Часть 9

Вода размеренно бежала из-под крана, монотонно набираясь в раковину. Трубы засорены, это ясно с первого взгляда, но разобраться с ними пока не дошли руки. Квартира, где можно безопасно провести некоторое время, оказалась куда более необжитой, чем представлялось Леону при покупке. Сквозняк гулял по полупустым комнатам: не было кроватки для Стивена, никакой посуды, лишь один комплект постельного белья. Не было и сменной одежды, а техника доживала последние дни. Раньше всё это нисколько не напугало бы Леона. Будь он один. Но теперь каждый день Кеннеди благодарен за то, что больше не одинок. Благодарен за жену, которая находит в себе силы смотреть на него с нежностью после всего, через что они прошли; за сына, который смотрит на отца редко, но цепко, предпочитая в последнее время отсыпаться или просто дремать. Даже сейчас, лёжа на руках матери, малыш выдул почти всю бутылочку, но так и не открыл глаза. Передышка нужна им всем. Кроме Ады. Несколько дней Леон носил её на руках даже на улице, когда она ленилась идти домой сама. Это было очевидно: за всё, что эта крошка сделала для его семьи, спецагент Кеннеди нёс крошку, как самую большую ценность. И даже это чувство благодарности с трудом перекрывает то, что сейчас она, например, стащила носок из единственной пары, пока хозяин заканчивает бриться. Услышав стук когтей рядом, Леон выглядывает в коридор. В зеркале отражается его силуэт — напряжённые плечи под старой футболкой, настороженный взгляд. — Ада. Положи. Он говорит медленно, почти по слогам, чтобы не спугнуть, словно собака может сбежать из города, лишь бы не отдавать добычу. Она могла бы, но выбрала ближайшее укрытие — место под кроватью. Шмыгнув между ног Кэссиди, Ада заняла оборонительную позицию и замерла, распластавшись в тени. В её глазах читается вся вековая мудрость предков-волков и глубокая, космическая пустота. Носок всё ещё болтается в зубах, жалкий и обслюнявленный. — Ада, — строго повторяет Леон, садясь на корточки и протягивая руку. Строгость заставляет её отступить. Собака вздыхает, признавая поражение, и медленно выползает, поскуливая и волоча трофей по полу. Леон отбирает добычу, но какой ценой? Влажный носок мнётся в его пальцах, и он морщится от ощущения. В этой битве нет победителей. Ситуация заставляет Кэс рассмеяться в тот самый момент, когда муж сжимает носок и брезгливо морщится. — Это всё ещё её добыча, — замечает она. — Теперь ещё будет обижаться. И Ада действительно обиделась. Демонстративно уходит на кухню и укладывается у миски с видом собаки, которую никогда в жизни не кормили. Миска, кстати, полна до краёв. Промокнув лицо полотенцем, Леон заканчивает бой с раковиной и подходит к двери спальни. Он останавливается в проёме, приваливается плечом к дверному косяку и чувствует, как дерево холодит кожу сквозь тонкую рубашки. Молчание тяжелее слов. — Что? — спрашивает у мужа Кэс, не поднимая глаз, но чувствуя взгляд на себе. — Я кормила сына и не следила за твоими носками. — Мне нужно уйти, — выдыхает Леон, слыша собственное сердце. — Ненадолго. В ту же секунду Кэссиди поднимает голову. Инстинктивно, резко, она прижимает сына ближе к себе, и в мягком полумраке спальни белой вспышкой мелькает страх. Леон тут же поднимает руки, ладонями вперёд, успокаивая эту волну. Он подходит ближе, осторожно берёт задремавшего Стивена и укладывает в кроватку, поправляя одеяло. — В смысле, по работе? — Кэс поднимается с постели, влажная наволочка сминается под её пальцами. — Нам нужно куда-то уехать? — Нет, успокойся, — он обхватывает лицо жены ладонями, заставляя смотреть только на него. — Здесь безопасно, я обещаю. А когда я вернусь, скорее всего, мы сможем выбрать место лучше этого и больше не переезжать долгое время. — Давай ты останешься, и нам не придётся переезжать? — Так не получится, котик. Извини. Я должен уйти. В глазах Кэс страх уступает место обиде. Глухой, необъяснимой, почти детской. Будто он уходит, чтобы бросить их навсегда. Не убирая рук мужа со своего лица, Кэс делает два шага назад, пока ноги не касаются края кровати. Она садится, подобрав их под себя, и вопросительно, пронзительно смотрит на Леона. — Что? — тихо спрашивает он. — Хочешь, чтобы я щенячьими глазами смотрела на дверь, в которую ты выйдешь? Для этого есть Ада. — Мы