Мания и людус.

Район Рощи муз в Охеме — это место особых аномалий. Здесь так же, как и в остальном полисе, ловит связь, работает геолокация, стоит неплохой «Макдональдс» и обширный выбор магазинов. Однако любой путешественник, обосновавшийся здесь, достаточно быстро бы заметил, что беда этого места заключается вовсе не в скудном выборе… а в доставке его до рук заказчика. Курьеры, действительно, здесь были дефицитом, и охемцы выдвигали в объяснение две смежные гипотезы: удаленность Рощи муз от центра полиса и близость местной Академии. И если первая возможная причина была очевидной, то вторая всегда нуждалась в пояснении для гостей города. Дело было в том, что исторически близ Академии селились лишь ее мудрецы и студенты, постепенно превратив некогда заросшую окраину в собственный научный городок. Прошли годы, урбанизация взяла свое, а за учеными до сих пор держалась репутация несговорчивых высокомерных гордецов. Теперь уже точно никто не мог сказать, какова здесь доля истины. Пожалуй, никто. Кроме несчастных курьеров, которые увольнялись пачками. Один из таких бедолаг сейчас стоял на пороге Анаксагора Керкесского — человека, которого в его сервисе считали образцом брюзжания и непомерного самомнения. Что собой представлял один из Семи мудрецов Академии, он уже знал. В силу малого количества коллег, все доставщики из Рощи муз со временем начинали запоминать своих клиентов. Анаксагору он возил все: пакеты продуктов на неделю, лекарства, книги, письма с почты и вплоть до совершенно непонятных научных приборов. Каждый такой заход заканчивался долгим и детальным изучением посылки, едкими замечаниями насчет скорости доставки и, конечно, нулевыми чаевыми. Сегодняшний заказ был ничуть не лучше предыдущих. Масштаб всего кошмара курьер осознал, лишь только увидев, ‘что’ ему придется доставлять. Однако делать уже было нечего, поэтому он взвалил на плечи все чехлы и пакеты с одеждой, не имея возможности даже рассчитать, сколько времени займет эта доставка. Все это привело к тому, что вот уже почти час он стоял в дверях Анаксагора, устало переминаясь с ноги на ногу и со всей ненавистью, какой только мог удостоиться неодушевленный предмет, посматривая на тумбочку. Однажды он по неопытности случайно сел на нее. И послушал вкрадчивую лекцию, почему нельзя опускаться мягким местом на такое дорогое дерево. Время тянулось ужасно медленно. Хозяин квартиры забрал из его рук всю охапку вещей и закрылся в другой комнате, откуда теперь не доносилось ни звука. Казалось, Анаксагор напросто забыл о курьере, что того уже начинало раздражать. Из узкого темного коридора просматривалось практически все логово — полное света из больших окон, но все равно мрачное, нагроможденное шкафами с разной ученой утварью, обклеенное заметками и схемами, да и вообще больше напоминающее лабораторию, чем чье-то жилье. Курьер вспоминал свою небольшую уютную однушку и… завидовал. Жилье в Роще муз мог позволить себе не каждый, и квартира Анаксагора, несмотря на общую захламленность, все еще оставалась просторной и отделанной дорого. От хозяина такой не стоит ожидать ничего, кроме соизмеримой гордыни. — Это тряпье никуда не годится, — сурово заявил Анаксагор, спустя пятнадцать минут появившись в коридоре и выгрузив на курьера стопку вещей. — Есть костюмы, недостойные годовщины основания Академии, но вот этим можно разве что колбы протирать. Возврат. И никто бы не смог сказать, чем ему не угодили эти вещи. Черные, синие, голубые брюки и тех же цветов пиджаки были сложены настолько высокой стопкой, что удержать ее в руках было невозможно. Чтобы не уронить, курьер все же пристроил эту гору на злополучную тумбочку под осуждающий взгляд хозяина. Казалось, этот надменный серьезный ученый оставался таким и после работы, не превращаясь, как все, в нормального человека. Ведь нормальные люди не ведут себя так высокомерно и не надевают дома белые рубашки. — Да, на маркетплейсах сейчас одно фуфло, — согласился курьер по большей части для вида, старательно ища к каждой вещи пару. — Одежду по случаю лучше заказывать в ателье: там можно и ткань выбрать, и размер подогнать. Самое лучшее, но и самое дорогое в Охеме — это «Золотой ткач». Следующие несколько минут прошли в шуршании пакетов и попытках расфасовать костюмы. Вещей было достаточно, поэтому их сбор и сверка этикеток занял немало времени и столько же проклятий сквозь закрытый рот. Анаксагор внимательно наблюдал за этим, то в задумчивости касаясь пальцами подбородка, то возвращая руки в исходную позицию — скрещенными на груди. Наконец он изрек: — Иногда и твою голову посещают толковые идеи. — из уст этого человека такое высказывание годилось за комплимент. — Аглая сделала себе превосходную рекламу. Про само ателье я чаще слышу, чем вижу реальные результаты ее трудов. Как считаешь, мастерство Аглаи достойно той славы, что о нем ходит? — Да ну что вы! Простым смертным даже не посмотреть в ту сторону — очень уж дорогая одежда. Но многие знаменитости Амфореуса одеваются там, а это какой-никакой показатель. — курьер смущенно потер затылок. Это был первый раз, когда Анаксагор фактически согласился с ним, похвалил и даже спросил совета. — Моя жена уже долго мечтает о платье оттуда. Сам хозяин квартиры, кажется, общих изменений атмосферы не заметил. Все так же держась в закрытой позе и порой кивая, он задумчиво выслушал курьера. Какие-то особые шестеренки в этот момент прокрутились в его голове, потому что напоследок Анаксагор выдал то, благодаря чему курьер порадовался, что дорабатывает последнюю неделю в своем сервисе: — Неприхотливые сейчас жены пошли. ___ «Золотой ткач», как и положено любому распиаренному заведению, располагался в центре полиса. Анакса бы нашел его, не зная адреса, — в бело-золотом здании, располагающемся неподалеку от Мраморного дворца и вполне соперничающим с ним по вычурности, безошибочно угадывался вкус Аглаи Мнестийской в каждом изразце и мраморном узоре витрины, оформленной под античный Амфореус. У Анаксы зарябило в глазах сразу. Помпезные замашки Аглаи надоели ему еще в давние времена, но в последние годы все нарастающий гул разговоров об ее ателье начинал уже действительно раздражать. Анакса грешным делом подумывал заглянуть туда, ради интереса спросить, для чего же, мол, почтенная госпожа Аглая так старается: ради известности или красивой одежды? Теперь же, когда он сам решил обратиться к ней, это стало рискованным интересом, который, впрочем, подавить было невозможно. Мысленно повторяя элементы химической таблицы, чтобы ненужное не засоряло голову, Анаксагор прошел внутрь и, минуя бутик с приветливой продавщицей, сразу поднялся в само ателье. И отчего-то, никогда не бывав здесь, он точно знал, какое зрелище перед ним предстанет. Во-первых, свет — фактически море золотого света, льющегося с потолка и отражающегося от мраморной плитки, как альбедо. А во-вторых, абсолютный педантичный порядок, в котором хозяйка ателье и ее помощницы одновременно шумят машинками, синхронно отрезают нити и разматывают ткани. Рабочее место Аглаи располагалось в самом центре мастерской. Когда над дверью тонко пискнул колокольчик, она неспешно, будто нехотя, подняла голову над шитьем, как и десяток ее помощниц — как на подбор. То, что она будет занята, Анакса знал наперед. Что на ее лице не получится прочитать ни единой эмоции — тоже. — Аглая, дорогая Аглая, разве же что-то может отвлечь тебя от твоих тряпок? — уверенно пройдя к ее столу, с надменной улыбкой спросил Анакса. Тон разговора был определен сразу