Пустое место

Рoмaшки спрятались, поникли лютики

Когда застыла я от горьких слов

Зачем вы, девочки, красивых любите

Непостоянная у них любовь...

© Ольга Воронец «Ромашки спрятались»

             В Москву Кира вернулась в понедельник ранним утром. Она уехала из Волгограда в воскресенье вечером — через несколько часов после похорон. Не потому, что торопилась. Не потому, что Аполлон звонил и требовал — он не звонил. Просто оставаться в отцовской квартире было невыносимо. Там всё ещё пахло его табаком, его одеколоном, его жизнью. На кухне стояла кружка с засохшим чаем — он пил его в то утро, когда сердце остановилось. На столе лежали очки, которые он надевал, когда читал её статьи — те, что выходили под именем Аполлона. Он всегда гордился. Даже не зная, что её имя нигде не стоит. «Ты моя звезда», — говорил он. А она молчала. Потому что правда сделала бы ему больно. А врать отцу она не могла. Поэтому просто кивала, улыбалась и думала: «Вот допишу этот материал, скажу ему всё, уйду, начну сначала». Отец не дождался. И теперь, сидя в плацкартном вагоне поезда «Волгоград — Москва», Кира смотрела в тёмное окно на убегающие назад огни привокзальных построек и чувствовала только одно — пустоту. Не боль. Не горе. Не отчаяние. А огромную, зияющую пустоту там, где ещё утром было сердце. Отец умер. Земля на его могиле ещё не просела. А она уже ехала обратно — в Москву, к Аполлону, к материалу, к той жизни, которая сделала её сиротой при живом отце. «Почему я не осталась? — спросила она себя в который раз. — Почему я не могу просто взять и не вернуться?» Ответа не было. Или он был слишком страшным, чтобы произносить его вслух.

***

Поезд шёл ровно, мерно покачиваясь на стыках рельсов. Соседи по плацкарту — мужчина в тельняшке и молодая женщина с ребёнком — давно спали. В вагоне горели только ночники, создавая тусклый, болезненно-жёлтый свет. Кира сидела на верхней полке, поджав колени к груди, и смотрела на папку с материалом, которую держала в руках. Она могла не писать его. Могла сказать Аполлону: «Нет. Ищи другого автора. У меня умер отец. Мне плевать на твои сроки. Мне плевать на тебя». Но она не сказала. И не потому, что боялась потерять работу — работу она уже потеряла, саму себя потеряла, когда поняла, что человек, которому она отдала два года жизни, никогда её не любил. Она поняла это ещё до похорон. Поняла в тот момент, когда он спросил про материал вместо «как ты?». Поняла, когда он не приехал. Поняла, когда не позвонил ни разу за всю неделю, пока она хоронила отца. Она всё поняла. Всё. До конца. До самой горькой, самой унизительной правды. И всё равно ехала. И везла материал. И собиралась отдать его. Потому что в той пустоте, которая поселилась внутри неё после похорон, не осталось места для сопротивления. Не осталось сил бороться. Не осталось желания что-либо менять. Была только усталость — такая глубокая, что каждое движение давалось через «не могу». И привычка — жуткая, животная привычка делать то, что велел Аполлон. Писать, когда он просил. Молчать, когда он не спрашивал. Терпеть, когда хотелось кричать. «Я как выдрессированная собака», — подумала Кира и усмехнулась — горько, сломано. — «Хозяин сказал „материал“ — я несу материал. Даже если мир рухнул. Даже если меня самой больше нет». Она не спала всю ночь. Не потому, что работала — работать она уже закончила. Она дописала материал ещё в Волгограде, за день до похорон, когда думать о тексте было единственным способом не думать об отце. Слова лились сами собой — про детский дом, про продажных чиновников, про письма детей, которые никто не хотел читать. Она вложила в этот текст всю свою боль, весь свой гнев, всё своё отчаяние. И когда поставила последнюю точку, поняла: это лучшее, что она когда-либо писала. И хуже всего то, что подпишет его не она. Она сидела в купе, прижимая папку к груди, и смотрела, как за окном проплывают редкие огоньки придорожных деревень. Иногда поезд проезжал мимо станций — Рязань, Коломна, Голутвин, — и на секунду в вагон врывался холодный осенний воздух, пахнущий дымом и прелыми листьями. «Почему я не могу уйти?» — снова спросила она себя. И снова не нашла ответа. Но он был. Глубоко. Там, где пустота встречалась со страхом. Страхом остаться одной. Совсем одной. Без отца. Без Аполлона. Без работы. Без денег. Без даже той жалкой иллюзии, что она кому-то нужна. Отец говорил: «Ты сильная. Ты справишься». Но сила кончилась. Кончилась там, на кладбище, когда она упала лицом в мокрую землю и поняла, что подняться не может. Кончилась, когда она садилась в поезд и видела в окне отражение Зинаиды Петровны, которая стояла на перроне и крестила её вслед. «Сильная», — думала Кира, глядя на свои руки, которые дрожали. — «Какая же я сильная? Я никто. Я пустое место. Я имя, которого нет на собственных текстах». Вот почему она ехала. Вот почему везла материал. Потому что в пустоте не осталось «я». Осталась только функция. Осталась только та, кто пишет для Аполлона Сатанеева. И если она перестанет писать — она перестанет существовать. Совсем. Потому что больше не за что зацепиться. — Господи, — прошептала Кира, уткнувшись лбом в холодное стекло. — Что со мной стало? Никто не ответил. Поезд стучал колёсами, увозя её в Москву, к человеку, который не любил её, не жалел, не считал за человека. Увозя обратно в клетку, дверь которой она сама захлопнула за собой.

