Глава 11. Часть 2

      Вечер опустился на Лондон. Лучи заходящего солнца скользнули сквозь стекло на стол Гермионы. Она мельком взглянула на часы. Стрелки показывали без пяти минут пять. Через пять минут они должны отправиться с Тео в музей. Она почувствовала, как внутри растекается предвкушение и ожидание.       Последние пять минут всегда самые сложные. Грейнджер знала это, и чтобы не утонуть окончательно в ожидании, она встала, сняла аврорскую мантию, разгладила складки на платье, поправила прическу, провела помадой по губам. И посмотрела в окно, где небо переходило из синего в цвет воска. Как и всё кругом.       Тео зашёл за Гермионой ровно в пять. Как всегда, в идеально сидящих брюках, рубашке цвета айвори, с растрёпанными кудрями, которые он даже не пытался пригладить. Его лицо было как всегда спокойным, только глаза были другими. В этот раз, когда он смотрел на неё, в них было восхищение. Прикрытое густыми ресницами, но от этого − не менее острое.       Ему явно нравилось, как она сегодня выглядела. Больше, чем он хотел бы показать.       Нотт ненавязчиво предложил ей руку. Гермиона колебалась секунду − потом приняла. Тёплые пальцы сомкнулись на её запястье, и она почувствовала, как по коже и по нервам пробежали мурашки. Или ей только показалось? Неважно.       Важно, что они вот так вместе шагнули в камин в её кабинете в Министерстве, чтобы потом выйти в Марилебоне − престижном районе Лондона, где и находился музей мадам Тюссо. Они планировали сначала пройти по залам, а потом посетить лекцию по созданию восковых фигур, надеясь, что это даст им ещё один ключ к личности мастера. Или надеясь, что это может им отвлечься? Или и то, и другое одновременно.       Но спустя тридцать минут очередь на вход растаяла, и двери музея распахнулись перед ними, приглашая их в совершенно иной и всё тот же удивительный восковой мир.       − Смотри, что я захватил, − улыбнулся Тео, когда они оказались внутри, и достал из кармана небольшую маггловскую плёночную камеру.       − Можно посмотреть? − в голосе Гермионы вспыхнул восторг. Тот самый, настоящий, который она почти забыла.       − Да, конечно.       Нотт протянул фотоаппарат. Она взяла его осторожно. Как реликвию. Как самый важный артефакт. Как то, что нельзя было вернуть.       − У моего отца был похожий... Только это более новая модель, − Гермиона покрутила камеру в руках, чувствуя, как внутри расползаются воспоминания. − Он всегда брал её с собой, когда мы ходили гулять. Он фотографировал меня и всё интересное, что нам встречалось по пути. Потом мы относили плёнку, чтобы ее проявили. А потом всей семьёй смотрели фотографии, они пахли проявителем. Особенно удачные мы вклеивали в альбом.       Она замолчала. Тео ждал.       − Теперь родители меня не помнят, − добавила она тихо.       Не жалоба. Констатация факта. Но в этой сухой фразе было столько боли, что Тео на секунду отвел взгляд.       − Я подумал, что тебе она понравится, − сказал он мягко. − К тому же... здесь принято фотографироваться с фигурами. Мы не должны выделяться.       Гермиона подняла на него глаза. Улыбнулась − грустно, но тепло.       − Думаешь, получится? Не выделяться?       − Нет, − Тео покачал головой, и в его голосе послышалась та самая, редкая искренность. − Ты слишком красива, а я слишком задумчив, чтобы слиться с толпой. Но мы попробуем.       Он помолчал, а потом добавил с лёгкой ухмылкой:       — К тому же я всегда мечтал увидеть ливерпульскую четвёрку. Хотя бы восковую.       − Ты знаешь The Beatles? – удивилась Гермиона, глядя на него заинтересованными, широко распахнутыми глазами.       − А разве их знают не все британцы? − пожал плечами Тео и тут же добавил: − The Beatles – вообще-то классика.       Грейнджер рассмеялась. И Нотт рассмеялся следом. Звонко, искренне, по-настоящему — запрокидывая голову. А потом вдруг запел какое-то причудливое попурри, что-то среднее между «Yesterday» и «Yellow Submarine».       Гермиона стояла рядом, смотрела на него, слушала его глубокий бархатистый голос, и впервые за долгое время не думала о воске. Не думала о трансформации. Не думала о том, что её кожа становится чужой. Она просто была здесь, в этом моменте, и слушала как кудрявый парень поет The Beatles.       − Ладно, тогда дойдём и до Майкла Джексона, − улыбнулась вдруг как-то доверчиво, почти по-детски Грейнджер.       Она приложила руку к голове, касаясь невидимой шляпы, другую отставила в сторону. Потом согнула ноги в коленках и на манер поп-короля лунной походкой пошла по залу. Тео замер, глядя на неё с нескрываемым восхищением. А когда она сделала крутой поворот на каблуках, он и вовсе захлопал в ладоши. И разгоряченно выпалил:       − Тогда пойдём и до Мэрилин Монро. Ты же смотрела «Джентльмены предпочитают блондинок»? Скажи, что смотрела. Это один из моих любимых фильмов.       − Таких, как ты, ещё поискать надо, − вместо ответа процитировала Гермиона слова Дороти Шоу. И вживаясь в роль, добавила: − Стоишь на сцене и видишь бриллиант.       Грейнджер замолчала. А потом то ли в шутку, то ли всерьёз спросила:       − Ты тоже предпочитаешь блондинок?       Тео задумался, философски касаясь рукой подбородка. Он молчал секунду. Две. Три.       − Я предпочитаю восковых женщин, − сказал он наконец. − Они всегда любят, не бросают и не задают вопросы, на которые я не знаю ответа.       Он рассмеялся, пытаясь обыграть всё как шутку. Но Гермиона вдруг съёжилась. Её взгляд упал на собственные руки. Слишком гладкие, слишком бледные. В свете музейных ламп они казались чужими.       − Ты же... это не серьёзно, да? − спросила она.       Улыбка не коснулась её лица. Голос дрогнул. Тео замер. Он смотрел на неё. На её страх, который она пыталась спрятать. На руки, которые она сжала в кулаки. А потом засмеялся. Мягко. Нежно. Почти как извинение.       − Конечно, нет. Я люблю красоту. Настоящую. Независимо от цвета волос. А она не подчиняется шаблонам. Была бы Джоконда Джокондой, если бы в ней не было её задумчивой улыбки? Была бы Донна Велата собой, если в ней не было её мягкости и изящности? А кем была бы Камилла Моне, если б в ней не было её легкости и грации?       Он шагнул ближе. Совсем чуть-чуть.       − Нет! Совершенно точно, я люблю настоящую красоту. Независимо от цвета волос. А ещё люблю ум. Тоже настоящий. Живой. Гибкий. Красота радует глаз, ум − душу. А когда они вместе − рождается гармония.       Гермиона медленно выдыхала, глядя на то, с каким жаром говорил Тео о красоте. Напряжение в её плечах постепенно спадало. Сменялось чем-то так похожим на восхищение.       − Наверное, − кивнула она ему. – Наверное, из красоты и ума правда может родиться гармония.       И вдруг подумала про себя:       − Мастер тоже так думал? Он искал гармонию, выбирая красивых, умных девушек? Но можно ли её найти в других, если ты не видишь её в себе?       У Гермионы не было ответа на этот вопрос. И она почему-то не решилась задать его Тео. Вместо этого они пошли по залам. Останавливались у особенно понравившихся фигур. Фотографировались в нелепых позах на плёночную камеру. Грейнджер целовала в щёку Дэвида Боуи. Нотт сравнивал, чьи кудри круче – его или Энштейна.       