же. — Только несносный Фокусник. Все выскочки имеют свойство появляться некстати, — спокойно ответила девушка, и ее пальцы машинально продолжили вышивать наметку, хотя сама она теперь была занята гостем. Анакса знал, что из-за ужасного зрения Аглая не всегда полагается на глаза, но все равно не стал наклоняться над столом, как делал то ранее. С их последнего разговора — или его попытки, — прошло чуть меньше года. Но когда-то они общались плотно и регулярно, ругаясь почти каждый день. Сейчас уже обиды прошлого не имели никакого значения, но обоюдная неприязнь не нуждалась ни в подпитке, ни в подтверждении: просто каждый из них знал, что отношение второго к нему не изменилось так же, как и его собственное. Тогда они были одноклассниками, вечными соперниками и заклятыми друзьями, которых держали рядом постоянные споры. Что из себя представляла повзрослевшая и оперившаяся Аглая, Анаксагор знал недостаточно. И эта закономерность, конечно, тоже работала в обе стороны. — Слышала, ты теперь важная фигура в Академии, — невзначай бросила швея и отложила выкройку, однако уже в следующий момент принялась за другое дело. — Неужели решил приодеться в честь нового этапа? — Должность обязывает. Грядущий юбилей — важное событие для всей Академии. Только теперь лицо Аглаи преобразилось, наконец показав заинтересованность в разговоре. Это замечалось почти что неуловимо: Анаксе польстило, что он сумел рассмотреть это изменение. Это было легкое движение уголков губ вниз, совсем немного изогнувшиеся домиком брови. И даже это не продлилось долго. Тряхнув головой, девушка отложила на край стола шитье и неспешно поднялась на ноги, выуживая из фартука сантиметр. — Даже не верится, что ты предпочел одеться у меня вместо того, чтобы пойти голым. Помнится, шокировать людей своими выходками ты любишь, — ни то с укором, ни то с вызовом произнесла Аглая неменяющимся тоном, различать оттенки которого также умели немногие. Ученый не без гордости подметил, что все еще относится к этому редкому типу. Кажется, только это уверение и делало их разговор возможным. — Или, может, теперь ты повзрослел? Надеюсь, ты знаешь правила: я сама создаю эскизы для каждого клиента, поэтому, если у тебя есть предпочтения, сейчас будет единственная возможность их озвучить. Когда пошив будет окончен, заберешь его. И в этом тоже была вся Аглая. Теперь, когда их больше не разделял стол, Анакса смог понять, что за последние годы она не изменилась. С одной стороны, взросление взяло что-то свое: вместо худощавого подростка, затянутого в безликую школьную форму, перед ним была пышная взрослая женщина с уверенно расправленными плечами и стойкой осанкой. Однако все это ускользало от взгляда. Глаз инстинктивно цеплялся за знакомые атрибуты — неизменное светлое каре, непроницаемое выражение лица, обилие золотого везде, где на теле можно поместить аксессуар. Анакса внимательно изучил ее заколки, платье и фартук, расшитый так же искусно, как и сам облик Аглаи, пока они двигались к примерочным. Хозяйка ателье не ответила ему таким же долгим взглядом, но сама ситуация давала ей в этом преимущество. И ученый был уверен: она не упустит. — Главное, я шокировал тебя своим приходом. — интервал молчанием сам собой понуждал забыть о первой фразе, однако мужчина не смог удержаться от соблазна подначить Аглаю. Судя по тому, как дернулось ее плечо, это было не зря. Метафизическое приятное тепло ударило в грудь. — Ты сможешь меня чем-то удивить? Сомнений, что Аглая не пропустит это мимо ушей, не было. — Мое ателье процветает, постоянно привлекает новых спонсоров и инвесторов. Я добилась всего, чего хотела в школе: мою одежду носят богатые известные люди, а меня знает весь Амфореус. — Аглая произнесла это без скромности, без хвастовства — еще одна вещь, казалось, свойственная лишь ей. Эта женщина всегда знала, на что она способна и какой цели добивается. Уже класса с пятого отличный табель и первые места в олимпиадах воспринимались ею как естественный ход вещей. — Но ведь даже этого недостаточно, чтобы впечатлить великого Анаксагора, так же? Как приятно, что это больше не входит в круг моих задач. «Больше». Сигнал на низких частотах, едва слышный для неподготовленного уха. Наверное, именно таким одноклассником был для нее Анакса — лишний минус в долгом уравнении, досадная грамматическая ошибка в эссе, а если говорить совсем прямо, единственный соперник, то и дело портящий ее идеальное портфолио вторыми местами. Сколько бы олимпиад и интеллектуальных игр школа ни устраивала, неизменными оставались всего два победителя, уступавшие друг другу с переменными успехом. В своем стремлении к первенству они были одинаковыми, за исключением небольшой, но все же важной детали: пока Аглая желала быть лучше всех, Анакса просто хотел быть лучше Аглаи. Даже сейчас, по прошествии семи лет, оба не были готовы признаться, что кичились, стремясь не столько проявить превосходство, сколько вбить его друг другу в голову. Скрываясь за шторкой примерочной, Анакса по привычке прикинул: первые слова Аглаи об этом — победа или поражение? Размышление всецело захватило его, лишив замечательной возможности съязвить. — Начнем с того, что снимем мерки, поэтому выбирай любую кабинку и снимай одежду. Чтобы костюм сел на твою фигуру безукоризненно, измерений придется сделать много. Твое дело — всего лишь не сопротивляться. Во время разговор с Аглаей становить в позу можно в любой момент, кроме тех, что касаются шитья. Мало того, что это искусство было совершенно незнакомо Анаксагору, так теперь ему действительно требовалась ее услуга. Цокнув языком, он скрылся в дальней примерочной, дернув шторку так, что та едва не сорвалась с петель и не обеспечила ему отказ. Внутри, в небольшом прямоугольнике пространства, отрезанном от всего Амфореуса клеенчатым белым полотном, к нему наконец-то вернулось самообладание. Оказалось, мужчина и не заметил, как хладнокровие нагрелось под его кожей и вскипело. По правде говоря, Анакса совсем не любил выбираться из своей берлоги, долгое нахождение среди людей его раздражало, а сегодня к этому всему приплюсовалась Аглая! Вездесущая Аглая, без которой шагу нельзя ступить, совсем как раньше. В кабинку она вломилась, когда были готовы только застежки выходного камзола — и то на две трети. — Полагаю, ты уже здесь… Анакса. Десять минут прошло. — Я ценю педантичность во всех делах, — невозмутимо отозвался мужчина, пытаясь сладить с крючками, которые под пристальным вниманием швеи, будто оказывая ей услугу, вдруг стали более зацепистыми и плотными. Он ждал, пока Аглая ретируется, однако та, все еще придерживая шторку рукой, оперлась изящным локтем о стенку и продолжила наблюдать за его попытками. — Неужто Аглая выступает за быструю порчу не своих тряпок? — Чаще выходи на солнце, — проигнорировав глупую, несвойственную ему шутку, девушка подалась вперед и в два движения справилась со всей застежкой. Между ее пальцев блеснули короткие ножнички, и Анакса, должно быть, рассмотрел их со слишком явным удивлением. — А эту вещь ты носишь совсем неаккуратно. Нитки цепляются. Говорю, тебе стоит чаще бывать среди людей. Может, нервозность испарится. — ‘Раздражение’, — с нажимом поправил Анаксагор и развернулся к ней спиной, принимаясь за пуговицы рубашки. Их он тоже расстегивал без внимания, с помощью зеркала наблюдая за швеей. — Раздражение, — насмешливо повторила она, легко стаскивая с его плеч камзол и складывая на скамью так, будто тот ничего не весил. Больше Аглая не помогла ни с чем и подключилась лишь