не можем вечно скрываться, — мягко объясняет спецагент Кеннеди, опускаясь перед ней на корточки, — поэтому я должен решить проблему с янтарём и жить, не чувствуя на твоей спине мишени. Она опускает взгляд, разглядывая свои пальцы, словно впервые их видит. Потом сдаётся: зарывается лицом в ладони, пряча от него эту слабость. — Я правда вернусь, — повторяет Леон тише. Как заклинание. Не для неё — для себя. Кэссиди смотрит на мужа. Секунду. Две. Три. Потом сама берёт его лицо в ладони крепкой хваткой и накрывает губы своими. Быстро, жадно, как в последний раз. Потому что если это и вправду последний раз, она хотя бы не отпустит Леона без этого. — Иди уже, — говорит Кэс ему в губы. — Иди. Поднявшись, Леон чувствует, как поцелуй всё ещё горит на коже. Он выходит до того, как желание остаться сможет победить. Стук собачих когтей вдалеке затихает. Кэссиди, оставшись в спальне, смотрит прямо перед собой, в стену, и всё, что она слышит — это биение собственного сердца. В коридоре Ада замирает у входной двери. Они обе провожают Леона взглядом, полным разбитой надежды. Обе тихо фыркают, затаив обиду, но каждая ждёт, стараясь увлечь себя хоть чем-нибудь в этом невыносимом ожидании. Самый обычный парк, каких в каждом городе минимум несколько, встречает Леона запахом скошенной травы и сладкой ваты. Устроившись на одной из деревянных скамеек у старой, давно не крашенной карусели, он вытягивает ноги, скрестив лодыжки, и позволяет солнцу припекать затылок. Вокруг по-птичьи переливаются голоса матерей с колясками, слышится ритмичный топот бегунов и шелест газеты в руках пенсионера. Идеальное прикрытие. Такие места не прослушиваются, не просматриваются снайперами и выглядят до отвращения нормально. Леон почти забыл, как пахнет мирная жизнь без металлического привкуса пороха на языке. Появившаяся, как всегда, бесшумно, Ада оказывается на другом краю скамейки, будто была там всегда. Чёрные брюки, лёгкий плащ, тёмные очки. Ни следа усталости, только изящно закинутая одна нога на другую. Спецагент Кеннеди знает: это маска. Но отдаёт должное — держится Вонг безупречно. — У меня есть информация о янтаре, — безучастно говорит она, глядя куда-то вдаль, на пустую карусель. — Он просто в кармане, или ты нашла место более интимное? — Надеешься на второе? Отвечать на это Леон не намерен. Ада снимает очки, убирает их в карман, и солнечный свет обнажает то, что прятала косметика: тени под глазами и едва заметные морщинки вокруг губ. Сколько дней она не спала? — Покупатель, с которым я вела переговоры, предложил сумму меньше. Я с таким не согласна. — Интере-есно, — задумчиво тянет Леон, не меняя вальяжной позы. — У меня есть информация, что твой покупатель найден мёртвым. А нового найти ты едва можешь, раз уж все посвящённые знают, кто стоит первым в списке претендентов. Стоило догадаться, что не только в кругах Ады знакомы с ситуацией. Она смотрит на Леона с холодным любопытством, но пальцы, лежащие на колене, сжимаются чуть сильнее. — Ты даже не представляешь, что значит быть мной прямо сейчас, — говорит Ада, и голос её тих, как шёпот перед бурей. — Каждый мой контакт либо мёртв, либо не берёт трубку. Каждая дверь, в которую я стучусь, захлопывается перед носом. Вескер знает, что янтарь у меня. Ты знаешь. Правительство знает. И каждый из вас ждёт, что я оступлюсь. Что я приду к тебе. — Ты пришла, — напоминает он. — Да. И знаешь, почему я здесь, а не в аэропорту, не в Рио-де-Жанейро с новыми документами? В её глазах мелькает что-то живое. Не расчёт, не холод, не игра. Горечь. И Леон узнаёт это. Когда-то он чувствовал то же самое, когда терял всё. — Потому что Вескер найдёт тебя, где бы ты ни спряталась. — Потому что единственный человек, который может гарантировать, что этот чёртов янтарь не попадёт в его руки, сидит сейчас передо мной. И смотрит на меня так, будто я угроза. Ты правда веришь, что я взяла янтарь с собой? О, Леон… — Вот что я предложу тебе. Всего один раз, — лицо агента Кеннеди остаётся безмятежным, но голос твердеет. — Я заберу у тебя янтарь. Так и быть. Прямо сейчас. Никаких вторых шансов. Никаких подстраховок, путей за границу, шансов залечь на дно. — Взамен на что? — медленно спрашивает Ада, поправляя край плаща и оставляя пальцы на прохладной ткани. — Ты подвергла мою семью