Часть 4

Малфой возвращался к сознанию медленно, как будто кто-то вытягивал его из глубокой тьмы за тонкую нить. И сначала пришел запах. Густой. Тёплый. Травяной. Не один аромат, а сразу несколько наложенных друг на друга: горечь растёртой валерианы, терпкий, почти смоляной дух настойки бадьяна, что-то мятное и холодящее, щекочущее нос. И под всем этим — воск. Тёплый, плавящийся, чуть сладкий запах свечей. Драко не открыл глаза сразу. Он слушал. Тишина в больничном крыле была наполнена шорохами. Ткань занавесей едва шелестела от сквозняка, где-то вдалеке негромко булькал котёл — зелье на медленном огне; было слышно, как ложка изредка касалась стеклянной стенки флакона — аккуратно и размеренно. А затем пришла боль. Она ревела откуда-то изнутри; тянула глубоко, как раскалённый металл под кожей. Пульсировала в груди, чуть левее сердца. Он втянул воздух — медленно, осторожно, но толком не получилось. Тот был плотным; тёплым от зелий, но под ним явственно ощущался холод замка: камень пах сыростью, старым известняком и чистой водой, которая просачивалась сквозь стены столетиями. Драко наконец открыл глаза. Потолок — белый, ровный, залитый мягким светом и в нем все казалось спокойным, почти безопасным. Почти. Он слегка повернул голову. Простыня под пальцами была гладкой, крахмальной. Слишком чистой. Подушка пахла лавандой — он помнил, что мадам Помфри всегда добавляла её в полоскание, чтобы пациенты лучше спали. Запахи усилились, когда он постарался вдохнуть глубже. К ним примешалось что-то металлическое. Едва уловимое. Как если бы в воздухе растворили серебряную пыль. След проклятия. И сквозь всё это ещё один запах. Кровь. Тонкий, сладковато-железный оттенок, который невозможно было перепутать; запах почти растворился в травяной горечи, но Драко уловил его мгновенно. Вспомнил. Ожерелье. И то, как он касался ее руки. Слизеринец резко сел, мир на секунду качнулся, запахи стали ярче, плотнее, а его собственная магия задрожала под кожей, реагируя на связь. Связь. Он медленно повернул голову. Она лежала напротив него; белые занавеси слегка отдёрнуты и он завис, замечая как свет лег на её лицо мягко, почти нежно. Нерисса была слишком бледной: губы лишены цвета, а ресницы едва подрагивали. От неё пахло иначе. Её кожа хранила запах холодного камня и чего-то сладкого — возможно, зелья, которым её обрабатывали. И под этим — её собственный запах. Тёплый и…живой. Он почувствовал, как боль в груди усилилась. Не его боль Её. Как будто внутри него была открыта крошечная дверь, и через неё проходили все её чувства. Малфой сжал зубы; ненавидел это ощущение, ненавидиел невозможность закрыться от нее. На фоне снова булькнул котёл и ложка звякнула о стекло. Кто-то тихо кашлянул в дальнем конце крыла, а затем Драко услышал мягкие шаги по камню. Но отвести взгляд все никак не получалось; он смотрел на неё дольше, чем собирался. Боль снова прокатилась по нему волной. Он втянул воздух сильнее, и вместе с этим вдохом в лёгкие попал запах тёплого мёда. Где-то рядом стояла открытая бутылочка с восстанавливающим зельем. Сладкий, вязкий аромат показался почти неуместным. Если она не проснётся, этот запах станет последним, что он запомнит. Мысль не пугала его. Но в груди — отчего-то — стало теснее. Драко ненавидел, что чувствует это. Ненавидел, что её состояние отзывалось его собственной болью. Что каждый ее вдох отзывался в его легких таким же. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак. Простыня зашуршала. Если бы она держалась подальше. Если бы он не позволил. Мысль о том, чтобы лечь и закрыть глаза, казалась невозможной; в груди по-прежнему тлела чужая боль — тонкая, живая нить, которая не давала забыться. Он медленно спустил ноги с кровати. Каменный пол встретил его холодом; не резким, но пронизывающим и древним. Ступни мгновенно ощутили неровность плит, едва заметные трещины. Драко постоял секунду, позволяя телу привыкнуть, а затем сделал шаг. Медленно — даже сейчас — осторожно, почти инстинктивно, не привлекая внимания. Каждый шаг отзывался в груди лёгким толчком; боль сжималась, затем отпускала. Малфой чувствовал ее слабость, ритм ее сердца словно изнутри. Она лежала