***

В Москву поезд прибыл ровно по расписанию — 5:47 утра. Понедельник. Начало рабочей недели. Начало новой жизни, которая будет такой же, как старая. Кира вышла из вагона с одной сумкой и папкой, которую держала в руках, как единственное сокровище. Глаза красные, опухшие — она не спала всю дорогу, но даже если бы спала, никто бы не заметил разницы. Она была похожа на тень: бледная, растерянная, двигающаяся механически, как заведённая кукла. Ленинградский вокзал встретил её промозглым туманом, серым небом и равнодушной суетой. Люди спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то ругался по телефону, дети бегали между колонн, и весь этот шум, вся эта жизнь казались Кире отвратительными. Как будто мир не имел права быть таким живым, когда у неё внутри всё умерло. Она не заметила его сразу. Только когда он оказался прямо перед ней — небритый, в тёмном пальто, с портфелем в руке. Аполлон. Стоял у выхода, прислонившись к колонне, и смотрел на неё тяжёлым, усталым взглядом. Без улыбки. Без тени тепла. Будто она была не женщиной, которую он когда-то называл «своей девочкой», а посылкой, которая наконец прибыла по назначению. Кира замерла. Сердце — то, что осталось от него — дёрнулось и замерло. — Приехала, — сказал Аполлон. Не спросил. Констатировал. Голос сухой, безжизненный, как прошлогодняя трава. Кира кивнула. Слова застряли в горле — она не могла говорить. Боялась, что если откроет рот, из него вырвется не голос, а сплошной крик. — Материал где? — спросил Аполлон. И это было всё. Ни «как доехала». Ни «как ты». Ни «соболезную». Даже формального «привет» не дождалась. У неё внутри что-то оборвалось. Та маленькая, последняя надежда, что он хотя бы сделает вид. Хотя бы притворится человеком на пять минут. Хотя бы скажет то, что должна говорить нормальная живая человеческая тварь, когда видит перед собой девушку, потерявшую отца пять дней назад. Но нет. Аполлон Митрофанович Сатанеев не умел притворяться. Вернее, умел — когда ему это было выгодно. А сейчас выгоды не было. Сейчас была только правда. Жёсткая, циничная, беспощадная: ему нужен материал. А она — всего лишь средство его получения. — Вот, — сказала Кира, протягивая папку. Руки дрожали — мелко, противно. Она не могла это контролировать. — Всё готово. Текст. Письма детей. Ксерокопии документов. Я закончила ещё в Волгограде. Аполлон взял папку. Бегло пролистал — не вчитываясь, просто проверяя наличие страниц и объём. Кивнул. — Хорошо, — сказал он. Сунул папку в портфель. — Я гляну сегодня. И развернулся. Кира смотрела ему вслед. Она ждала чего-то. Слова. Жеста. Хотя бы взгляда, который сказал бы: «Я вижу тебя. Ты существуешь. Ты не пустое место». Аполлон сделал два шага и остановился. Не оборачиваясь. — Кира, — сказал он. Голос всё тот же — сухой, равнодушный. Она замерла. — Что? — Дома поговорим. И пошёл дальше. Быстро. Не оглядываясь. Его широкая спина в чёрном пальто растворилась в толпе, в тумане, в сером утре этого проклятого города. Стук ботинок затих. Кира осталась одна.