А между этим они обсуждали всё на свете. От музыкантов до спортсменов. От политиков до актёров. Смеялись над ростом Наполеона. Спорили, кто внес больший вклад в музыку: Пол Маккартни или Фредди Меркьюри. Молчали. И это молчание было таким же тёплым, как разговор.       − Ты знала, что некоторые фигуры в музее меняются? − спросил Тео, остановившись перед одной из них. − Человек взрослеет, стареет, меняется, и восковую фигуру обновляют, чтобы она соответствовала ему настоящему.       − По-моему, это правильно, − пожала плечами Гермиона. − Люди склонны меняться. Музей пытается сохранить их последнюю версию. Правда, последняя − не всегда самая удачная.       Тео замер. Посмотрел на неё долгим, странным взглядом.       − А ты... не боишься меняться? − спросил он тихо. − Стареть? Становиться другой?       Гермиона выдержала его взгляд.       − Боюсь, − ответила она честно. − Но изменения − неотъемлемая часть жизни. Не меняться — значит не быть живой.       Тео чуть склонил голову. В его глазах мелькнуло то ли уважение, то ли сожаление.       − А как же сохранить вечную молодость? − спросил он. В голосе послышалась странная, едва уловимая нотка. − Многие женщины с тобой бы не согласились.       − Я — это я, − ухмыльнулась Гермиона. − Как ты там говорил? Про уникальный ум? Не думай я так — я бы не была Гермионой Грейнджер.       Тео улыбнулся. Почти нежно.       − Точно. Всё время забываю, с кем имею дело.       − Давай сфотографирую тебя с Мэрилин Монро, − сказала Гермиона, меняя тему. − Смотри, какая она тут красотка. Почти как настоящая.       Тео послушно встал рядом с восковой Монро, одной рукой обнимая ее за талию, а другой придерживая развеваемое вентиляторами белое платье. Гермиона подняла камеру, поймала его в видоискатель − тёмные кудри, лёгкая улыбка, глаза, которые смотрели не в объектив, а на неё.       И в этих глазах было столько всего. Что Грейнджер на секунду замерла. А потом всё-таки нажала на кнопку. «Щёлк», – раздалось в повисшей тишине.       − Как думаешь, − спросила Грейнджер, сделав снимок и опуская камеру, − мастер был здесь? И если был − какая фигура понравилась бы ему больше всего? Чем он вдохновлялся?       Теперь замер Тео. Он стоял. Секунду. Две. Три.       − Не знаю, − ответил он наконец. − Но мне кажется... если бы он выбирал, это были бы Уитни Хьюстон, леди Ди или… или Мэрилин Монро.       Гермиона остановилась. Посмотрела на него с интересом.       − Почему ты так думаешь?       Тео пожал плечами. Слишком небрежно.       − У них троих тяжёлая судьба. Они красивы. Но при этом умны. Талантливы. У таких хочется сохранить тело... не теряя души.       Гермиона задумалась над его словами. Скорее всего, Нотт был прав. Судя по тому, что они уже знали о мастере − именно таких жертв он и выбирал. Красивых. Талантливых. Одиноких.       Она незаметно наложила заклинание, позволяющее считать следы. Но они путались, пересекались, затирались. Волшебники и магглы бывали здесь часто − слишком часто, чтобы диагностика что-то дала.       Гермиона грустно выдохнула.       − Ладно. Идём. А то скоро начнётся лекция по воску.       − Идём, − согласно кивнул ей Тео.       И они поспешили из залов с экспонатами в аудиторию, где должен был пройти этот закрытый урок, раскрывающий все тайны фигур музея мадам Тюссо. Тот самый урок, куда Тео им с таким трудом достал приглашения.       ***       Нотт и Грейнджер вошли в большой просторный зал, освещаемый искусственным, холодным светом. Тео сморщился. Он никогда не любил такие лампы: в них даже живые лица выглядели серыми, плоскими, мёртвыми.       Он посмотрел на Гермиону. Её лицо сейчас тоже выглядело мёртвым. Сердце болезненно кольнуло. Он уже видел её мёртвой однажды. Этот свет напоминал о том дне. О той попытке. О той ошибке, которую он поклялся себе больше не повторять.       