неподвижно. Только ресницы едва подрагивали, отбрасывая тень на щеки. С этого расстояния она казалась ещё бледнее; свет ложился на её лицо мягкими золотыми пятнами, кожа выглядела прозрачной, как тонкий фарфор, скулы стали резче, отчётливее, а тени под глазами глубже. Волосы были рассыпаны по подушке: несколько прядей спадали на лоб. Драко, вдруг, заметил, что они чуть темнее у корней и светлее на концах — заметил это впервые так ясно — и ему захотелось убрать их с её лица. Он замер. Зачем? Внутри вспыхнуло раздражение, а затем откуда-то начала расти клокочущая ненависть. Малфой ненавидел, что в его голове одновременно жили два желания — вытолкнуть её из своей жизни и удержать так крепко, чтобы никто больше не смог прикоснуться. Он подошел ближе и в нос ударил запах её подушки — лаванда, ромашка, чуть мёда из восстанавливающего зелья. И под этим — её собственный аромат, тёплый. Слизеринец опустился на край кровати, все пытаясь разобраться в мешанине чувств. Он был так близко и атмосфера казалось интимнее, чем в том злополучном тамбуре. Он рассматривал её лицо медленно, почти изучающе. А затем, не сумев никак обьяснить самому себе, медленно коснулся ее ладони. Задержался на линиях, словно пытаясь узнать ее будущее, а затем, оторвавшись, коснулся лица. Кончики его пальцев скользнули по лбу, очертили переносицу, изгиб щеки. Затем дальше: вдоль челюсти, вниз по шее, там, где бьется пульс. Драко замер осторожно надавливая двумя пальцами, стараясь почувствовать сердцебиение. И тут на него обрушилось осознание. Его собственные слова, которые он говорил в тамбуре поезда, а затем в холле школы приобрели смысл. Малфой выдохнул вслух: — Моя. Пальцы сдвинулись чуть ниже, зацепили одеяло, оттягивая его до талии и замерли. Он посмотрел на то, как беззащитно тело выглядело в свете свечей, как вздымалась и опускалась грудь, а ткань, сбившаяся у груди, натянулась и ему стали видны очертания сосков. Драко одернул руку и с силой растер глаза. Все стало настолько ясно, что его затошнило. Последние два года Малфою не принадлежало ничего. Все к чему он привык — забрали, а летом и вовсе отобрали последнее — собственную жизнь. Ему больше не принадлежало ничего: ни его будущее, ни возможность сделать выбор, ни даже мысли. Все, чем он кичился, все, чем так дорожил — перестало иметь смысл. Он даже не мог гарантировать безопасность своим родителям, не то что себе, но ее… Ее отдали ему. Сказали: «Делай что хочешь, ломай как вздумается». Эти идиоты-гриффиндорцы подумали, что ее руки так сильно дрожали на защите от темных искусств, потому что в Тенебрисе пользовались безпалочковой магией; если бы они знали, что это не так, что причина по которой ей с таким трудом давались легкие заклинания — была в нем. Их связь давала ему полный контроль. Магия, которая могла ему навредить, была обуздана, и теперь Нерисса не могла наслать на него даже щекотку. Делай что хочешь, ломай как вздумается. Она могла убегать от него, чертыхаться, грубить ему, выплевывать проклятья ему в лицо, но и правда что-то сделать? Нет. Драко снова посмотрел на нее: губы чуть приоткрыты, дыхание тихое. Она была единственным, что сейчас и правда принадлежало ему. Малфой хмыкнул ощущая легкое покалывание в кончиках пальцев. Если бы это был не он, если бы ее отдали кому-то другому, кому-то менее терпеливому…что бы с ней сделали, зная, что она будет вынуждена согласиться на все? Его пробрала дрожь. Забытое чувство власти медленно просыпалось внутри и с ним крепла злость. У него забрали все, а теперь, после того, как отдали ее ему, снова хотят забрать? Нет. Если бы отдали кому-то менее терпеливому. Драко сглотнул вспоминая ту злополучную записку, которую читал на паре Снегга. Вспомнил, как Нотт тыкнул в чернила пальцем и те начали перестраивать слова, меняя текст, а затем показывая одно цельное предложение: «что если она уже бессмертна, Малфой?» Кому-то менее терпеливому. Нотт…. Драко помнил каким долгим был разговор с Тео после, как он доказывал, что тот не имеет никакого права проверять ее таким способом. Даже если она уже была бы бессмертна, даже если она отнекивалась бы до последнего, даже если…да что угодно, но Малфой бы