Часть 1

Кожа — шёлк. Шэнь Цзю видел много тканей в своей жизни. Господний дом был полон ими: госпожа Цю, как и любая женщина, любила изысканные наряды и всегда выбирала себе всё самое лучшее; господин Цю предпочитал облачаться в любые одежды, что показывали его статус своей дороговизной. Одежда, за которую он порой хватался, чтобы устоять на ногах или вымолить прощение, была невозможно приятной наощупь. Простыни кроватей, на которые его грубо толкали (шипя при этом на ухо: «спасибо скажи, что не на холодный пол!»), были мягкими-мягкими — гораздо мягче, чем затасканные тряпки, на которых приходилось спать Девятке и остальным. Конопля, хлопок, пеньковые и ватные ткани... Шэнь Цзю видел и щупал много тканей, но шёлк был самым лучшим, к чему ему удавалось прикоснуться — это значительно оправдывали его цену. Кожа Лань-цзе была такой же, как шёлк, но почему-то прикасаться к ней можно было за пару монет. Почему — Шэнь Цзю не поймёт, даже повзрослев. — Уважаемая сестрица, у меня будут проблемы, если я не приду домой вовремя, — шипит он, и обжигает холодными-холодными глазами (точно в них поместили две льдинки), и намеренно идёт слишком медленно, спотыкается и мешает их движению, но руку не вырывает: кожа цзецзе — шёлк, а его Шэнь Цзю очень любит. — У тебя в любом случае будут проблемы, если ты придёшь домой, диди Цзю, — голос её мягок и весел — слышишь его и чувствуешь, как весенний ветерок щекочет кожу тёплыми порывами. Лин Лань тянет его дальше, всё ближе и ближе к цветочному дому, а Шэнь Цзю не смеет сопротивляться, очарованный ею. Девушки цветочного дома — это искусство. Это бледная кожа, похожая на шёлк; это мелодичные голоса, от которых что-то теплеет в груди (сердце? о, нет-нет, сердца у Шэнь Цзю не было. наверное, то подснежники пробиваются прочную клетку рёбер, прорастая внутри); это аккуратные касания к звёздному небу на теле мальчишки; это аромат сладкого-сладкого вина и ещё более приторных духов, от изобилия которых приятно начинает кружиться голова; это элегантность, изящество и поразительная стойкость перед жизненными треволнениями. Девушки — это существа из поразительно чуткого мира, в который хочется сбежать. И Шэнь Цзю действительно сбегает, чтобы на краткий миг почувствовать себя свободным. Сбегает, но делает вид, что в этот мир его затаскивают насильно. Корчит гримасу недовольную, переступая порог этого заведения вновь, фырчит на запах цветов и фруктов, плечи сжимает в желании показать, как же ему неуютно — абсолютно показушный жест, потому что на деле при любом дискомфорте плечи он наоборот расправляет в надежде казаться чуть более грозным. На всё это ребячество Лин Лань только качает головой и цокает языком. Не комментирует и не осуждает вслух, зная: так мальчишке проще; за маской из ледяного недовольства прятаться легче. Лин Лань знает и п о н и м а е т, как понимают и все остальные девы борделя, и потому Шэнь Цзю у них приятный гость. Они не в одной лодке, потому что нет ничего, что могло бы удержать их на плаву — они тонут в одном океане и хватаются друг за друга в надежде смерть и страдания свои смягчить, разделив с другими. Это простая солидарность безнадёжно обречённых рабов и рабынь, которая позволяет самую малость смягчиться и расслабиться. И Шэнь Цзю правда расслабляется, оказавшись в одной из спален. Тут пахнет сладко. Тут никто не комментирует и не осуждает вслух, зная: так мальчишке проще; за маской из ледяного недовольства прятаться легче. Лин Лань знает и п о н и м а е т, как понимают и все остальные девы борделя, и потому Шэнь Цзю у них приятный гость. Они не в одной лодке, потому что нет ничего, что могло бы удержать их на плаву — они тонут в одном океане и хватаются друг за друга в надежде смерть и страдания свои смягчить, разделив с другими. Это простая солидарность безнадёжно обречённых рабов и рабынь, которая позволяет самую малость смягчиться и расслабиться. И Шэнь Цзю правда расслабляется, оказавшись в одной из спален. Пахнет алкоголем, дешёвыми свечами и эфирными маслами, а ещё *домом*. Поистине родным местом стал не особняк семьи Цю, в котором он рос, а цветочный дом, полный «распутных девах и шлюх», который давал ему ощущение спокойствия. Не защищённости — едва ли тонкие девицы могли хоть как-то огородить его от проблем, — но мнимой безопасности и умиротворения. — Сильно тебя, — роняет одна из сестриц, стягивая с него рваное одеяние. Грубая ткань странно контрастирует с шёлком девичьей кожи. — Злой хозяин совсем не жалеет малыша-Девятку, — фырчит другая. В голосе её не слышно ни сострадания, ни насмешки — лишь горькое понимание неизбежности происходящего. Она, кажется, значительно старше других дев, но Шэнь Цзю не может знать точно: он никогда не интересовался ни их настоящим именем, ни возрастом, ни прошлым. Им интересовались осторожно, одними глазами. Он всегда отвечал. Здесь он всегда говорил честно. Врал он в господнем доме и школе. Где угодно, кроме этого цветущего гранатового сада.