тогда, когда вся одежда оказалась в стопке. Стоять перед ней в одном белье — ощущение не новое, но уже забытое. Перебросив через плечо непослушные волосы, мужчина провел пальцами вниз от худого плеча к торсу, будто убеждаясь, что все еще может их контролировать. Анакса не желал подпускать к себе посторонних людей ни в одном смысле, а уж посторонними он считал каждого в Охеме, кроме своей сестры. Сложно было определить, входила ли Аглая раньше в его ближний круг. Правильнее сказать, врывалась, не церемонясь. Прямо как теперь: ее руки твердо и настойчиво проводили измерения, то щекоча кожу клеенчатой лентой, то надавливая, слегка царапая ногтями и вынуждая извернуться под иным углом. Анакса терпел — непривычное тепло с подушечек чужих пальцев само собой призывало не шевелиться. Как минимум потому, что швея недовольно вздыхала и, как максимум, из-за той же Аглаи, которая сосредоточенно изучала его тело, тщательно перенося результаты в свой блокнот, который прижимала к стенке примерочной. Мужчина сомневался, что сильно изменился со школьных лет, однако то, как внимательно она рассматривала его, из-за плохого зрения оказываясь совсем близко, начинало вызывать сомнения. И, признаться, легкий трепет, какой не посещал его с самого прощания с Аглаей. Казалось, она сама провоцирует его — и снова не нарочно, как тогда, когда носила школьную юбку и невзначай касалась его открытым коленом под партой. Это были моменты, когда он смотрел на Аглаю иначе, через мутное стекло подростковых гормонов. Да, пока одноклассники и семьи видели в них противоречивую юношескую влюбленность, будущий ученый никогда не забывал истинный источник своих проблем, который время от времени не позволяли вытягиваться на высший балл, как и вообще сосредоточиться на учебе. Тогда дело было в случайностях. Сейчас же Аглая трогала его с конкретной целью, но и этого было достаточно, чтобы мысли мужчины сбивались под каждым ее прикосновением. — У тебя очень узкая талия, но это не беда. Под неприталенным пиджаком не будет бросаться в глаза. Ты будто за эти годы увеличился только ввысь, — неодобрительно заметила девушка, пока измеряла торс и все, что ниже. Анакса старался не дышать и, самое-самое-самое главное, не смотреть вниз. Последняя фраза Аглаи заставила его задуматься еще крепче — но не о своем недовесе, само собой. Прошло действительно слишком много времени, чтобы эта девушка могла еще что-то в нем раскачать. Однако почему его взгляд все равно украдкой опускается ее макушке, почему прикосновения остаются на коже фантомной памятью и отзываются волнением в настолько неподходящий момент? — Состояние ума для меня ценнее состояния тела, — медленно, прыгающим со слова на слово тоном ответил мужчина, довольный и этим. Мысленно он повторял строки «Гаудеамус игитур», гимна всех студентов, все еще наделась сладить с собственным телом. «Итак, будем веселиться, Пока мы молоды! Неужели это оттого, что у меня давно не было женщины? А, чертовщина какая… Жизнь пройдет, иссякнут силы, Ждет всех смертных мрак могилы… А ведь у нас тогда так и не вышло ничего». Аглая неопределенно хмыкнула. Может, даже закатила глаза, но увидеть это было невозможно. Теперь швея измеряла его ноги, для удобства опустившись на коврик. Теперь казалось, что нет ни одного действия, которое она бы не смогла исполнить изящно: золотая застежка платья плавно изогнулась на ее спине, в ступнях, обутых в легкие сандалии, не ощущалось напряжения. И чем больше мелких деталей подмечал Анакса, тем сильнее вгрызались в мозг воспоминания, которые еще час назад не стоили ничего. Аглая имела свойство заставлять его сомневаться, ее упоминание — это почти всегда новый закон и конец рациональности. Разве можно дальше цитировать нечто настолько высокое, когда тело обуревают настолько неприглядные чувства? Анакса ощущал, как внизу живота завязывается напряжение, а кровь приливает к паху, и надеялся, что это останется незамеченным. — Даже не верится, что прошло столько лет. Разговариваем как в старые добрые. Разве что не спорим о Виете и дискриминанте, — между делом заметила девушка, пока, прислонившись к скамье подле его ног, вносила последние записи в исчерченный таблицей блокнот. Оказывается, их мысли блуждали в одном направлении, но, как всегда, проворнее оказалась Аглая. — Между прочим, в Академии я начал решать исключительно теоремой Виета, — нехотя признался Анаксагор. — Но это все еще не значит, что ты была права. Просто студенчество научило меня ходить исключительно рациональными путями. Швея усмехнулась, грациозно поднимаясь на ноги и поправляя складки фартука, и было неясно, ей еще весело или это продолжение полемики. На своих каблуках она была немного выше него, что особенно ощущалось в тесноте кабинке, где им приходилось оставаться на расстоянии шага друг от друга. Губы Аглаи оформились в легкую улыбку, которая привычно не затронула ее глаз, но так же быстро их уголки опустились, расслабившись. На удивление, молчать с ней было комфортно. Анакса подумал, что мог бы и подольше побыть здесь с ней, если только эта Бестия не испортит момент. Однако Аглая словно была создана именно для этого. — Смотри, не запутайся в вещах, когда будешь одеваться, — тем же тоном дала напутствие швея, прежде чем исчезла за шторкой. — Я вижу, примерка слегка выбила тебя из колеи. Само собой, она уловила волнение Анаксагора — и хвала Подпирающему мир, если только телесное. Аглая всегда была внимательной и сообразительной, к тому же, даже без этих качеств, являлась женщиной, у которых врожденная чуйка на подобные вещи. Анакса ощутил, как грудь начала чаще вздыматься от злости, и медленно развернулся к зеркалу, сжимая-разжимая пальцы для успокоения. Он не знал, что конкретно выводило его из себя: собственная реакция, прозорливая, когда не нужно, Аглая или полустоящий член, конфузно оттягивающий ткань свободного белья — недостаточно, чтобы бросилось в глаза, но вполне ощутимо. Мужчина осторожно сжал его через материю, чувствуя, как в паху с непривычки поднимается волна ноющего жара, и шумно выдохнул. Конечно, он не мог оценить масштаб этой оказии за неимением данных самой Аглаи. Но зато понимал, что просто так это оставлять нельзя. ___ Прошло несколько часов, перед глазами сменился десяток локаций, а Анаксагор мысленно все еще находился в примерочной «Золотого ткача» и смотрел на Аглаю. Этот образ не покидал его даже теперь, когда профессор, педантично отложив это дело до вечернего душа, наконец-то смог удовлетворить жажду неожиданно вспомнившей о ней плоти. Занимался он этим нечасто, реже среднестатистического парня двадцати пяти лет, и только тогда, когда собственное тело начинало приносить неудобства. Сегодня повод был иного характера, но все равно достаточный — по крайней мере, он определенно мешал сосредоточиться на диссертации. Это не было нонсенсом. Аглая Мнестийская давно была тем камнем, что стоял в его горле, мешая поглощать гранит науки. Анакса не мог ее ни проглотить, ни выплюнуть. Ощущение давления и инородного вмешательства не вызывали ничего, кроме раздражения, победы на очередной олимпиаде и затем сжатой в кулак ладонью между бедер. Несносная вездесущая Аглая смущала и будоражила его разум, как-то могла бы сделать только женщина с мужчиной. Сейчас ему было смешно вспоминать тот период, когда над его стипендией висела гильотина в виде острой туфли Аглаи. Они не ладили никогда. Их соперничество началось еще в начальной школе, и было неизбежным — двое не по годам умных детей, которые делят похвалы учителя и