуть глубже, чуть медленнее, как будто кто-то тренировался управлять его легкими. — Нет, — прошептал Гарри в темноту. — Этого не может быть. Он мертв. Он вскочил, зажег палочкой свет. Комната Сириуса была пуста. Портрет Вальбурги на стене спал, свернувшись в раме. Гарри подошел к зеркалу, которое, судя по блеклой подписи, когда-то принадлежало Кассандре Блэк — тяжелое, в резной раме, с потемневшей амальгамой. В отражении он увидел себя. Взъерошенный, бледный, шрам на лбу — бледный рубец, который больше не болел. Но в глубине зеленых глаз, в самом зрачке, ему почудилась красная искра. Он моргнул — искра исчезла. Но ощущение чужого присутствия осталось. Он решил забыть это, считая что это просто очередной кошмар. Но всë повторилось. На следующее утро он спустился в кухню, где Рон уже доедал третью тарелку яичницы, а Гермиона читала «Пророк», подчеркивая статьи о восстановлении магического мира. Гарри сел напротив, взял чашку с чаем, но не пил. Смотрел на свои руки, которые слегка дрожали. — Мне нужно с вами поговорить, — сказал он. — Это… странно. Он рассказал всё. О присутствии, о боли в затылке, о красной искре в глазу. Он говорил спокойно, даже слишком спокойно, как о чем-то, что случилось с кем-то другим. Но руки его дрожали, и Гермиона это заметила. Она отложила газету, и выражение ее лица изменилось. Стало тем, которое Гарри знал с первого курса: сосредоточенное, слегка испуганное, но решительное. — Гарри, — медленно сказала она, — ты знаешь, что я думаю о связи между тобой и… ним. Дамблдор сказал, что она исчезла, когда Волан-де-Морт уничтожил твой кусок души. Но что, если это не так? Что, если связь была не односторонней? Что, если частичка его… осталась? — Он мертв, — упрямо повторил Гарри. — Я видел, как он умер. Я видел его тело. Я держал его палочку. Он не вернется. — Но магия душ сложна, — сказала Гермиона, и в ее голосе появились знакомые нотки, когда она готовилась излагать теорию. — Тем более магия крестражей. Мы не знаем всего. Волан-де-Морт создавал крестражи, разрывая свою душу. Когда ты стал его крестражем, твоя душа и его душа соприкоснулись. Не как у других — не как при создании обычного крестража. Ты был живым. Ты сопротивлялся. Это создало… я не знаю, как это назвать… канал. Двусторонний канал. Когда он уничтожил крестраж в тебе, он уничтожил ту часть своей души, что была в тебе. Но его собственная душа, та, что оставалась в его теле… она была слишком сильно привязана к тебе через годы связи. Через боль, через кровь, через ту древнюю магию, что спасла тебя в детстве. Возможно, часть его… перетекла. В ту секунду, когда его тело умирало, его сознание искало выход. И нашло тебя. — Гермиона, — вмешался Рон, который слушал с растущей тревогой, отодвигая тарелку, — ты хочешь сказать, что Волдеморт…ну, в голове у Гарри? — Не Волан-де-Морт, — педантично поправила Гермиона. — Часть его. Осколок. Как отколовшийся кусок стекла, который остался в ране после того, как вынули осколок побольше. Его личность, его сознание уничтожены. Но его страх, его ненависть, его желание жить… они могли сохраниться. Как эхо. Как паразит, который ищет хозяина. — Отличная аналогия, — мрачно сказал Рон. — Просто замечательная. И что нам теперь делать? Вырезать ему часть мозга? — Нужно исследовать, — твердо сказала Гермиона, но взгляд отвела. — Есть записи. Наверняка были случаи… не такие, но похожие. Маги, чьи души были повреждены темной магией. Окклюменция, легилименция, ритуалы очищения. Я найду способ. Она нашла. Но не сразу. А тем временем присутствие внутри Гарри росло. Сначала это были просто сны. Ему снились не воспоминания