нашел способ вызнать все, что было нужно без этой показной жестокости. В конце концов он не был чудовищем, — мысли спутались, — не-таким-чудовищем, каким его хотели видеть. Нотт. Злость нарастала. Ему не хотелось делиться, и осознание того, что пусть и не настоящую, вынужденную, но его невесту подверг опасности какой-то… Нотт? — Какая же ты мразь, Тео. Драко вдруг подумал, если она умрёт — что останется в нём? Пустота? Или эта боль станет бесконечной? Нарушится ли связь? Он сжал челюсть. Ему вдруг захотелось встряхнуть её. Разозлиться. Закричать. Орать, что он ее предупреждал, но винить оставалось только себя. Вдруг слизеринец заметил порез на её запястье — след от падения. Кожа вокруг была покрасневшей, вздутой, болезненной. Его пальцы снова едва заметно потянулись вперёд. Он наклонился чуть ближе. — Проснись, — шепнул едва слышно, сам не понимая, зачем. Не приказ. Почти просьба. И снова сжал челюсть, злясь, что это прозвучало именно так. А затем…. — Мистер Малфой? Голос мадам Помфри разрезал воздух и он вынужденно отодвинулся от Нериссы. Женщина продолжила: — Я вижу, что вам гораздо лучше, но мисс Блэквуд все еще восстанавливается, поэтому я буду безмерно благодарна, если вы дадите ей возможность прийти в себя. — Конечно. Он окончательно отодвинулся от девушки, встал с кровати, немного краснея, осознавая, что одеяло все также спущено вниз и никто кроме него не мог этого сделать, но мадам Помфри словно проигнорировала то, что увидела и лишь добавила: — Я настаивала на том, чтобы разговор перенесли, но профессор Дамблдор просил вас прийти к нему как только вы придете в себя. Сейчас ночь и, возможно, будет лучше, если встреча перенесется…. — Нет, — Драко отрезал, — я приведу себя в порядок и сразу же направлюсь к директору. Думаю, что больше нет смысла держать меня в больничном крыле, я итак провел здесь достаточно времени. Женщина удивленно приподняла брови, но кивнула. Малфой медленно вернулся к своей кровати, взглянул на сложенную рядом одежду и начал переодеваться. Ширма, подвластная магии — хотя Драко всегда казалось, что это были эльфы — сдвинулась с места и закрыла его от посторонних глаз. Пуговицы послушно поддались, несмотря на тупую боль в руке, обнажили бледную грудь, очерченный, но не ярко-выраженный пресс, и…едва заметную метку пожирателя. Драко тронул темный рисунок пальцами и выдохнул. Если бы у него была возможность вернуться назад, сделать другой выбор — он замешкался — а можно было бы сделать другой выбор? Был ли он? Затем развязал пояс пижамных штанов и те легко упали вниз, оставляя слизеринца полностью обнаженным. Холодный воздух обжигал слегка влажную от пота кожу, но и успокаивал, отрезвлял, приводил мысли в порядок. Ему вдруг подумалось: встреть он ее раньше, при других обстоятельствах, случайно на турнире волшебников, в путешествии по Восточной Европе, в министерстве, когда она была с отцом; встреть он ее раньше — как бы все сложилось? Посмотрел бы он на нее? Удостоил ли взглядом? Подумалось бы ему, что она достойна? Он знал ответ. Знал, что посмотрел бы. Знал, что не смог бы отвести взгляда. Что пялился бы как полоумный Уизли на грязнокровку, думая что никто не видит. Малфой потянулся за брюками. Все было сложно и запутано, и эта ситуация с ожерельем не заставила его влюбиться в нее по мановению волшебной палочки, но Драко не был слеп. Он знал, что значит красота, знал, что Нерисса была красивой. Малфой застегнул пуговицу, затем затянул ремень, расправляя складки. Нет, не красивой, — он исправил себя — иначе это могло вызвать лишь интерес, как было с Пэнси. Нет. Эта восточноевропейская девка вызывала жажду. Оттого было так сложно контролировать себя тогда, в тамбуре. Оттого он хватал ее каждый раз, когда она оказывалась поблизости. Его руки — губы -, в те моменты, ему не принадлежали. Тонкий кашемировый свитер вызвал толпу мурашек и Драко невольно дернулся; поправил горловину, коснулся родового кольца с выгравированной буквой М и…спрятал его в карман. Он бы точно пялился. Слизеринец схватил пальто, накинул его на плечи, и замер. С правого кармана все еще выглядывала длинная красная перчатка из тончайшей кожи. Выдохнул. Пялился.