восхищение одноклассников. Тогда все было просто: Аглая дергала его за косу, он крал из ее пенала ластики перед уроком рисования, каждая попытка одного из них ответить превращалась в дебаты с другим и даже на физкультуре не давали друг другу прохода, потому что оба занимались в спецгруппе по состоянию здоровья. Общего между ними было столько, сколько и различий — коса раз за разом заходила на камень, а уж кто из них кем являлся, зависело от ситуации. Учебные семестры пролетали своим чередом. По мере взросления взаимоотношения Аглаи и Анаксы не менялись ничуть — то же соперничество с чередующимися неприязнью и торгом. Зато изменилось отношение самого Анаксагора к однокласснице, ведь теперь он замечал в ней вещи, неподвластные детскому взгляду. Аглая была конвенционально привлекательной девушкой, умеющей грандиозно подать себя в любой ситуации, и не замечать этого, не думать о ней было невозможно. Причем будущему ученому мало было красоты: вокруг ведь полно одноклассниц с золотым сечением вместо лиц, но в его мыслях задерживалась только Аглая, строптивая, неуступчивая, вредная и такая величественная. Наверное, глядя на нее сегодня в примерочной, он ощутил то же чувство, которое так ненавидел в ученичестве, называя буйством гормонов в противопоставление ‘влюбленности’ Аглаи. Это было то самое, что раздражало его больше всего, не позволяло наладить контакт. Аглая, как и ее семья, была ужасно религиозна и чувственна, а непрошибаемый Анаксагор не любил ни тех, ни других. Это мешало ему воспринимать соперницу всерьез как на поприще наук, так и… а других аспектов у него не было. Юный Анакса даже не думал о дружбе, отношениях и об остальных прелестях личной жизни. Зато нередко думал о своей раздражающей однокласснице перед сном, когда появляется ‘особое’ желание побыть наедине с собой. Одно на другое вышло снова. Анаксагор стоял под струями кипятка, прижимаясь лопатками к восхитительно холодному кафелю, запрокидывая голову, и занимался таким бесстыдным самоудовлетворением, что приходилось закрывать глаза, лишь бы не видеть этого срама. Вода омывала его скачущую грудь, стекала по животу и пониже, облегчая скольжение. От температуры кожа уже стала ярко-розовой, приток крови облегчал этот раздражающий и отчасти болезненный процесс. Анакса был совершенно не сведущ в подобных делах, потому в редкие сеансы мастурбации работал ‘на результат’, неосторожно, рвано, игнорируя все неудобства и стремясь к скорейшему окончанию. Молодое здоровое тело требовало от него всего нескольких минут упорной работы рукой, однако и это раздражало. Особенно, когда виной тому была Аглая. Мужчина рукоблудил, вкладывая в это всю злость к ней. Годы бежали даже после окончания школы, а амбивалентность чувств к Аглае только прогрессировала. Иначе Анакса бы и в данный момент занимался делом своей жизни, но из старательного пока было только трение твердого чувствительного члена. Шум воды почти заглушал противный чвокающий звук, брошенный вниз взгляд позволял увидеть лишь гладкую головку с нещадно дергающейся крайней плотью. Физическое удовлетворение (не удовольствие!) всегда граничило для него с отвращением. Дело было, конечно, не во фригидности как таковой, а скорее в аскетизме. Анакса не любил ничего из того, что отвлекало его от научного дела — приемы пищи, сон, праздники. Многие коллеги по цеху восхищались его самоотдачей и за глаза звали безумцем. Это звучало как противовес для прозвища, которое дала ему Аглая в школе — Фокусник. А он звал ее Бестией. Аглая, Аглая, Аглая… везде в его мыслях была она, в параллелях, ассоциациях и самых порочных фантазиях. Постепенно слух мужчины заполнило его шумное дыхание, слетающее с губ постаныванием. Анакса прикрыл рот пальцами левой руки, но не с целью сжать, а больше удивляясь, что это произошло. Внизу живота давно образовался горячий ком, который теперь, словно щупальцами, проникал жаром и в остальные части тела, отчего колени уже подгибались, а причина легкого головокружения не определялась. Когда начало становиться особенно хорошо, Анакса сам не заметил, как запустил пару пальцев в рот, беспомощно их обсасывая и поигрывая ими языком. Потом станет стыдно. Это выводило из себя — не понимать, что ты сам делаешь. Тело Анаксы постепенно напрягалось, неосознанно выгибаясь дугой с опорой на стену, и облегчение он испытал лишь тогда, когда, болезненно прикусив пальцы и вздрогнув всем телом, наконец-то кончил. Теперь можно было подумать и о моральной стороне вопроса или заняться работой. Выключив дождик, мужчина быстро ступил на коврик. Он не любил делать это босыми ногами, но телесными жидкостями брезговал гораздо сильнее. Как назло полотенца на рукой не оказалось, и Анакса, вытащив его из шкафа, просто постелил на край дивана, чтобы не замочить. Ходить голым по квартире он привык, ведь уже много лет жил один. Мокрые волосы неприятно липли к спине, разгоряченная кожа, казалось, была готова слезть, как у пресмыкающихся, и только рубец шрама под левым глазом был как всегда жестким и уродливым. На самом деле, Анаксагор не имел проблем со зрением, оба глаза его были целы. Под повязкой на самом деле прятался шрам, полученный в результате неудачной игры с набором юного алхимика. Еще в детстве ему надоело раз за разом воспроизводить эту историю посторонним, вечно ожидающим жестких кровавых подробностей и затем разочаровывающихся. Спасением стала глазная повязка — задавать вопросы о ней было гораздо более неловко, и многие отступали. В мыслях простиралась блаженная пустота, ни одной зацепки о диссертации. По истечении десяти минут попыток взяться за нее ученый вдруг осознал, что делает это, так и сидя нагим на диване. Никакой науки сегодня не будет. Потому что сегодня была Аглая, а значит, все планы могут заранее лететь к чертям. Наваждение отступило, на переднем плане оказалась злость, от которой щеки, по ощущениям, просто жгло — на Аглаю, на биологию, физику, неудачное стечение обстоятельств, которое заставило его так оконфузиться. А самое страшное было в том, что Анакса не понимал, пропустила ли мимо глаз его реакцию швея или решила промолчать. В школьные годы эта Бестия определенно знала о его симпатии, чем филигранно пользовалась. Анаксагор не мог припомнить какого-либо вопиющего случая, зато до сих пор был уверен, что она перед ним красовалась. Ибо с другими одноклассниками Аглая держалась неприступно и сдержанно. Анакса знал, что мог позвонить ей и спросить прямо, что означало бы безоговорочную капитуляцию. Но мужчина видел виновницей оказии ее и потому не мог идти на уступки. Достаточно быстро к нему в голову пришло решение проблемы, и Анаксагор все же потянулся к мобильнику, от души надеясь, что звонок разбудит Аглаю. ___ В Академии Рощи муз никогда не бывало шумно. Здешние обитатели считали молчание золотом не только в устоявшемся смысле, но и как обыкновенное явление: ежедневно здесь читались книги, писались от руки рефераты, а самыми частыми звуками были шелест бумаги, спешные шаги на лестнице, доносящаяся из какой-то аудитории лекция менторским тоном. Дух учения витал здесь, впитываясь в стены, древние пергаменты и умы еще желторотых студентов. Даже по праздникам, которые здесь, вопреки мнению несведущих, проводились регулярно, воздух по-прежнему хранил молчание, и только негромкая музыка, беседы вполголоса и лязг стаканов напоминали о торжестве посреди общей строгости и формальности. Это место было сердцу Анаксагора милее, чем любое другое в Охеме. С малолетства и по сей день он мечтал стать