Волан-де-Морта — ему снились его сны. Большие залы, холод, змеи, шепчущие на парселтанге. Он видел себя стоящим на башне, смотрящим вниз на Хогвартс, и в груди разливалась не его собственная гордость, а чужая, хищная, наслаждающаяся властью. Он просыпался в холодном поту, чувствуя на губах вкус власти и презрения, и долго не мог понять, где он и кто он. Потом начались дневные вторжения. Он мог сидеть за завтраком, слушать, как Рон рассказывает о квиддиче, и вдруг его левая рука делала движение, которое он не приказывал. Она тянулась к ножу, лежащему на столе, пальцы сжимали рукоятку с такой силой, что костяшки белели. Гарри хватал ее правой рукой, удерживая, чувствуя, как мышцы под его пальцами напрягаются, пытаясь вырваться. — Гарри? — Рон смотрел на него с тревогой изатаëнным страхом. Нож выпал из разжавшихся пальцев и с грохотом упал на пол. — Судорога, — выдавил Гарри, сжимая левое запястье. — Все нормально. Но это было не нормально. Он начал замечать, что иногда, когда он говорит, его губы произносят слова с чужим акцентом — чуть более шипящим, чуть более тягучим. Что его походка иногда меняется, становится плавной, скользящей, как у змеи. Что он ловит себя на том, что смотрит на Гермиону с презрением, которого не чувствует, а потом это презрение исчезает, оставляя после себя тошноту. Он перестал спать. Не мог. Потому что во сне присутствие становилось сильнее. Оно говорило. Не словами, нет. Оно транслировало эмоции: ярость, презрение, и главное — голод. Голод по жизни. По его жизни. Он боялся этого. Поттер не хотел этого. — Ты слаб, — прошептал однажды голос, когда Гарри стоял перед зеркалом в ванной, пытаясь побрить проклюнувшийся пушек на подбородке дрожащей рукой. Голос был едва слышен, но каждое слово врезалось в сознание, как нож. — Ты всегда был слаб. Ты победил меня случайно. Из-за какой-то старой магии, которой ты даже не понимал. Но теперь… теперь я знаю тебя. Я внутри тебя. Я — часть тебя. Не та часть, что была крестражем. Я — то, что осталось. Чистый инстинкт. Желание жить. И я не уйду. — Нет, — прошептал Гарри, глядя в свои глаза, в которых теперь явно мерцал красный огонь. Он смотрел в зрачки, и ему казалось, что он видит там другого человека. Себя, но с лицом Волан-де-Морта. — Ты не часть меня. Ты паразит. И я тебя выжгу. — Попробуй, — ответил голос, и в нем было столько насмешки, что Гарри с силой ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло, паутина побежала от центра к краям, и в каждом осколке он увидел свое лицо. В каждом — красные глаза. Гермиона принесла книги по окклюменции из библиотеки Министерства. Она нашла древние свитки, которые хранились в отделе Тайн, куда ей удалось попасть по старому знакомству с Кингсли Бруствером. Гарри заново учился закрывать свой разум, выстраивать ментальные стены, которые когда-то с таким трудом возводил под руководством Снейпа. Но это было похоже на попытку заткнуть фонтан крышкой от бутылки. Каждый раз, когда он строил стену, присутствие сносило ее с насмешливой легкостью. — Ты строишь стены из страха, — шептал голос. — А я — страх. Ты не можешь заточить меня в тюрьму из того, из чего я сделан. Я был создан из страха смерти. Твой страх смерти — моя пища. Твой страх потерять друзей — моя сила. Каждый раз, когда ты боишься, я крепну. Гарри начал проигрывать. Он чувствовал, как чужая сущность расползается по его сознанию, захватывая одну область за другой. Сначала это были моторные функции — он уже не всегда контролировал пальцы, иногда его нога делала шаг в ненужную сторону, иногда его голова поворачивалась, чтобы посмотреть на что-то, что он не хотел