Предисловие

      Лес под Брашовом встретил её тишиной. Гермиона Грейнджер знала эту тишину — она всегда предшествует засаде. Патронус вырвался из палочки раньше, чем она осознала движение в кустах: серебряная выдра метнулась в сторону Лондона, туда, где Гарри и Рон ждали её сигнала.       А потом мир схлопнулся в точку боли. Когти Фенрира Сивого разодрали защитные чары, как гнилую ткань. Его оборотни навалились с трёх сторон, ломая палочку, выворачивая руки, вдавливая лицом в прелую листву. Гермиона слышала собственный хрип, чувствовала вкус крови на губах, но не закричала. Только когда чья-то лапа сжала её горло, она позволила себе один короткий всхлип — не от страха, от ярости. — Смотрите, — прорычал Сивый, наклоняясь к самому её уху, и в его голосе сквозило почти восхищение. — Не рыдает. Жаль. Я люблю, когда рыдают. — Её оставите мне.       Голос Беллатрисы Лестрейндж прозвучал из темноты, как скрежет ножа по стеклу. Она выступила из-за деревьев, запахивая чёрную мантию, и на её лице застыло выражение голодного нетерпения. — Моя любимая грязнокровка. — Беллатриса присела на корточки, впиваясь длинным ногтем в щёку Гермионы. — Та, что украла меч Гриффиндора. Та, что бегала от меня в прошлый раз. — Она рассмеялась, отрывисто и нервно. — Больше не убежишь, милая. Гермиона смотрела на неё снизу вверх, и в этом взгляде не было страха. Только ледяное презрение, которое Беллатриса почувствовала кожей. — Вырвать бы тебе язык, — прошипела та, но руку убрала. — Впрочем… для тебя придумали кое-что получше.

Малфой-мэнор встречал её запахом дорогого дерева и смерти.

      В подвалах, куда её швырнули, стены были влажными, а пол устилала солома, пропитанная чужой кровью. Гермиона сидела в углу, обхватив колени, и ждала. Она знала: её привели не для того, чтобы просто пытать. Её привели для чего-то большего — и это «большее» пугало сильнее, чем Круциатус. Её позвали наверх через три дня. Три дня без еды, с одной кружкой воды в сутки — достаточно, чтобы ослабить, но не сломить.       В бальном зале Малфоев было темно. Свечи не горели; их заменили зеленоватые огни, парящие под потолком, от которых лица казались восковыми масками. В центре зала, на полу, был вырезан круг — Гермиона узнала символы. Древние. Запретные. Ритуал подчинения.       Волдеморт ждал её у круга, белый и бестелесный, как призрак. Его красные глаза смотрели без интереса — так смотрят на инструмент, который ещё предстоит проверить в деле. — Гермиона Грейнджер, — произнёс он, и его голос заполнил зал, не оставляя места ничему другому. — Та, что следует за Поттером как тень. Та, что умнее многих чистокровных. — Он склонил голову набок, и в его движениях проступило змеиное. — Как жаль, что ты родилась не в той семье.       Он поднял руку, и Гермиону силой подняло с колен, поставило в центр круга. — Но магию нельзя убить, — продолжил Волдеморт. — Её можно лишь… перенаправить.       Он начал читать. Слова ритуала были похожи на змеиный шелест, они проникали в уши, в кровь, в самую глубину сознания. Гермиона почувствовала, как её собственная магия откликается — неохотно, с сопротивлением, но откликается. Круг засиял алым, и этот свет впивался в неё, пытаясь выжечь всё, что делало её личностью: воспоминания, привязанности, страхи, надежды. «Сотри её. Сделай пустой. Наполни собой».       Она не знала, где кончается её сознание и начинается чужое. Она чувствовала Волдеморта — его холодный ум, его безжалостную волю, его бесконечную жажду контроля. И что-то внутри неё закричало. Но это было не «что-то». Это была она.       Годы выживания в лесах, годы страха и потерь, годы, когда она держала себя в руках, когда улыбалась, чтобы Гарри не чувствовал вины, когда плакала в подушку, когда в одиночку стирала память родителей, глядя в их ничего не выражающие лица. Всё это не исчезло. Всё это ждало своего часа.       Тьма Волдеморта ударила в неё — и встретила не пустоту, а бездну.       Гермиона не сломалась. Она распахнулась. Всё, что она сдерживала годами — боль, гнев, отчаяние, — хлынуло наружу, сплетаясь с чужой магией, переплавляя её, подчиняя себе.       Она чувствовала, как меняется что-то в её сознании, как трескаются старые границы, открывая новые, неведомые пространства. Волдеморт первым почувствовал это — чужую волю, кусающую его сознание, как змея, пожирающая собственный хвост.       Он отшатнулся. Прервал заклинание. Круг погас, алым сползая в чёрный. Гермиона упала на колени, тяжело дыша, но её глаза — они изменились. В них больше не было паники. В них было что-то глубокое и тёмное, как колодец без дна.       Волдеморт смотрел на неё, и в его взгляде впервые за долгие годы промелькнуло нечто, похожее на уважение. — Это… интересно, — прошелестел он, и его голос разнёсся по залу, заставляя Пожирателей вздрогнуть. Он медленно обошёл Гермиону, изучая её, как новую породу змеи. — Древняя магия… или что-то более глубокое? — Он усмехнулся, обнажая жёлтые зубы. — Оставьте её. Пусть сидит в подвале. Посмотрим, что вылупится из этого кокона. Он повернулся к Драко Малфою, который стоял у стены, вжавшись в неё, бледный как мел. — Ты будешь её сторожить, Драко. Каждый день будешь приносить ей еду, каждый день будешь смотреть ей в глаза. И каждый день будешь докладывать мне — что изменилось. Он не сказал «сломалась». Он сказал «изменилось». И это было страшнее.