профессором, и это желание держалось не за уважение и славу, а за почет, ум и научный прогресс — слова из гимна Академии, который он выучил еще мальчишкой. С тех пор минуло много времени, мечта стала на полшага ближе, а Роща муз полюбилась сильнее, чем родной дом. Каждый свой день здесь, каждую беседу с профессорами и каждую свою научную работу Анакса воспринимал почти что как дар — себе или от себя. Но, кажется, сегодня был первый раз, когда, шагая по величественным залам, пожимая руки именитым гостям со всего Амфореуса и безапелляционно отмахиваясь от научных сплетен, он был погружен в атмосферу не на сто процентов. Периферическое зрение то и дело подбрасывало определенные образы, стоило только заприметить блондинистую женщину или белое платье. Все же он пригласил Аглаю на юбилей Академии. Как участник педагогического состава он мог привести с собой хоть целый легион кремносцев. Ожидаемо, хозяйка «Золотого ткача» согласилась: за вечер они успели перекинуться несколькими фразами и пару раз пересечься у стола с нектаром. На Аглае было величественное белоснежное платье в пол, вручную расшитое золотом. Похожий узор красовался на груди и одной штанине костюма Анаксы, позволяя безошибочно узнать руку мастера. Мужчине теперь казалось, что он ищет его тень. Постепенно это начинало раздражать, все более занимая мысли. Анаксагор ведь приглашал ее с определенной целью, но Аглая бы не была собой, если бы не спутала его планы в очередной раз. Сначала было терпимо, через пару часов начало раздражать, и, в итоге, торжественную часть мужчина слушал вполуха, надеясь, что к центру залы подтянулась и та, кого он ждал сильнее всего. Бестии поблизости не наблюдалось. К десяти часам, когда все речи и тосты прозвучали, Анакса извелся в степени, достаточной для того, чтобы пойти искать Аглаю самостоятельно. И обнаружилась она в отдалении от скучного для нее празднества, в восточном коридоре, любимом всеми студентами за вид на озерцо и внутренний двор. — Как хорошо, что ты пришел, — заметила Аглая, не отводя взгляда от блестящих под луной мелких волн. — Будь джентльменом и одолжи пиджак. Здесь холодно. Действительно, коридоры никак не отапливались, да и не было в том смысла — окна, пропиленные в каменной кладке еще несколько веков назад, не были застеклены до сих пор. Это было своего рода историческое достояние, как и Гигантское древо мудрости, на корнях которого стояла Академия. На плечах девушки не было ничего, даже бретелей. — Нет. Нужно было дома думать над обмундированием, если собиралась задержаться допоздна. Анакса не повернул головы, чтобы узнать, каким взглядом на него зыркнула швея. Понял только, что ее глаза под лунным освещением кажутся слишком блеклыми: Аглая надела линзы. Конечно, начать разговор он хотел совсем не так, но дать запал собеседнице лишним тоже не было. В формате очередной полемики ему было проще с ней говорить. Так можно было не признавать свою оплошность и стеной стоять до конца. — Я его сшила, — железно аргументировала Аглая. Это была еще одна из особенностей «Золотого ткача»: все сшитые в его стенах одежды принадлежали хозяйке, и если та хотела вернуть какое-либо изделие домой, с этим требованием не мог поспорить даже покупатель, заплативший за него миллионы моры. Парировать это уже было бы мелочно, и Анакса, цокнув языком, все же переместил пиджак ей на плечи. Девушка зябко дрогнула, но через минуту сцепила пальцы на лацканах. Ткань тоже оказалась холодной. — Не бойся, представитель ‘сильного пола’, не замерзнешь. Хочешь глоток амброзии? — В Академии запрещен алкоголь даже по праздникам, — напомнил мужчина. В противовес его словам швея вынула из сумочки золоченую флягу и демонстративно отпила, после чего настойчиво протянула собеседнику. Из горлышка пахло ягодами и хмелем, а при пробе обнаружились еще и пузырьки. Ученый просмаковал на языке и сладость, и бражную горчинку. Вопреки ожиданиям, ‘легкий дамский напиток’ через несколько минут ударил в голову, расслабляя пальцы и мысли. — Я хотел обсудить с тобой кое-что, — на удивление легко начал Анакса, устраиваясь рядом с ней и ощущая, как само предчувствие внутри закручивается пружиной. — Это касается моего первого визита в «Золотой ткач». — Ах, наверное, хочешь объяснить свою чрезмерную… радость встрече? — Аглая говорила спокойно, но намек в ее тоне был жирный, как сладкие угощения из праздничного зала. — Во второй свой приход ты убежал скорее, чем оплата оказалась в кассе. Напрасно я не стала предлагать тебе примерку. — Я спешил! — солгал Анакса, филигранно сохраняя невозмутимость. Конечно, он знал, что все произойдет именно так. Ругаться с Бестией — его специальность, по ней у него уже докторская диссертация. Однако приятного мало было в том, как Аглая подоткнула его к стенке, первой бросившись в обвинение. Это сильно упрощало задачу и выводило из себя неимоверно. — Рад, что твоя прозорливость осталась такой же. Надеюсь, слушать меня ты будешь так же… — Тш-ш-ш! Слушать его никто не собирался. Девушка прижала два пальца к его губам, не позволив закончить тираду. Их разделяла только атласная перчатка. Анаксагор поднял руку, чтобы отодвинуть, но замер, когда Аглая твердо произнесла: — Я понимаю. И больше не добавила ничего, хоть, по идее, сказать можно было много о чем. Это сбило с толку и ученого, который теперь мысленно перебирал все заготовленные слова. Но даже когда его рту перестало что-либо мешать, ни одно не оказалось озвученным. Девушка глядела на него вполоборота, расслабленно облокачиваясь об каменный подоконник и придерживая на плечах пиджак. Это был тот самый момент уютной тишины, оставаться в котором так хорошо. Анакса чувствовал, как по конечностям разливается алкогольная нега, как постепенно пустеет голова, а молчаливая Аглая становится все более терпимой. Здесь, в холодных каменных стенах Академии, она напоминала древнего монарха, носящего золото и шелка, пока его империя терпит крах. Ее красота и изящество никогда не подвергались сомнению даже закоренелыми циниками, к коим мужчина себя относил. — Я не люблю украшать кружевами дыры на платьях, надеясь, что это исправит беду, — через какое-то время с подчеркнутой строгостью произнесла девушка, глядя прямо на него. — Такие одежды я отправляю в топку и начинаю заново. Мне ненавистно это хождение вокруг да около. Ты меня понимаешь? Это было предложение поднять белый флаг. Но как бы стыдно ни было признаваться… не понимал. Солгав, можно было загнать себя в такую софистику, что здравого смысла не заметишь. — Не совсем, — неохотно ответил Анакса. — Пусть твоя решимость и известна мне давно. Казалось, Аглая ждала более внятного ответа. Ее брови на миг нахмурились, а затем и все лицо приобрело такое страдальческое выражение, какого он не видел со средней школы, когда они участвовали в дебатах друг против друга. Насладиться, впрочем, не удалось. Швея быстро скрылась в собственных ладонях, которыми, тут же опомнившись, принялась поправлять макияж с помощью зеркальца, спрятанного в наручных часах. Было очевидно, что она слегка подшофе. — Фокусник… — отрывисто произнесла она, как только убедилась, что вся косметика на месте. — Как ты можешь считать себя умнее, когда я прозрачно говорю: мне понятны твои реакции, чувства и, может, даже мысли. Я не вижу причины обсуждать все это. — Что ты тогда предлагаешь? — с усмешкой спросил мужчина, не желая ставить точку в едва сдвинувшейся теме. Ну уж нет, теперь он ее так просто не отпустит. Сколь бы очевидные факты ни слетали с ее уст, Анакса хотел слушать ее