***

Драко вышел из больничного крыла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Там, за спиной, оставался приглушённый свет, запах зелий и тихие шаги мадам Помфри. Оставалась она. Здесь же воздух казался холоднее. Коридор тянулся вперёд длинной серой полосой, освещённый редкими факелами, пламя которых лениво колыхалось, вырисовывая причудливые вытянутые линии. Он пошел быстрее, почти переходя на бег. Каменный пол под ногами, казалось, поглощал звуки шагов, где-то вдалеке скрипнула дверь, а потом всё снова стихло. Доспехи, стоявшие вдоль стены, отбрасывали на пол тяжёлые тени, и на секунду могло показаться, что они двигаются, поворачивают головы вслед проходящему. Лестничные пролеты тянулись вверх, по-ночам двигаясь медленнее, почти сонно. Заставляя Драко впадать в некий транс; ступени казались уже чем были на самом деле и ему мерещилось, что оступись — он разобьется насмерть. Картины на стенах спали; некоторые пустовали и слизеринца пробило на такую тупую боль внутри, что пришлось схватиться за перила. Что он творит? Чем выше он поднимался, тем тише становилось, были слышны только его шаги, редкий треск факелов и безумно стучащее сердце. Коридоры становились уже, потолки — ниже, воздух — тяжелее. На одном из поворотов он едва не столкнулся с Пивзом, который пронёсся мимо с довольным хихиканьем, но, к удивлению, даже не стал его задирать — только завис под потолком, перевернулся в воздухе и проводил взглядом, явно заинтересованный. Слова Нериссы звучали в голове набатом. И чем ближе он подходил к кабинету директора, тем громче повторялось: «Не на ту, Малфой. Не на ту.» Он с силой ударил стену, затем затих, прислушиваясь, как нить между ними натянулась, а затем отдала очередным тянущим спазмом. Да что она могла знать? Как могла судить Драко? Говорить ему, что правильно, а что нет? Что могла она…? Все. — Драко должен был признаться себе. — Она знала все. Перед глазами замельтешили некрологи. Сначала об ее отце, брате, матери. Суд на Аллариком. Она, сжимающая тот чертов клочок газеты, и смерти, смерти, смерти. Драко почувствовал как в висках начало стучать, прижал к нему пальцы и с силой нажал, вдохнул через нос, выдохнул. Затем еще раз и так до тех пор, пока его не отпустило. Если бы он мог…если бы у него хватило сил заставить ее все рассказать, вынудить, сломать…если бы…но Драко не мог. Мог. — Он солгал. — Он мог, но, — боль внутри усилилась, — в этом не было нужды. Он поднял взгляд и сделал последний шаг, вставая напротив пустой стены. Дверь в кабинет директора появилась внезапно — высокая, тёмная, с блеском металла в замке и тяжёлой ручкой, на которую падал свет ближайшего факела. Горгулья стоящая рядом, была неподвижна, но в её каменном лице было что-то настороженное, как будто она уже знала, что его сюда привело. Драко откашлялся, а затем выдохнул. — Лимонный щербет. Статуя дрогнула. Медленно, с тихим скрежетом камня, она отступила в сторону, открывая проход за собой: внутри закручивалась узкая винтовая лестница, уходящая вверх, и уже виднелся теплый свет от пламени в камине. Драко задержался ещё на мгновение. А потом шагнул вперёд. Кабинет директора был тёплым — слишком теплым после пустых, холодных коридоров. Огонь в камине горел ровно, свет от него ложился мягко, освещал стол, стопки книг и высокий силуэт у окна. За стеклом стояла ночь — плотная, почти чёрная, и только слабый отблеск луны скользил по краю рамы. Драко вошёл не сразу, остановился