опасности. Ты же их и спасла. Можешь жить дальше, без Вескера на хвосте. Я отдам янтарь властям. — Считаешь, что у властей янтарь будет в большей безопасности? — хмыкает Ада. — Мне бы твой оптимизм. Помедлив, Вонг достаёт металлическую коробочку из внутреннего кармана и протягивает её, как безделушку. Стоило агенту Кеннеди коснуться холодного металла, как хватка Ады становится сильнее. На одну секунду она задерживает его пальцы в своих. Это не просьба. Скорее напоминание. — Ты победил. Забрал у меня силой. Поздравляю, — уточняет Вонг, улавливая на себе взгляд. — Силой. Как обычно. Едва заметно кивнув, Леон не спорит. Дороже всего репутация. Особенно, когда крадешь то, что хочешь продать. Репутация Ады заметно пострадала в определённых кругах, и какое-то время ей придётся не отсвечивать. Но с другой стороны, она украла вещь у Альберта Вескера и вышла живой, а на её пальцах всё ещё поблёскивает свежий лак. Она поднимается. Поправляет плащ — привычный, отработанный жест, возвращающий контроль над телом, над ситуацией, над собой. — Вот теперь ты изменился. Это того стоило. Уходящий силуэт женщины в длинном пальто пронзает Леона ностальгией. Он смотрит на неё, чувствуя, как под рёбрами застарелой болью ноет пустота. Ничего не изменилось: та же безупречная осанка, тот же холодный взгляд. Только теперь он видит то, чего не замечал раньше: Вонг не просто играет. Она выживает. И в этой игре он всегда был пешкой. Когда Ада окончательно скрывается из вида, растворившись за густыми кронами, Леон глубоко втягивает воздух, оставаясь на скамейке ещё несколько секунд. Контейнер холодит ладонь. Он достаёт телефон и набирает номер Ингрид. — Образец у меня. Ты вела запись? — Акт передачи прошёл видеофиксацию. Группа утилизации готова. — Принято. К скамейке выдвигаются двое неприметных агентов. У одного из них — чёрная сумка для документов. Где-то далеко, за деревьями, взвизгивают покрышки, и Ада навсегда покидает этот парк. Кейс с янтарём оказывается там, где ему и следует быть. На дальнейшую судьбу металлической коробочки агенту Кеннеди далеко не плевать, но приоритеты изменились. Миссия выполнена. Информация о местонахождении янтаря засекречена, но его путь частично раскрыт. Достаточно для того, чтобы Ада больше не захотела иметь с ним дел. На это Леон надеется. Мотивы Вонг понятны, и будут те, кто её не осудит, кто даст новый заказ, но тяжёлый осадок останется навсегда. Приоритет Леона стоит у плиты, впервые за долгое время колдуя над чем-то действительно сложным, а не над обычными перекусами. Запах запечённого сыра и душистых трав встречает агента Кеннеди ещё на лестнице, просачивается в коридор и окутывает, стоило лишь приоткрыть входную дверь. — Почти уверен, что чувствую запах сыра из духовки, — мечтательно тянет Леон, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной, словно держа оборону от всего мира. — Она работает. Представляешь? — улыбается Кэс, оборачиваясь с лопаткой в руке. Они встречаются посередине комнаты. Леон обнимает жену, уткнувшись носом в её макушку, и закрывает глаза. Впервые за день расслабляются плечи. В коридоре раздаётся цокот когтей по ламинату. Ада проснулась и теперь гоняет что-то по полу, возбуждённо пыхтя. Судя по звуку, это второй носок, ловко извлечённый из корзины с бельём. Кэссиди тихо смеётся. — Твоя собака опять ворует. — Когда она ворует, она моя. Когда спит у тебя на коленях — твоя. — Согласна. Это собака Стивена, — подводит неожиданный итог Кэс. — Может, тогда отправим его погулять с Адой? Выглядит он достаточно взрослым. — Только если ты будешь следить за ними из окна, — соглашается Кэс, снова поворачиваясь к плите. Ада влетает на кухню с носком в зубах, тормозит на скользком полу, когти предательски разъезжаются, и она, промахнувшись мимо коврика, с глухим стуком врезается головой в ножку стола. Носок отлетает в угол. Ада чихает, смотрит на него с глубочайшим недоумением, затем медленно подходит и укладывается сверху, положив морду на лапы. Охраняет поверженного врага. — Гроза вселенной, — комментирует Леон. — У меня есть кое-что твоё. Мистер Кеннеди опускает руку в карман и сжимает в кулаке обручальное кольцо, затем протягивает его миссис Кеннеди. То самое кольцо, которое она когда-то заложила в ломбард. — Ого, — сдавленно выдыхает