Тео невольно потянулся. Ловко подцепил прядь волос, убрал ей за ухо − заодно коснулся её щеки. Дольше, чем требовалось. Убедился, что она жива. Что гладкая кожа − всё ещё тёплая. Что она дышит. Что она здесь.       Гермиона улыбнулась ему. С запозданием. На её лице не появилось морщинок. Только спокойствие. Гладкое, ровное, почти кукольное.       − Всё правильно, − подумал Тео. − Всё так и должно быть.       Он улыбнулся в ей ответ. Но где-то в глубине души зашевелилось странное чувство: ему не хватало этих морщинок. Живых. Настоящих. Тех, которые появлялись, когда она смеялась или хмурилась раньше.       Нотт тряхнул головой, отгоняя мысль. Он уже знал, какова цена его сомнений. Он не должен сомневаться.       − Как думаешь, эта лекция может нам как-то помочь? − тихо шепнула Грейнджер, когда они прошли в глубь аудитории и уселись на свои места.       − Думаю, да, − так же тихо ответил Тео, набрасывая на Гермиону легкое невербальное согревающее − в зале было достаточно прохладно. − Сможем глубже понять, чем отличаются и чем похожи фигуры, которые делают здесь, и то, что делает мастер. Сравнить процесс.       Плечи девушки расслабились от тепла. Она благодарно кивнула. Но уже через мгновение горько усмехнулась.       − Отличаются тем, что эти − всегда были куклами. А те были живыми люди. Но теперь и одни, и другие − молчаливые и восковые.       Тео посмотрел на неё долгим пронзительным взглядом.       − Это лишь верхний слой. Воска. Или кожи. А что, если заглянуть в самое сердце?       − В сердце мастера? Оно живое, горячее, пульсирующее, и одновременно застывшее. Он способен любить настолько, чтобы даже готов лишить жизни то, что любит. И быть настолько равнодушным, чтобы жить потом.       Нотт отвел глаза. По его спине, через позвоночник к ребра пробежали мурашки. Он хотел что-то ответить и не мог подобрать слова. Казалось, что сказанное Грейнджер воткнуло иглу в одну часть его сердца и подпалило другую. И он не знал, какую именно спасать.       Гермиона тоже замолчала. Чувство вины кольнуло её изнутри. Она должна заниматься расследованием, а не прогуливаться по музеям, понимая, что это вряд ли поможет расследованию. Кольнуло и отпустило. Она – живая. Пока живая. И ей приятно быть рядом с Тео. И раз уж расследование не двигалось с места, то можно позволить себе хотя бы перевести дух.       Грейнджер хотела что-то сказать, когда дверь открылась, и в аудиторию вошёл высокий, стройный мужчина. Аристократические черты лица. Седые волосы. Очки на носу. Несмотря на платиновые пряди − достаточно молод. И красив. Но красота его была не только внешней.       Он заговорил − и последние шепотки затихли. Густой, бархатный голос разлился по комнате, заполнил каждый угол. Даже Тео, заинтересованный рассказчиком, прислушался.       − Добрый день, уважаемые любители воска. Рад приветствовать вас в музее мадам Тюссо. Меня зовут Седрик Роттердам. И сегодня я стану вашим проводником в удивительный мир воска.       В зале раздались аплодисменты. Потом смолкли. А Седрик продолжил:       − Многие из вас думают, что самые ранние восковые фигуры появились в Древнем Египте. Потому что именно там верили, что воск сохраняет тело и душу в загробном мире. Но на самом деле это искусство зародилось в Эламе. Именно эламские мастера брали воск и с филигранной точностью лепили фигуру с живого человека. Именно они не мумифицировали, а создавали.Он сделал паузу, обводя взглядом зал.       Тео и Гермиона слушали, не отвлекаясь. Но через несколько минут Грейнджер осторожно спросила:       − Как думаешь, можно считать девушек, которых похитил мастер, мертвыми?       