у двери, снова сжимая перчатку Нериссы; машинально провёл по ней большим пальцем, словно это могло помочь прийти в себя. Вздрогнул, когда голос Дамблдора привел его в чувства. — Мистер Малфой, — голос его прозвучал тише привычного — не ожидал, что вы придёте в столь поздний час. Как вы себя чувствуете? Драко нахмурился, сделал несколько шагов вперёд, затем остановился у стола и только тогда заговорил: — Уже лучше, профессор. Мадам Помфри сказала, что вы хотели меня видеть. — Пауза — Это из-за ожерелья? Директор выдохнул и наконец развернулся к нему. Поправил очки, слегла тронул почерневшую местами руку. Бросил: — Видите ли, мистер Малфой, жизнь в школе уже не кажется размеренной. Особенно после событий в министерстве. — Глаза его блеснули из-за стекол. — И вся эта атмосфера порождает уйму безосновательных и нелепых сплетен, понимаете? — Не совсем, профессор. — Мистер Малфой, — мужчина, наконец, сел в кресло, — не поймите меня неправильно, но есть люди, которые утверждают, что видели вашего отца в пророческой комнате министерства с другими, — он цокнул, — пожирателями смерти. Драко искривил губы в отвращении; воспоминания о то, что крестный отец Гарри так и не вернулся той ночью, ударило сильнее, чем он ожидал. Тем не менее лицо его осталось привычной высокомерной маской. — Моего отца там не было. — О, мой мальчик, я не сомневаюсь. Уверен, что Люциус не вернулся бы к тому, что его, почти, уничтожило. Но все же…. Малфой посмотрел на Дамблдора дольше чем нужно, внутри зрело осознание, что оба лгут. Директор ему, а он…сам себе. — Но все же, — мужчина продолжил, — пронести подобный артефакт в школу, зная, что исход для того, кто его коснется будет смертельным…может у вас есть подозрения, кто мог желать подобное мисс Блэквуд? Нотт.Нотт.Нотт.Нотт. — Без малейшего понятия, профессор. Дамблдор снова глянул на Драко своим я-все-знаю-взглядом и слизеринцу показалось, что его словно начало рвать на куски изнутри. — Чтож, мне очень жаль это слышать. Мисс Блэквуд столько пережила, хотелось, чтобы нынешний учебный год подарил ей хоть немного спокойствия. Мерлин, — подумалось Драко, — пусть этот старик заткнется. — И еще. — Он поставил локти на стол, позволяя разглядеть почерневшую руку лучше. — Мы надеялись, что восстановление, — прикусил губу, — пройдёт быстрее, но выяснилось, что ее магия ограничена. И сколько бы ни Минерва, ни я не пытались выяснить причины — ничего не вышло. — Может дело в ее состоянии? — Малфой перекатился с пятки на носок. — Вы сами сказали, что она столько пережила. Утрата ведь сказывается не только на внешнем состоянии мага, но и на его силе. — Верно, верно, мистер Малфой. Я просто думал, что вы сможете поделиться со мной чем-то большим, раз дело идет о вашей невесте. Святая борода Мерлина, — Драко начало знобить, — да что же этот старик никак не уймется. — Наш брак, — кашлянул, — будущий брак является договорным. Ни я, ни, — голос подвел, — мисс Блэквуд не изъявляли желание и надеюсь, что в скором времени у нас получится разорвать данный союз. Директор на это как-то грустно улыбнулся и мягко произнес: — Я очень надеюсь, что вам удастся разорвать вашу связь без последствий, но, все же, как мужчина мужчине, — улыбка его стала горче, — вы ведь единственный, пусть и против вашей воли, но близкий ей человек. — Мы не близки… — Магия не связывает так крепко людей, которые не предназначены друг другу. И все же, — он сменил тему, — если вдруг у вас в