видеть. Потом — речь. Он начал ловить себя на том, что говорит вещи, которых не думал. Неприятные вещи. Оскорбительные. Однажды он назвал Гермиону «грязнокровкой». Это вырвалось у него так естественно, что она отшатнулась, а он сам едва не задохнулся от ужаса. — Это не я, — прошептал он, хватая ее за руку. — Гермиона, это не я. Клянусь, это не я. — Я знаю, — сказала она, но в ее глазах был страх. Не за себя — за него. За то, что он теряет себя, а они ничего не могут сделать. Потом он начал терять время. Однажды он очнулся в подвале Гриммо, в комнате, где когда-то были заперты темные артефакты. В руке у него была палочка, перед ним лежал мертвый домовый эльф. Не Кричер — какой-то другой, не знакомый ему. Маленькое тельце было скорчено, глаза стеклянно смотрели в потолок. Гарри не помнил, как убил его. Не помнил, как спустился в подвал. Не помнил последних шести часов. Он сидел на полу, глядя на маленькое тельце, и зажимал ладонью рот, чтобы не закричать. Холод сковал сердце. А внутри него кто-то смеялся. Тихий, довольный смех, который вибрировал в его костях. — Гарри, нужно идти к специалистам, — сказала Гермиона, когда они нашли его. Она держалась спокойно, но голос ее дрожал, а сама она была растрепана, словно не спала всю ночь. — В Мунго. Есть отделение ментальных заболеваний. Они могут помочь. Там есть маги, которые работают с поврежденными душами. Они проводили ритуалы изгнания. — Если я пойду туда, — тихо сказал Гарри, глядя на свои руки, которые все еще дрожали, — они меня изолируют. Или того хуже — решат, что я опасен. Может, я и правда опасен. — Ты не опасен, — резко сказал Рон. Он стоял в дверях, бледный, сжав кулаки, и в его глазах была ярость — не на Гарри, на то, что с ним происходит. — Это он опасен. И мы найдем способ его выкинуть. Мы же уже делали это. Мы уничтожали крестражи. Мы победили его. Победим и этот осколок. — Он не выходит, — сказал Гарри, поднимаясь на ноги. — Я чувствую. Он врос в меня. Он… он хочет не просто захватить мое тело. Он хочет стать мной. Он хочет мою жизнь. Моих друзей. Мое имя. Он хочет быть Гарри Поттером, но с его силой. С его бессмертием. И я не знаю, как долго смогу его сдерживать. Каждый день он отвоевывает новые участки. Каждую ночь я просыпаюсь и не знаю, кто проснется утром. — Тогда мы не дадим ему этого, — сказала Гермиона, и в ее голосе появилась сталь. — Мы найдем ритуал. Мы вырежем его. Как опухоль. Она снова ушла в библиотеку Гриммо и не выходила оттуда трое суток. Рон носил ей еду, которую она не ела, и чай, который остывал. Гарри сидел в своей комнате, запершись, боясь заснуть, боясь проснуться не собой. Он смотрел на фотографию родителей, которая всегда была с ним, и не мог вспомнить, каким был их голос. Только знал, что любил их. Но чувство уходило, вытесняемое чем-то холодным и пустым. На третью ночь Гермиона вышла из библиотеки. Она была бледна, под глазами залегли тени, волосы были спутаны, но в руках она держала старую книгу в кожаном переплете, которая, казалось, дышала. На обложке не было названия — только вытесненный символ, который Гарри никогда не видел: круг, разделенный на четыре части, каждая из которых содержала странный знак. — Я нашла, — сказала она, и голос ее был хриплым от долгого молчания. — Но тебе это не понравится. — Говори, — сказал Гарри. Он сидел в кресле, сжавшись, как перед прыжком в холодную воду. — Есть ритуал. Старый. Очень старый. Он называется «Изгнание чуждой души». Использовался в Средние века для изгнания демонов, которые вселялись в магов. Но он требует… жертвы. Не крови. Не жизни. Жертвы памяти. Ты должен будешь отдать часть