Нотт ответил не сразу. Он долго думал. Крутил кольцо на безымянном пальце левой руки.       − Я думаю, что они живые. Даже более живые чем многие из нас, − сказал он наконец. − Разве можем мы назвать мёртвым того, у кого есть чувства? Сознание? Мысли? А у них они есть.       − Но разве не свобода делает нас нами? − Гермиона повернулась к нему. В её глазах загорелся огонь спора. Тот самый, который любил Тео. Живой, настоящий. − Разве не каждый наш выбор делает нас живыми?       Он смотрел на неё. Секунду. Две. Три.       − Ты выбирала войну? – сказал он вдруг тихо. – Или выбирала смерть друзей? Или память, которая так и не вернулась к твоим родителям?       На лице Гермионы мелькнули боль и понимание.       − Не выбирала, − выдохнула она.       − Я тоже не выбирал. И всё же это случилось. И всё же это изменило нас. Сделало нас нами.       Грейнджер кивнула. Но не успокоилась.       − Но мастер лишил их боли. А боль − это тоже часть нашей души. Оставить внутри только счастье, пусть и настоящее, это лишиться её половины.       Тео чуть склонил голову. В его глазах мелькнула тень − то ли согласия, то ли печали.       − Боль не делает нас более целыми, − тихо возразил он ей. − Она разбивает нас на осколки. Мы смотрим в каждый из них и не видим себя целиком. В каждом из них только то, что вмещается в стекло.       Гермиона хотела ответить ему, но вдруг потеряла нить, вновь возвращаясь к рассказу Роттердама:       − Сейчас, как и тысячи лет назад, для изготовления каждой фигуры мастера снимают с людей множество мерок. Но даже этого недостаточно. Со временем воск усыхает, поэтому изначально фигуры делают больше, чем оригинал, но даже после этого они требуют постоянного ухода. Без него они трескаются и теряют форму.       − Как и те девушки, − прошептала Гермиона. – Если мастер перестанет их настраивать.       Тео посмотрел на неё долгим взглядом.       − Да, − тихо подтвердил он. – Именно так.       Остаток выступления они слушали молча.       ***       Они не спешили домой после лекции. Вместо этого медленно брели по ночному Лондону. Пальцы согревались о кофе. Душа – о тихое присутствие.       Гермионе было странно спокойно − не было ни нервозности, ни страха, ни злости. Только мягкая нежность, которая разливалась внутри, как расплавленный воск. Тео было странно не пусто. Рядом с ней он вдруг почувствовал, что существует не только внутри себя, но и здесь. В этом ночном городе, под бескрайним небом.       Нотт смотрел на неё и ловил себя на мысли, что впервые за много лет, за десятки попыток он не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Хочется, чтобы время остановилось. А дорога, по которой они шли, все тянулась и тянулась вперёд.       Но закон жизни суров − всё хорошее быстро подходит к концу.       Гермиона посмотрела на часы на башне. Стрелки показывали час ночи. Утром новый день, работа, поиски, расследование, надежда что-то узнать и отчаяние, если ничего узнать не получилось. Завтра нужно быть, делать вид, что она знает, что делать дальше. Но сегодня она жила. Просто жила.       − Мне пора, − сказала Грейнджер первой.       − Я провожу, − кивнул ей Тео. − До камина.       − Спасибо.       Она улыбнулась. И когда Тео сделал шаг к ней − не отступила. Только чуть выше подняла подбородок.       Глаза встретились. Потом смешалось дыхание. А потом губы легли на губы.       Желание выскочило, как убийца из переулка, и поразило их обоих. Его руки легли ей на талию. Её пальцы запутались в его тёмных кудрях. Холодный ветер с Темзы растрепал платье, взъерошил его волосы. Но им было жарко. От напряжения, которое копилось внутри − и наконец вырвалось наружу в сплетении губ и языков.       