***

Она не помнила, как добралась до общежития. Как открыла дверь своим ключом, как вошла в комнату, где всё ещё пахло отцом — нет, не отцом. Папой. Потому что отец — это официально. А папа — это тот, кто звонил ей по вечерам и спрашивал: «Ну что, звезда моя?» Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене — там, где висела фотография. Папа в молодости, в военной форме. Улыбается. Смотрит прямо на неё. — Прости меня, папа, — прошептала Кира. И заплакала. Слёзы текли сами собой — тихо, бесконечно. Она не вытирала их, не пыталась остановиться. Плакала о том, что не успела. О том, что не сказала. О том, что он умер один в пустой квартире, пока она была здесь, в Москве, писала чужие тексты для человека, который только что не спросил, как она доехала. «Почему я не ушла? — думала она сквозь слёзы. — Почему я не послала его к чёрту и не осталась в Волгограде? Почему я вообще села в этот поезд?» Потому что боялась. Потому что внутри — там, где раньше была надежда, а теперь была только пустота, — не осталось ничего, что могло бы заставить её бороться. Она не верила, что сможет начать сначала. Не верила, что найдёт другую работу. Не верила, что выживет одна. И самое страшное — она не верила, что заслуживает чего-то лучшего. «Я сама виновата, — думала она, раскачиваясь вперёд-назад, как в трансе. — Я сама позволила. Я сама согласилась. Я сама не ушла, когда могла. Значит, так мне и надо». Это была ложь. Но она в неё верила. Потому что правда — правда о том, что она жертва, а не соучастница, — была слишком страшной. Слишком больно было признавать, что два года её жизни были потрачены на человека, которому она была нужна только как инструмент. «Инструмент», — повторила она про себя, и это слово отозвалось в пустоте глухим, тоскливым эхом.

***

Несколько дней Кира почти не выходила из комнаты. Аполлон не появлялся — звонил пару раз, коротко, по делу: уточнить детали материала, спросить, где лежит тот или иной документ. Ни «как ты?», ни «нужна ли помощь?». Только работа. Она отвечала односложно, механически. Ела через силу — иногда Зинаида Петровна, с которой она созванивалась по вечерам, спрашивала: «Ты кушаешь, девочка?» — и Кира врала: «Да, тётя Зина, всё хорошо». Плохо не было. Было ничего. Пустота, которую ничем не заполнить. Она думала об отце. О том, как он стоял на перроне в последний раз, махал ей рукой, а она даже не обернулась — торопилась, опаздывала на поезд, на работу, к Аполлону, к той жизни, которая в итоге оказалась пустышкой. Отец говорил: «Беги, дочка. От таких бегут». Она не побежала. И вот теперь сидела в комнате, смотрела на его фотографию и не знала, как жить дальше.