себя. Самую важную часть. Воспоминания, которые делают тебя тобой. — Какую часть? — спросил Гарри. — Я не знаю, — призналась Гермиона с отчаянием. — Книга говорит, что ритуал сам выбирает. Он находит то, что чужая сущность использует как якорь, и выжигает это. Но вместе с якорем может выжечь и часть твоей души. — А если не делать ритуал? — Если не делать, он захватит тебя полностью. Через месяц. Может, через два. Я не знаю. Но я вижу, как быстро он прогрессирует. Гарри, ты... ты уже убил эльфа. Что будет дальше? Кого он заставит тебя убить? Рона? Меня? Джинни? Гарри посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Но он все еще чувствовал тяжесть палочки в ладони, когда его рука направляла заклинание в беззащитное существо. Он не помнил этого, но его тело помнило. Мышцы помнили. И где-то глубоко внутри он чувствовал удовольствие, которое испытал тогда. Не свое. Чужое. Но оно было в нем. — Делай, — сказал он. Ритуал проводили в подвале Гриммо. Гермиона начертила круг, используя мел, смешанный с кровью — своей и Гарри. В центре круга стояло старое зеркало, которое они нашли в одной из запечатанных комнат. Зеркало было высоким, в три человеческих роста, в массивной раме из черного дерева, украшенной серебряными змеями. Гарри не знал, откуда оно взялось, но Гермиона сказала, что оно нужно для ритуала — как портал между сознаниями. Вокруг зеркала — свечи, черные, из воска, в который были вплавлены волосы Гарри. — Ты должен войти в зеркало, — сказала Гермиона. — Не физически. Ментально. Ты должен встретиться с ним лицом к лицу. В своем сознании. И вытолкнуть его. — Как? — спросил Гарри. — Я не знаю, — призналась она, сжимая кусочек мела в руках. — Книга говорит только о ритуале. Внутренняя битва — это твое дело. Ты должен найти его. Тот осколок, который не принадлежит тебе. И вырвать. Гарри сел перед зеркалом. Рон стоял за его спиной, держа палочку наготове. Гермиона начала читать. Слова были древними, на языке, которого Гарри не понимал, но каждое слово отдавалось в его голове ударом колокола. Зеркало начало светиться. Сначала тускло, потом ярче, пока свет не стал невыносимым. Гарри закрыл глаза — и открыл их в другом месте. Он стоял в Большом зале Хогвартса. Но это был не тот Хогвартс, который он знал. Стены были черными, покрытыми сажей, как после пожара. Скамьи пусты, но на них, на каждой, сидели фигуры. Молчаливые, неподвижные. Лица их были скрыты капюшонами. В конце зала, на возвышении, где обычно стоял учительский стол, сидел ОН. Том Риддл. Молодой, красивый, с идеально гладкими черными волосами и алыми глазами, которые горели в полумраке. Он улыбался. Улыбка была мягкой, почти дружелюбной, и от этого становилось еще противнее. — Гарри, — сказал он, и голос его разнесся по залу, как эхо в пустой пещере. — Наконец-то. Я ждал. Ты пришел. Как я и знал. — Ты мертв.— сказал Гарри, желая сжать крепче палочку. Но палочки в руке не было. Он был безоружен в этом мире, где правил его враг. — Я мертв там, — Риддл развел руками, обводя зал. — Но здесь — я жив. Здесь — твой разум. И здесь я сильнее тебя. Потому что здесь нет правил. Нет ограничений. Нет магии, которая защищает тебя. Только мы. И мне надоело ждать. — Это мое сознание, — сказал Гарри, делая шаг вперед. — Ты здесь чужой. — Чужой? — Риддл рассмеялся. Тихий, холодный смех, от которого мурашки побежали по коже. — Я был здесь дольше, чем ты думаешь. С тех пор, как ты был младенцем. Я рос вместе с тобой. Я знаю каждый твой страх, каждую слабость, каждую тайну. Я знаю, что ты боишься быть один. Что ты боишься, что тебя никто не полюбит по-настоящему. Что ты боишься стать