Тео прикрыл глаза. Старался запомнить этот вкус. Кофе. Воск. Что-то сладкое − только её. Всё это напоминало его любимое вино, но было ещё совершеннее. Ещё больнее. Потому что вино он пил один.       А здесь − она была с ним.       Гермиона целовала его. Чувствовала своими гладкими губами трещинки на его губах, их шероховатость и мягкость одновременно.       У обоих сбилось дыхание. Сердце колотилось так, что казалось − ещё секунда, и оно выпрыгнет из своей клетки и побежит по мостовой, оставляя за собой восковые следы.       Но они стояли. И целовались. Так, как ни он, ни она не целовали никого прежде.       Потому что прежде не было страха. Не было близости смерти. Не было понимания, что этот момент может стать последним. Они оторвались одновременно. Вновь посмотрели друг другу в глаза. Увидели в них своё отражение − взволнованное, разгорячённое, почти счастливое.       − Пора, − подумал Тео. − Пора.       Но вслух сказал другое:       − Поужинаем? Завтра? У меня?       Вопросы. Но они звучали как утверждения, как будто он уже знал, что она согласится. И всё же в них была надежда. И Нотт не знал, на что надеется − на то, что она скажет «да»? Или на то, что откажется, и он сможет остановиться, пока не поздно?       Гермиона молчала секунду. Две.       − Хорошо, − сказала она. Голос был тихим, но ровным. − Вечером. У тебя.       Тео улыбнулся. Уголками губ. Почему-то не получалось шире.       − Спасибо, − прошептал он.       Она шагнула в камин. Зелёное пламя лизнуло её фигуру, скрыло от глаз.       Тео стоял и смотрел туда, где только что была она. В его глазах блеснули слёзы − и он не стал их вытирать.       − Она согласилась, − подумал он. − Она сама выбрала.       Он не знал, радоваться ему или бояться. Но одно он знал точно: обратного пути не будет. Ни для него. Ни для неё. Он развернулся и ушёл в темноту. Один.       ***       Гермиона скинула туфли в гостиной, села в кресло, но тут же встала. Её щеки ещё горели от поцелуя, на кончике языка ещё был его вкус. Она подошла к окну, за которым сквозь дымку виднелись фонари, и прижалась лбом к холодному стеклу. Начавшийся дождь забарабанил по крышам, сердце билось ему в такт. Грейнджер закрыла глаза, слушая этот странный дуэт.       Под руками сейчас был жёсткий подоконник, но ей вдруг показалось, что она касается гладкими пальцами не его, а мягких волос Тео. Что его губы, мягкие и шершавые, накрывают её, сминают немного грубо, отчаянно. Что их дыхание смешивается, лондонский воздух становится один на двоих.       Она опустила плечи, откинула голову назад, подставляя шею с бьющимся пульсом сквозняку из приоткрытого окна. Он скользнул по светлой коже, и Гермиона вдруг ощутила всю свою хрупкость, всю свою уязвимость. Перед тем, что происходило с ней, перед тем, что произойдет дальше.       − Тео. Я поцеловала Тео, − она повторила это про себя медленно, как мантру, как заклинание, которое могло убить или спасти.       Гермиона не жалела об этом вечере и о том, что согласилась пойти с ним в музей мадам Тюссо. Она не жалела о поцелуе и о том, что согласилась прийти к нему завтра на ужин. Она жалела только о том, что не знает, какой поцелуй и какая ночь станут для неё последними прежде, чем она застынет в воске.       − Я ещё живая? – спросила она, скользнув пальцами по своей шее, где совсем недавно был ветер. – Или уже нет? – Гермиона открыла глаза и посмотрела на свою слишком гладкую руку в тусклом свете.       Никто ей не ответил. Никто не знал ответа.