голове пробежит любая мысль о том, кто мог сделать подобное — сообщите мне. Драко кивнул, чуть помялся у выхода, а затем, подобно снитчу, выбежал из кабинета. Единственный. Магия. Близкий? Да что этот старик мог знать о том, что было между ним и Нериссой? Что он чувствовал к ней? Он быстро пробежал лестничные пролеты, щеки горели, перчатка в кармане казалась куском мрамора, тяжестью случившегося и виной. Малфой резко остановился, затих перед входом в гостиную Слизерина, огляделся по сторонам и с силой впился пальцами в лицо. Он потерял неделю, целую неделю времени. Тающий шкаф все еще требовал починки — он не сдвинулся ни на шаг — отношения с Блэквуд накалились до предела, а Нотт… Он прошептал пароль и стена перед ним открыла зияющий проход внутрь. Свет от пламени ложился кляксами на темные стены, несколько учеников удивленно развернулись, а затем притихли, глядя на Драко. Забини подскочил первым, сделал несколько шагов навстречу другу и замер. — Мы были в лечебном крыле, мадам Помфри сказала, что тебя вызвал Дамблдор. Драко? Тот не слушал, он все смотрел сквозь Блейза, впиваясь глазами в фигуру Нотта на кресле. Тот поднял на него тяжелый взгляд карих глах и…безразлично пожал плечами. Малфоя перекосило. Сквозь связь прошел очередной спазм и это стало последней каплей. Он преодолел расстояние до слизеринца в три широких шага, оттолкнул Забини, а затем, даже не потрудившись достать палочку, ударил вставшего со своего места Нотта кулаком в лицо. Кровь у того медленно заструилась по губам и подбородку, где-то сзади завизжала Пэнси, а Нотт удивленно расширил глаза и сделал шаг назад. Драко ударил еще раз, на этот раз прицелившись в высокую скулу. Эта мразь знала про их связь, знала, как все отражается на самом Малфое и все же решилась…а если бы он умер? И что бы тогда стало со шкафом? Что бы стало с его родителями, не выполни он задание темного лорда? Что стало бы с его матерью? А с ней? Нотт под ним захрипел, заваливаясь на пол. Драко почувствовал руки Блейза на своих плечах, но резко вытащил палочку, направил на Нотта и, прежде чем произнести заклинание, прошипел: — В этой школе не хватит места для нас двоих. Levicorpus! Тело Нотта взмыло в воздух, перевернулось вверх ногами, кровь из носа начала медленно заливать лицо. — Драко, стой! — Голос Блейза перешел на глубокий крик. Малфой смотрел на Теодора и понимал, оставь он его в покое сейчас, не доведи он дело до конца, тот ему отомстит. Убьет. Точно убьет. А затем темный лорд отдаст Нериссу ему и.что он с ней сделает? Прошептал еще раз, прежде чем Забини закрыл ему рот рукой: — Mobilicorpus! Левая рука Нотта взметнулась вверх, опустилась вдоль корпуса, и рукав, поддавшись силе притяжения начал скатываться вниз. На лице Нотта возникло выражение нарастающего ужаса: он смотрел на Драко не имев возможности пошевелиться, смотрел с холодной ненавистью и недоверием; кровь из носа уже залила правый глаз, а затем…метка обнажилась и в гостиной наступила тишина, прежде чем разбилась громкими криками девушек. Началась суета, все больше студентов сбегалось вниз; рука Блейза на его плече сжалась сильнее и он убрал другую ладонь ото рта Малфоя. Значит единственный близкий? Раз у него нет возможности узнать секрет Нериссы через страх, значит он станет для нее всем. — Драко? От ответил кратко: — Нужно позвать профессора Снегга и Дамблдора. — На лице начала расцветать вымученная улыбка. — У нас в школе нашелся пожиратель смерти.