***

В четверг материал вышел. Кира увидела его утром, когда открыла свежий номер газеты. Первая полоса — крупные буквы, броский заголовок. Её слова. Её ночи без сна. Её слёзы над письмами детей. Под заголовком стояло: Аполлон Сатанеев. Она смотрела на эти буквы и не чувствовала ничего. Только пустоту. Ту самую, которая поселилась в ней на кладбище и теперь, казалось, стала её частью — как кожа, как дыхание, как привычка просыпаться по утрам и понимать, что отца больше нет. В редакции царило оживление. Все поздравляли Аполлона. Главный редактор пожал ему руку, сказал что-то про «блестящий материал», про «будущее российской журналистики». Кто-то из стажёров принёс цветы. Кира сидела за своим столом, сжимая в руках чашку с остывшим кофе, и смотрела, как Аполлон принимает поздравления. Он был в центре внимания — довольный, важный, счастливый. Улыбался той своей широкой, победительной улыбкой, от которой когда-то у неё замирало сердце. Никто не сказал ни слова о Кире. Никто не спросил, как она написала этот текст за четыре дня, пока хоронила отца. Никто не знал, что она не спала в поезде, что плакала над каждым письмом, что вложила в этот материал всю свою боль, всю свою душу, всё, что у неё осталось. Её просто не существовало. Она поймала себя на мысли, что даже не удивлена. Ожидала этого. Знала, что так будет. И всё равно внутри что-то сжалось — маленькое, живое, которое ещё надеялось на чудо. Чуда не случилось. Кира допила кофе, поставила чашку на стол и вышла из редакции. Никто не заметил её ухода.

***

В тот же день стало известно: Аполлона Сатанеева представили к ведомственной награде. «За вклад в развитие гражданской журналистики». «За освещение социально значимых тем». «За мужество и профессионализм». Кира читала эти строки в служебной рассылке, лёжа на кровати в своей комнате, и губы её сами собой складывались в горькую, сломанную усмешку. «Мужество, — подумала она. — Это я лежала лицом в могиле отца и не могла подняться. Вот где мужество. А он… он просто взял готовое». Она отложила телефон, отвернулась к стене и закрыла глаза. Спать не хотелось. Не хотелось ничего. Только лежать, смотреть в стену и не чувствовать.