Кэссиди, глядя на украшение, как на величайшую драгоценность. В глазах моментально наворачиваются слёзы. — Знаешь что? Руки Леона ложатся на талию жены. Он притягивает её ближе к себе, чувствуя тепло тела даже сквозь фартук, и с довольным видом наблюдает за тем, как жена возвращает обручальное кольцо на палец, где ему и место. — Хочешь сказать, что я сделал невозможное? — накидывает варианты он, наслаждаясь моментом. — Что я заслужил вкусный ужин? — Хочу сказать, — Кэс поднимает на него сияющие глаза, — что ты снова пахнешь мужчиной. Как раз успеешь принять душ, пока сыр запечётся. Тут же, задрав нос повыше, в разговор встревает Ада. Она жадно дышит, проверяя слова хозяйки на практике, и тут же чихает. Снова. За что удостаивается снисходительного почёсывания за ушком от хозяина. — Слышал? Иди. Тебе дали приказ, — бормочет Леон сам себе, целуя жену в висок и направляясь в сторону ванной. Он задерживается в дверях, чтобы оборнуться. Кэссиди стоит у плиты, помешивая что-то в сотейнике, и пар от кипящего бульона поднимается к её лицу. Раковина в ванной встречает Леона всё тем же засором, но теперь это не раздражает. Он скидывает футболку, включает воду и встаёт под горячие струи, упираясь ладонями в холодный кафель стены. Вода барабанит по зажившему плечу, по шрамам, по уставшим мышцам, и вместе с ней уходит напряжение последних дней. Он стоит так долго, закрыв глаза и слушая только шум воды, пока мысли не замедляются до одной-единственной: «Я дома». Когда он выходит из ванной, в квартире стоит запах запечённого сыра, чеснока и ещё чего-то. Кажется, тимьяна. Кэссиди уже накрыла на стол. Стивен спит в кроватке, раскинув ручки, и одеяльце ритмично поднимается и опускается в такт дыханию. Ада лежит у порога кухни, положив морду на лапы, и, кажется, тоже дремлет, лишь иногда вздрагивая ушами во сне. — Садись, — говорит Кэс, кивая на стул. — Пока горячее. Перед Леоном стоит тарелка с чем-то, что он не может идентифицировать, но что пахнет так, будто это готовил шеф-повар Мишлена. Он подцепляет вилкой кусок запеканки и отправляет в рот. На секунду замирает с закрытыми глазами, и Кэссиди с тревогой подаётся вперёд. — Ну как? — спрашивает она, и в голосе столько надежды, столько детского желания понравиться, что у него щемит сердце. — Это лучшее, что я ел в своей жизни, — признается Леон. И это правда. Не потому что блюдо идеально. А потому что в нём есть что-то, чего не купишь ни за какие деньги и не найдёшь ни в одной миссии. Это приготовила она. Для него. В их доме. — Ты преувеличиваешь, — смущается Кэс. — Я никогда не преувеличиваю в вопросах еды. — Ты вчера сказал, что консервированные бобы — пища богов. — Я был голоден. Но это, — он тычет вилкой в тарелку, — это другой уровень. Это уровень «я женюсь на тебе ещё раз». Кэссиди встаёт, обходит стол и опускается к нему на колени. Леон даже не удивляется, только приобнимает её за талию, притягивая ближе. Она кладёт подбородок ему на макушку и зарывается пальцами во влажные после душа волосы. — Ты возвращался ко мне столько раз, — шепчет она. — Я все ещё боюсь, что однажды ты не вернёшься. — Я всегда возвращался. — Но ты мог не вернуться. — Мог, — признаёт Леон. — Но теперь — всё. Слышишь? Я в долгом и официальном отпуске. Он берёт женское лицо в ладони так же, как несколько часов назад, перед уходом, но теперь в его глазах нет прощания. Только покой. — Хочешь, останемся здесь? — предлагает Леон. — Починим трубы. Купим Стивену нормальную кроватку. Заведём ещё одну собаку, если Ада захочет компанию. И будем жить. Просто жить. Долго и скучно. — Звучит ужасно, — улыбается Кэссиди. — Ужасно прекрасно. Она склоняется и целует мужа — медленно, нежно, без страха и отчаяния. Не в последний раз. В один из многих. Поднявшись со своего коврика, Ада сладко зевает и подходит к хозяевам. Тыкается мокрым носом в колено Кэссиди, потом в руку Леона — проверяет, всё ли в порядке. Убеждается, что люди на месте, оба живы и целы, и с чистой совестью плетётся на постель. Где-то на плите тихо булькает остывающий суп. За окном опускаются сумерки, окрашивая небо в сиреневый. В квартире пахнет сыром, тимьяном и покоем. Леон обнимает жену и думает о том, что завтра починит трубы. Или послезавтра. Или через неделю. Времени у них теперь сколько угодно.