без виляний и лукавства. И еще потому, что сердце тревожно кольнуло. — Предлагаю… — протянула задумчиво Аглая, слегка касаясь пальцем губы. Ее решение было просто вопиющим в своей простоте и правильности. — Довериться фатуму. Только выбери для начала: к тебе или ко мне? ___ Целоваться они начали еще в лифте. Анакса сам не заметил, как в пустой кабине оказался прижат к ее стану, и это стало достаточным основание для первого нетерпеливого поцелуя. Вышло быстро и смазано. Аглая, глядя ему в глаза, завораживающе облизнула губы и показала ему, как правильно: горячо, влажно, с женскими пальцами, сжатыми на его подбородке и мешающими отстраниться. Новый, неожиданный опыт, сразу подпитанный практикой. Анаксагор знал наизусть химические соединения, законы естествознания, карту звездного неба, но даже предположить не мог, что когда-либо окажется в подобном положении. Одну переменную все же ему никогда не удавалось просчитать, а ведь лифт был только началом: целуясь, поглядывая на свое отражение в зеркальных стенах, они будто записывали «дано». Когда, звякнув, кабина подняла их на верхний этаж, поцелуй пришлось прервать. Аглая шумно вздохнула и прикрыла глаза, когда мужчина отстранился от нее. Такой вид швеи — расслабленный, с распадающимися кудрями и размеренно вздымающейся грудью под шитым золотом пиджаком, — казался тем более сюрреалистичным, чем большее количество их отражений насчитывал все это время Анакса. Девушка, будто нехотя, оторвалась от поручня и мягко шагнула в его объятия, постукивая острыми каблуками. — Трезвой ты бы не предложила этого, — заметил ученый, немного растерявшись от этого выпада, но все же обвив рукой ее талию. В его словах была доля и шутки, и фатального опыта из прошлого. — Без глотка амброзии я совершенно о тебе не думаю, — метко парировала Аглая и опустилась щекой на его плечо, полной грудью вдохнув запах самодельного одеколона. Любое ее движение он и сам ощущал тактильно, но от легкого касания носа к шее по ней пробежали неожиданные мурашки. Аглая, в самом деле, совсем не выглядела пьяно: четкие движения, уверенная речь, высокомерно поднятый подбородок. Казалось, алкоголь развязывал лишь ее мысли. И эти шестеренки в причесанной белокурой голове приказывали прижаться ближе к Анаксе. — В тебе он тоже есть. О чем ты думаешь? Мужчина теперь думал только о ее малиновых губах, теплоте в ладонях, пришедшей на смену холодному стеклу, о которое он опирался при подъеме, и том, что произойдет дальше. Пока они стояли впритык и шептались, лифт успели вызвать, и потому поездка затянулась. Анаксагор поймал минимум три ошарашенных взгляда живущих в этом строении коллег, которые никогда не видели его с женщиной. Должно быть, они действительно выглядели как пара. — О нашем выпускном, — ответил ученый, когда они наконец-то вышли из дурацкой кабины. Это было емко, многозначно и в то же время понятно для обоих. Аглая коротко улыбнулась и кивнула головой. Конец школы для них оказался таким же неожиданным, как завершение сегодняшнего вечера. К одиннадцатому классу их взаимоотношения стали просто невозможными, еще более двойственными. Приближались выпускные экзамены, соперничество двух больших умов вышло на финальный этап. Это не ощущалось как облегчение или приближение победы для Анаксы. Скорее, наоборот: тягучей, отвлекающей тоской и еще большей злостью на (конечно же, повинную в этих чувствах) Аглаю. Чем быстрее подходил день вручения аттестатов, тем чаще они ссорились, спорили, ругались так, как никогда до этого семестра. Напряжение росло, накаливалось. И, как оказалось на балу, раздражало это не только его. Сейчас никто из них уже не мог сказать, какой разговор, какое действие и сколько пунша вывели их на тот итог. Зато прекрасно помнили, как, пьяные и разгоряченные, ввалились в каморку со спортинвентарем, целуясь так самозабвенно и жадно, что помада Аглаи оказалась растерта по обоим лицам. Все произошедшее далее не нуждается в описании — так уж банально. Однако в момент, когда Анакса в нетерпении стоял на коленях меж разведенных ног девушки, уже намереваясь войти в нее, рот Аглаи вдруг открылся. И вовсе не для стона удовольствия. Мужчина не мог вспомнить, что она тогда сказала, что ответил он сам. Знал только, что это привело к очередной ссоре, после которой они оба спешно оделись и вернулись в зал, более не подходя друг к другу. В школьные годы, несмотря на все препирательства и неприязнь, Аглая и Анаксагор никогда не избегали друг друга. Но после выпускного, не сговариваясь, оба стали стремиться к этому. Их перебранки стали ядовитее, демонстративное игнорирование превратилось в театр одного актера, и вскоре общие знакомые перестали приглашать на посиделки обоих сразу, тем самым отрезав им практически все возможности встречи. Анакса не сказать бы что был расстроен. Теперь он ходил в гости без мучительного предвкушения и роящихся в голове мыслей о ней. Однако Аглая не могла исчезнуть из его жизни полностью. Как только входная дверь была заперта на ключ, ученый и швея вновь соединили губы в поцелуе, в этот раз резком, полном невыраженных, годами умалчиваемых чувств и инициативы с обеих сторон. Оказавшись в привычной обстановке, Анакса почувствовал себя увереннее, и теперь уже мог трогать плечи, руки девушки, талию и даже немного бедра, обтянутые узким подолом. Аглая отвечала ему с опытным проворством и точным знанием дела. В школе она была достаточно популярной у противоположного (а порой и своего) пола, и, конечно, за десять с лишним лет просто не могла упустить это из виду. Однако ни одни ее отношения не длились долго. Судя по тому, что Аглая до сих пор одна, эта закономерность оставалась действующей. Анаксагор на взаимоотношение полов смотрел совершенно иначе. А если точнее, просто закрывал глаза. Если его Бестия всегда была романтичной открытой девочкой, то он считал себя железным человеком, и речь не о кино. Сколько он себя помнил, Анаксу раздражало буквально все, что могло помешать занятию наукой: сон, ванна, еда, топорщащиеся по утрам шорты в том числе. Сейчас мужчина уже мог понять, что в школе нравился некоторым девочкам, но умудрялся гасить любую искру тепла и нежности в свою сторону, даже не заметив того. Однако это вовсе не значит, что у него не было секса. Был — единожды, с исследовательской целью и монетами сразу на прикроватной тумбочке. Это произошло еще на первых курсах и более не повторялось. Анаксагор не страдал по этому поводу до сегодняшнего дня, когда нельзя было упасть в грязь лицом и заставить Аглаю думать, будто он ждал только ее. Поэтому теперь он старался быть с ней на равных, а сделать это можно было только одним способом: отдаться желанию полностью. Когда девушка напористо надавила на его плечи, он сделал единственное, чего захотел в этот момент, — опустился вниз, прижимаясь лбом к ее мягкому животу. — Помоги мне снять туфли, — томно попросила швея, нежно запустив пальцы в его волосы, но тут же сгладив момент: с нажимом наступив на мужское колено. Анакса почти возмутился такой наглости, но мысль о том, что можно припасть губами к ее теплому бедру, послушать шум крови в артерии, оказаться так близко к интимному месту… Строго зыркнув на нее снизу вверх, он спешно расстегнул золотые застежки, чем вызвал у девушки довольную улыбку. — Костюм потом постираешь в теплой воде руками, чтобы не повредить вышивку. Анаксагору было неинтересно. Костюм, благодаря которому они оказались в этом положении, теперь казался сущей мелочью. Значение имела только женщина, которую он хотел с