***

Вечером того же дня — уже когда стемнело и за окном зажглись жёлтые огни фонарей — в дверь постучали. Кира не ответила. Не хотела никого видеть. Но дверь всё равно открылась — у Аполлона был ключ. Он вошёл тихо. Кира лежала на кровати, отвернувшись к стене, и не повернулась. Ей было всё равно. — Кира, — позвал он. Она молчала. Аполлон подошёл ближе. Сел на край кровати. — Кира, посмотри на меня. Она не шевелилась. Он вздохнул — тяжело, как человек, которому приходится делать что-то неприятное, но нужное. — Ну и дуйся, — сказал он. — Только толку? Материал вышел. Награда — моя. Что изменится, если ты будешь лежать и плакать? Кира медленно повернулась. В глазах — не боль, а усталость. Бесконечная, выматывающая. — Зачем ты пришёл? — спросила она. Голос сел, звучал глухо. — Поговорить, — ответил Аполлон. — По делу. Он помолчал, собираясь с мыслями. Смотрел на неё — пристально, оценивающе, как смотрят на картину перед покупкой. — Кира, мы должны пожениться, — сказал он. Тишина. Кира смотрела на него — на его спокойное, деловое лицо, на котором не было ни тени волнения. И вдруг рассмеялась. Горько, надсадно, почти истерически. — Ты шутишь? — спросила она, когда смех перешёл в кашель. — У меня отец похоронен неделю назад. Моё имя даже не стоит на статье. Ты получил награду за мою работу. И ты предлагаешь мне замужество? — Предлагаю, — кивнул Аполлон. — И ты согласишься. — Это почему же? — Кира приподнялась на локтях, глядя на него с вызовом. — Потому что тебе некуда идти, — сказал он спокойно. Как констатировал факт. — Твоя комната в общежитии — редакционная. Если ты уйдёшь — потеряешь её. Работы у тебя нет — только мои заказы. Денег тоже нет. Отца нет. Друзей нет. Ты одна, Кира. Совсем одна. Каждое слово падало как камень. Кира чувствовала, как они бьют по ней — тяжёлые, холодные, неумолимые. — И что? — прошептала она. — Ты поэтому предлагаешь? Из жалости? — Нет, — Аполлон покачал головой. — Из расчёта. Для карьеры. Семейный журналист — это солидно. Начальство любит. Плюс налоги, плюс жильё — я присмотрю квартиру, выберем что-нибудь приличное. Тебе будет где жить. А мне — хорошая репутация. — А я? — голос Киры дрожал. — Что я получу? — Ты получишь крышу над головой, — ответил Аполлон. — Стабильность. Мою фамилию — она, между прочим, что-то значит в этом городе. И возможность писать. Под моим именем, конечно. Но писать. Кира смотрела на него и не верила своим ушам. Он говорил об этом так буднично, как о покупке продуктов. Без стыда. Без смущения. Без капли совести. — Ты чудовище, — сказала она. — Возможно, — Аполлон пожал плечами. — Но чудовище, которое предлагает тебе сделку. Ты нужна мне, Кира. Твои тексты нужны. А я нужен тебе — чтобы выжить. Давай не будем притворяться, что у нас есть другие варианты. Кира отвернулась к стене. Слёзы текли по щекам — горячие, беспомощные. Она ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела этот город, эту комнату, эту жизнь, в которой не осталось места для выбора. — Что, если я откажусь? — прошептала она. — Откажешься — останешься здесь. Будешь спать на этой койке, писать статьи для других газет за копейки, если вообще возьмут. Через год тебя выселят, и ты поедешь обратно в Волгоград. К могиле отца. И будешь жить там, в городе, где для тебя ничего нет. — Голос Аполлона был ровным, почти скучающим. — Выбирай. Кира молчала долго. Так долго, что Аполлон начал терять терпение — она услышала, как он вздохнул, как зашуршала одежда — он собрался встать. — Хорошо, — сказала она. Слова вышли чужими, будто произнесёнными не её ртом. — Я согласна. Аполлон не улыбнулся. Не обрадовался. Кивнул — деловито, как человек, который только что заключил удачную сделку. — Вот и отлично, — сказал он. — Завтра подам заявление. Ты только подпишешь где надо. Он встал, поправил пиджак. Направился к двери. Уже взявшись за ручку, обернулся. — И вот ещё что, Кира, — сказал он. — Не строй из себя жертву. Ты сама во всём этом участвовала. Сама соглашалась. Сама не ушла. Так что не надо теперь трагических взглядов. Мы с тобой команда. И команда — это когда каждый делает свою работу. Он вышел. Дверь закрылась и Кира осталась одна. Она лежала на кровати, сжимая в руках подушку, и смотрела в потолок. Слёзы давно кончились. Внутри была только пустота — холодная, пустая, выжженная. «Он прав, — думала она. — Я сама. Сама не ушла. Сама соглашалась. Сама писала для него. Сама не сказала отцу правду. Я — соучастница. Не жертва». Эта мысль была страшнее любого обмана. Потому что если она соучастница — значит, заслужила. Значит, так ей и надо. Значит, Аполлон прав, и у неё нет права жаловаться. Она закрыла глаза. В темноте за веками стоял отец. Смотрел на неё — не осуждающе, нет. Грустно. Очень грустно. — Прости, папа, — прошептала Кира в пустоту. — Я снова не послушала. Ты говорил бежать. А я осталась. Ты говорил, что я сильная. А я слабая. Самая слабая на свете. Отец не ответил. Потому что отца больше нет. А есть только Аполлон Сатанеев с его деловым предложением. И её согласие. И жизнь, которая теперь будет принадлежать не ей.