мной. И знаешь что, Гарри? Ты уже стал. — Я не стану тобой, — сказал Гарри, но голос его дрогнул. — Уже стал, — сказал Риддл. Он поднялся с трона и медленно спустился по ступеням. Каждый его шаг отдавался в полу, как удар сердца. — Ты убил эльфа. И тебе понравилось. Ты чувствовал это. Мою ярость. Мою силу. Мою свободу. Ты никогда не был так свободен, как в тот момент, когда твоя палочка выпустила проклятие. Потому что ты перестал быть Гарри Поттером, мальчиком, который все время боится, все время сомневается, все время жертвует собой. Ты стал мной. Тем, кто берет, а не отдает. Тем, кто живет, а не выживает. — Нет! — Гарри рванулся вперед, но ноги его не слушались. Он упал на колени, чувствуя, как пол зала становится вязким, как смола, удерживая его, втягивая. Риддл медленно подошел к нему, наклонился. Его лицо было в дюйме от лица Гарри. От него пахло пылью, старостью и чем-то сладковатым, как от разлагающихся цветов. — Отдай мне тело, — прошептал он. — Отдай добровольно. И я позволю тебе остаться. Маленьким голоском в уголке сознания. Ты будешь наблюдать, как я живу твоей жизнью. Как я говорюс твоими друзьями. Как я сплю с Джинни. Как я становлюсь тобой — но лучше. Сильнее. Бессмертнее. Разве это не то, чего ты всегда хотел? Силы? Власти? Возможности защитить тех, кого любишь? — Иди к чëрту — прошептал Гарри. — Нет, — сказал Риддл, и в его голосе не было злобы, только спокойная уверенность. — Это ты уйдешь. Он поднял руку. В ней появилась палочка. Не его старая, не та, что была у Волан-де-Морта. Новая, из черного дерева, с сердцем дракона. Он направил ее на Гарри. — Авада Кедавра! Зеленая вспышка ослепила Гарри. Но боли не было. Вместо этого он почувствовал, как его сознание разрывается на части. Он не умер. Но и не остался целым. Он стал меньше. Слабее. Тише. Он открыл глаза в подвале Гриммо. Рон и Гермиона склонились над ним, их лица были белыми, глаза красными то ли от напряжения, то ли от слез. — Гарри! — закричала Гермиона. — Ты вернулся! Ты вытолкнул его! — Вернулся, — сказал Гарри. Но его голос показался ему чужим. Слишком спокойным. Слишком тихим. Слишком правильным. Он поднялся на ноги. Зеркало перед ним было разбито вдребезги. В осколках отражалось его лицо. Обычное лицо. Но в глазах, в глубине, только для его взгляда горел красный огонь. И он не уходил. Ритуал не сработал. Или сработал не так, как они хотели. Гарри не вытолкнул Риддла. Он слился с ним. Или Риддл слился с ним. Теперь они были одним целым. И Гарри, тот, который был, тот, который любил, боялся, надеялся, — стал маленьким голоском в уголке сознания. А наружу вышел тот, кто умел говорить его голосом, улыбаться его улыбкой, смотреть его глазами. Он стоял посреди подвала, глядя на своих друзей, и чувствовал, как внутри него две сущности борются за контроль. Гарри хотел сказать: «Все в порядке, я справлюсь. Я здесь. Это все еще я». Но губы его произнесли другое: — Я есть хочу. С этими ужасами мы даже поесть нормально не успели. Может, закажем что-нибудь из магловского ресторана? Я слышал, там есть хорошие стейки. И в этом «я» был один голос. Только один. Потому что другой уже не мог говорить. Рон и Гермиона переглянулись. Они не знали, с кем говорят. Но улыбка Гарри была такой знакомой. Его голос был таким родным. Совсем не похоже на Волан-де-Морта. И они решили не думать о том, что в глубине этих зеленых глаз когда-то вспыхивал красный огонь. Что его походка стала плавнее, скользящей. Что иногда он смотрит на них так, как раньше никогда не смотрел. Они решили, что война закончилась. Что все страшное позади. Что Гарри победил, как всегда. И они ошиблись.