тех пор, как понял, что это значит. Ученый, все так же находясь внизу, резко обхватил ее бедра и поднял вверх, за что заслужил легкий удар по спине и смешок над самым ухом. Его холостяцкая спальня нуждалась в генеральной уборке, но Анакса все равно зажег свет. И плевать, что порядок он поддерживал только в домашней лаборатории, сейчас он хотел видеть все. Поставив Аглаю на ноги, ученый отошел на пару шагов, внимательно рассматривая складки платья, изящные руки в длинных перчатках, фигуру, которую сегодня мог позволить себе назвать прекрасной, и слегка удивленное лицо девушки. Швея сжала ладони в замок, рассматривая их и явно ожидая, что сейчас окажется прижатой страстью к постели. Возможно, Анакса ее разочаровал. Его любование было продолжительным, а следующий поцелуй неспешным, более свойственным ему. Это тоже была наука, эмпирический опыт. Поначалу Аглая, явно привыкшая к иному, не могла подстроиться под него. Больше это было не соперничество. Небольшой шанс, данный мужчине, принес плоды: поцелуи осторожно переместились на тонкую девичью шею, открытую грудь, плечи, и все это с педантичной медлительностью. Вскоре пространства стало мало — и речь не только об участках кожи. Аглая, доведенная осторожными ласками до определенной кондиции, потерла стиснутыми бедрами, а затем скользнула руками за спину и слегка расстегнула молнию, позволив приспустить корсет. Ее пышные груди все еще были в плену китового уса, но теперь площадь для поцелуев заметно увеличилась. Когда Анаксагор провел влажную дорожку от ее запрокинутого подбородка до розовой ареолы соска, девушка впервые издала приглушенный стон. Этот звук подействовал на мужчину гипнотически: температура тела разом повысилась, сердцебиение усилилось. Будь момент менее пикантным, он бы составил список симптомов, но сейчас мог думать только о том, как скорее скинуть рубашку. С галстуком ему шустро помогла Аглая. Следом снятым и аккуратно повешенным на спинку стула оказалось платье. Даже в подобной ситуации швея заботилась о своих изделиях. На очереди были перчатки: Аглая поочередно стянула их и призывно протянула руки. Анакса принял приглашение и не церемонясь навис сверху, как только они оказались ближе к подушкам. Теперь Аглая была вся перед ним, раскрытая, обнаженная и наконец-то желанная, цельная между его расставленных ног. Ее тонкий палец прошелся по мужским губам, которые оставили на нем легкий поцелуй и вернулись к ключицам, шее, плечам. Без стеснения рассматривая ее грудь, Анаксагор сам ужаснулся своим мыслям: захотелось прижаться к ней лицом, обхватить пальцами упругие сферы и сжать. Девушка опередила его в этом, буквально прижимая к завораживающей мягкости. — Покажи мне, что умеешь не только болтать своим языком… — с придыханием прошептала швея. Возможно, что-то такое она и сказала семь лет назад в кладовке. Не желая повторять неудачный опыт, Анакса размашисто прихватил грудь ртом, стараясь сильно не давить зубами. Учащенный стук сердца и чужое дыхание стали ощущаться особенно остро и резонировать в его собственном теле, а язык сам собой потянулся к соску. Аглая выгнулась сильнее и задышала глубже, ловя каждый миг, когда они близки как никогда. Когда губы ученого, познакомившись с твердой плотью и осмелев, сжались с причмокивающим звуком, она охнула и схватила волосы на его затылке. Краем глаза Анаксагор заметил, как она свободной рукой массирует вторую ареолу. Мягкая железа перекатывалась в ладони плавно, и этот вид отчего-то по-особенному взбудоражил мужчину. Ему уже давно требовалось нечто большее, чем поцелуи. Но после сбора данных всегда идет проба. Ну и Анакса не хотел показаться неопытным. Его это не волновало, но он также не мог польстить самолюбию этой Бестии. Будучи почти девственником, он не имел никаких навыков, поэтому как всегда полагался на познания. А Аглая что-то там сказала про язык. Анаксагор как прилежный выпускник Академии мог говорить на паре современных и нескольких мертвых языках. Однако пришел момент для самого необычного его использования. Облизнув пересохшие губы, ученый сполз на край кровати к ногам девушки, которая проводила его цепким взглядом из-под полуопущенных век. У нее были обыкновенные бесшовные трусики, как раз предназначенные для облегающей одежды. Одно их преимущество Анакса заметил сразу: очень тонкая ластовица. Стоило ему только удобнее устроиться внизу, как Аглая сама подалась к нему, настойчиво закидывая колено на мужское плечо. Это была именно та девчачья ловушка, из которой ни один парень не мог выбраться. Оказавшись буквально прижатым к ее промежности, Анакса почувствовал себя настоящим извращенцем, потому что в первую очередь глубоко вдохнул, ощущая даже здесь духи и не поддающийся описанию женский запах. На трусиках уже расползлось небольшое мокрое пятно, и мужчина так же размашисто накрыл его своим ртом, теперь уже выгоняя теплый воздух. Бедра Аглаи дрогнули, но, скорее, то было нетерпение или даже реакция на неприятное ощущение. ‘Там’ и без того было жарко. Будь это еще выпускной, ученый бы не упустил шанса поизмываться над ней, однако сегодня у них была работа над ошибками. Белье полетело на пол достаточно быстро. Немного наловчившись благодаря ластовице и периодическому постаныванию швеи, Анакса теперь беспрепятственно припал к половым губам. Аглая отреагировала на это прогибом поясницы и громким выдохом сквозь сжатые зубы. Постыдное непотребное занятие оказалось приятным: мужчина размашисто пробовал языком все, что на него попадалось. Устройство женской половой системы он знал из учебников анатомии, чаще видел ее на иллюстрациях, чем в жизни — 99% к 1. Вспоминать ту несчастную девчонку, которую сначала обидела жизнь, а затем Анаксагор, устроивший ей осмотр едва ли не гинекологического уровня и даже не давший чаевых, не хотелось. По крайней мере, в момент, когда Аглая начинала терять самообладание. Пары в Академии давали теоретическое представление об устройстве нервных окончаний. Теперь ученый практически исследовал их чувствительность: с подсказки самой испытуемой развел половые губы, ну а особенно чувствительное место она наметила своими пальцами. Скорее всего, Аглая просчитала его уровень познаний. Эта мысль подстегнула Анаксу стать напористее, еще активнее ласкать вход во влагалище, влажные скользкие складки и уделять особое внимание клитору. Швея реагировала на его действия сдержанно, но язык ее тела был красноречив: разметавшиеся по подушке волосы, прижатая ко рту ладонь, сквозь которую прорываются лишь редкие стоны, пока пальцы второй стимулируют сосок, беспокойные ноги, что все не могут устроиться на плечах мужчины. Анаксагор понимал ее как никогда — твердый член, все еще упирающийся в молнию брюк, пульсировал от возбуждения. Это было уже привычное, но настолько неприятное ощущение, что ученый был готов потереться о край кровати, освободить одну руку, но интуиция (и реакция тела, конечно) подсказывала ему, что Аглая скоро достигнет пика. Соревноваться сегодня он с ней не собирался, но запомниться умелым любовником был просто обязан. Контрольное нажатие кончиком языка на клитор, и… Аглая поднялась на подушках резко, не позволив ему закончить. Мужчина и сам удивился, когда она подтолкнула его подбородок пальцами вверх и крепко поцеловала. Делали они это сегодня много раз, однако данный поцелуй был самым долгим и насыщенным: языки упирались в зубы, нёбо, сплетались, перемещались из одного рта в другой, смешивали слюну и вагинальный секрет. Забывшись в нем, Анаксагор не заметил, как оказался без остатков одежды. Прервавшись, девушка изучила его эрегированный пенис многозначительным взглядом. — Нет. Не как на выпускном, — полушепотом проговорила она, когда Анакса попытался перейти к более активным действиям. Ее голос звучал необычайно спокойно и мягко, с чувственным придыханием. Сразу же после этого она сама надавила на плечи мужчины, вынуждая лечь на спину, и устроилась сверху. Ученый не хотел отдавать Бестии верховенство, но как только ее влажная промежность опустилась на его живот, а член прижался к упругим девичьим ягодицам, протесты испарились в напряженном вздохе. Аглае шла эта поза, возможно, даже больше, чем миссионерская. Она была прелестной статной женщиной, с мягкой припухлой фигурой, как у античных богинь, волосами цвета настоящего золота и таким высокомерно спокойным лицом, какое бывает только у полностью уверенных в себе людей. Снизу вверх это смотрелось красиво и даже величественно. Нахмурившись, девушка приподнялась и, чуть поводив головкой пениса по половым губам, опустилась, но все же не до конца. Анакса не успел сделать вдох. Это был первый раз, когда к нему кто-то прикасался ‘там’. Все произошло быстро, легко, скользко — гораздо лучше, чем в предыдущий его опыт. Тело Аглаи было теплым и соблазнительным, оно сжимало член до необходимой кондиции. Привыкнуть к этому ощущению она не позволила: начала двигаться резко, безжалостно, с умением опытной любовницы. Неожиданный напор с ее стороны выбил мужчину из колеи, что сделать обычно крайне сложно. Крупная дрожь разом прошла от макушки до пальцев ног Анаксагора, а с его губ сорвался постыдный стон. И это уже было слишком. Замкнутый ученый за сегодня совершил слишком много непривычных для себя поступков. Швея упиралась руками по обе стороны от него. На победную ухмылку ей не хватало дыхания, но в глазах блестел тот огонек, который Анакса так ненавидел когда-то. Спрятаться от нее было некуда, только в сгиб локтя. Темнота перед глазами обнажала тела до молекулярного уровня, заставляя ощущать удовольствие самими синапсами. Он раньше никогда не задумывался, как видит этот мир Аглая, на всю жизнь привязанная к очкам, как к аппарату ИВЛ. Анаксагор тоже рисковал остаться без глаза. Физиология, в которую он верил сильнее, чем в богов, оказалась к нему снисходительна, но тогдашний мальчик все равно лишил себя половины зрения повязкой. Аглая была одной из немногих, кто знал эту историю. И вместо того, чтобы позавидовать, позлорадствовать или, хуже того, посочувствовать, десятилетняя девочка с золотыми косами подняла его на смех. Ощущения были острыми, как повреждение нерва. Наслаждение с корнем выкорчевывало гордость. Аглая уже без стеснения сопровождала стоном каждое проникновение члена в себя, Анакса наоборот: когда напряжение отступало, и сквозь стиснутые зубы вырывалось нечто неопределенное, что-то, чего он никогда не слышал от себя в таком количестве. Соседи, многие из которых по совместительству были его коллегами, тоже. Ладони Аглаи цепко ухватили его руку и подняли вверх, вынуждая мужчину смотреть. А вид был до невозможности сексуальный: вместе с девушкой, подпрыгивали ее локоны, груди, а на лице вновь появилось то выражение, по которому он угадал приближение оргазма. Ее палец нежно прошелся по шраму, хотя это могло быть и случайностью, неожиданно взбудоражившей его случайностью. Анаксагор не совсем понимал, что мог бы сделать в такой позе, поэтому схватил ее бедра, придерживая и не позволяя опускаться сильнее, чем нужно. Это позволило Аглае чуть расслабиться, и в благодарность она потянула мужчину на себя, вынуждая сесть и обвивая руками шею. Теперь ему не было видно, как их тела соединяются, но само ощущение этого теперь рисовало перед глазами возбуждающие картины. Открытая девичья шея, блестящая от пота, пышные груди, тяжелое дыхание вперемешку с громкими стонами у самого уха стали последней каплей. Осознавая, насколько он близок к разрядке, Анакса постарался приподнять Аглаю, сильнее вжимая пальцы в кожу. — Нет! — остановила она его, лишь ненадолго сбив ритм. — Я так близко… так волшебно… Пусть швея и не закончила, ее довод повис в воздухе удушливым запахом пота и страсти. Последние резкие движения ее бедер сделали Анаксагору так хорошо, что он кончил, вжимаясь губами в ключицу девушки и впервые за очень долго ощущая полную пустоту в голове. Аглая не дала ему спуска, но все же для собственного удовольствия коснулась пальцами клитора. И это зрелище было таким восхитительным, что кровь вновь начала приливать к пенису. Комната поплыла перед глазами, сладкая нега расслабила мышцы. Отчаянно сжимая спину девушки, Анакса тяжело отдышался, все же сделав мысленную засечку, что этот оргазм был не очень яркий, но более продолжительный, чем прошлые. Какое-то время они сидели в тишине, не меняя позы и только обмениваясь дыханием. — Я использую экстренный контрацептив утром. — Это вредно для здоровья, — еще не отвердевшим голосом напомнил ученый. — Но о беременности можно сказать то же самое. Если в плоде будут мои гены, они отравят тебя. — Не переживай. Скорее, мой иммунитет уничтожит их, как вирус. Там, где недавно наперебой звучали стоны, вдруг зазвенел смех. Приятная слабость разливалась по мышцам теплыми волнами. Они опустились на постель, более не касаясь друг друга и по старой дружбе сторонясь. Смотрелось и ощущалось это забавно после случившегося, но таков негласный закон их взаимоотношений. Аглая лежала на боку, рассматривая профиль мужчины. — Я часто думала об этом школе. Когда зажимала между колен подушку и устраивалась в ванне так, чтобы струя из крана попадала в заветное местечко, то представляла тебя, — призналась вдруг она — на эмоциях, ведь тут же поспешила защититься. — Мне нравилось, что в тебе сочетались ум, красота и пылкость. Большего юной деве не нужно. По ночам я бесстыдно фантазировала о нашей близости, но уже утром вспоминала, какой ты сноб и циник, и от недавних желаний уже хотелось оттереться жесткой мочалкой. Ах, вот как. Все же эти прикосновения, шепот на ухо посреди урока, долгие взгляды не были случайностью. Анаксагор чувствовал себя так, словно ему вложили в голову ключи ко всем загадкам Космоса, а со стоящих перед глазами эпизодов прошлого спала мутная пелена. Аглая желала его, она томилась тем же противоречивым чувством, но по-своему. Разум и романтика не способны ужиться в одном теле. В своей энантиосемичности они были как один человек, разделившийся надвое и из-за того разозлившийся. — Я думаю об этом сейчас. Я мечтаю об этом сейчас, — запросто ответил ученый, усмехнувшись. Пусть она и сдалась первая, Анакса решил сохранить собственное признание для другого раза, теперь уже понимая, что сделает все, лишь бы он произошел. Но это будет не обрывок пьяных слов уставшего человека, это будет нечто сложнее диссертации, что-то, о чем он никогда не говорил ни с кем, — речь о чувствах. Само осознание этой возможности будоражило ум и заслуживало собственной хрии. — Мне придется заказать еще один костюм? Аглая ухмыльнулась так, словно только что сорвала куш. Победителя в сегодняшних дебатах определить было невозможно. — Фокусник не может без своих фокусов. Разве не проще поцеловать меня еще раз, пока я обнаженная и готовая? Ее руки расслабленно протянулись к Анаксе, и сопротивляться, соперничать, бороться за контроль он уже не мог, поэтому просто погружался в терпкий запах женского парфюма, мягкость волос и нежность кожи. Утром придется сказать много слов, но пока что он хотел сполна насладиться ее языком любви.