Глава 18. Чужая кухня

В кафе я заняла очередь последней, если не считать Елизавету Александровну. Впереди меня стоял Райнер, Семён и Сайжин, который уже расплачивался за порцию поз. Кстати, о них — в кафе пахло просто чудесно. Запах путешествий до Байкала. Мясо и тесто. Рецепт простой, но сколько тонкостей в поедании. Это целое искусство! А главное — добавить нужную порцию соевого соуса, чтобы сок позы смешался, и появилась солёная кислинка. Боги, как же это вкусно! В первом зале на массивных деревянных, покрытых лаком столах стояло разнообразие блюд, которые с преогромным аппетитом уплетали посетители. И здоровые румяные чебуреки, от которых в крошках весь стол и руки по локоть в соке, и наваристые бухлёры в глубокой тарелке, и аккуратные тонкие блинчики с чашечкой варенья или сгущенки. По телевизору включили МУЗ ТВ, и потому на экране крутили очередную залетевшую в чарты песню. Хотя, самой музыки не было слышно: за каждым столиком люди разговаривали, отчего все беседы превращались в монотонное жужжание. По кафе в белых передниках ходили официанты, крича номер заказа. Наши ребята пошли во второй зал, где было меньше народу. Орлы сели по центру за сдвоенный стол, к ним присоединились девочки из компании курильщиц и парни из зала. Сайжин, снимая куртку на ходу, пошёл к ним. Отдельный стол заняли девочки Полотенчики и Аня. За ещё одним разместились Гера и Саша. Райнер стоял впереди. Он уже успел расстегнуть свою куртку-пилот и достал бумажник, который вертел в руках. Я медленно поравнялась, прильнув к барной стойке, и сделала вид, будто изучаю меню, хотя давно выбрала блюда. — Можешь заказать первой, — сказал Райнер. — А ты? Он пожал плечами, почесал затылок и слегка сдавленно добавил: — Не знаю, что выбрать. — Ну... — я повернула к нему голову, заглядывая в глаза, потом вернулась к меню. — А что хочешь? Туристы обычно едят позы, — я указала на них пальцем, — или чебуреки. Или вот, супы, попробуй. Райнер качнул головой, отвернулся в сторону зала, где некоторым ребятам уже принесли заказы, и поджал губы. — Что у вас тут? — вмешалась классная руководительница. — Райнер не знает, что есть. Мы обе поочередно, иногда перебивая, стали объяснять парню, из чего состоит бурятско-русская кухня. И несмотря на то что он кивал, я видела, он ничего не понимал. Семён уже давно ушёл занимать своё место, а мы всё советовали Райнеру блюда. Подключилась даже менеджер у кассы, отчего Браун совсем смутился и стал качать головой на наши предложения. — Если ты не хочешь жирное, возьми суп. Или салат, — продолжала Елизавета Александровна. — Да, можешь, как я заказать: солянку и овощной салат с чаем, — подсказала я. Пока менеджер обслуживала меня, Райнер думал, поджав губы и нахмурившись, словно совершает самый важный выбор в жизни. Заказав, я решила отправиться на поиски места, а не давить на человека своим присутствием. Понятное дело — новая иностранная кухня. Я сама, когда путешествовала с мамой по Азии, дотошно выбирала блюда, боясь рисковать. Для этого требовалось время... и смелость. А может, и близость уборной. И вполне логично, что Браун пытался найти хоть что-то знакомое или похожее. Но всё не то. Вряд ли в далёком, затерянном в горах Аршане повара знают, как готовится настоящий европейский цезарь. — Дамы, — почтительно начала я, когда подошла к столику соседок, — вы не против, если я подсяду? — Нет. Через четверть часа мы впятером делили один широкий стол: я, две мои соседки, Елизавета Александровна и Райнер. И, как должно быть по закону жанра, мы с Райнером сидели на одной скамье — такой же дубовой, тяжёлой и покрытой лаком. Мы обедали, звеня приборами об посуду. Я завела разговор про дальнейшую программу обхода посёлка, потом плавно перешла к летней поездке с отцом сюда, о нашем неудачном восхождении на Пик Любви. Женщина, пережевывая свой морковный салат, кивала, делилась своей историей посещений данного курорта. — А как Петя, Саш? — вспомнила Елизавета Александровна. — Он устроился на работу, — ответила девушка. Она принялась рассказывать про успехи своего брата, который когда-то выпустился у нашей учительницы. Я тоже нашла место, куда вставить своё слово про своего брата. Он ведь архитектор — гордость семьи! Я даже нашла фотографии его курсовых работ, отправленные им родителям. Гера тоже рассказала про своего — он учился в колледже на юриста. А Райнер молчал, осторожничая с едой. — А у тебя, Райнер, есть братья или сестры? — отпивая чай, спросила Саша. Вилка, которой он ковырял свой овощной салат, замерла над тарелкой. Другую руку он положил на шею. — Нет, — сухо отрезал он. — Что-то ты совсем не ешь, — заметила Елизавета Александровна, кивая на тарелки с нетронутым супом, заказанным наугад, и несчастным салатом. Я тоже бросила взгляд к его овощам, потом его тусклым глазам, смотрящим сквозь стол. Браун аккуратно положил вилку и расстроено провел рукой по волосам. — Не хочешь? — подсказала я. — Я не голоден, — выдавил он. И все мы понимали, что это ложь, ведь мы ехали сюда по меньшей мере часа четыре, за которые любой здоровый человек проголодался бы. — Лучше поесть, Райнер. Потом до самого вечера негде будет, — настаивала женщина. — Силы-то надо брать. Парень пытался отмахнуться, но ему не хватило слов, которые странным образом испарились из его лексикона, потому он лишь мычал и обрывал свои мысли на половине. Совсем сконфузившись, он покинул нас, уйдя в туалет. — Что с ним? Все трое глядели на меня, будто я знала, что происходит с новеньким. Конечно, нет! Мне и представить сложно, что он ощущал каждую секунду, находясь здесь. Я помню, как плакала ночью в подушку, когда уезжала от мамы к бабушке в другой город. Мне становилось так тоскливо там от того, что все мои любимые игрушки, одежда, еда, привычный уклад вещей и мамино присутствие, пусть даже и косвенное, остались в сотнях километрах от меня. И мне подумать было страшно, что я могу когда-нибудь не вернуться туда. А Райнер? Он буквальное олицетворение моего детского нерационального страха. Только его ситуация в сотни, если не в тысячи раз страшнее. Я пожала плечами, сказала что-то про сложную адаптацию и уставилась в свою тарелку, изредка поднимая глаза к двери уборной. Естественно, Браун вернулся. Лица на нём не было, но он с ощутимым усилием впихнул в себя овощной салат и выпил свой чай. И только наблюдая краем глаза, я обратила внимание — вернее сказать, сложила два и два — Райнер похудел. Конечно, он всё ещё выглядел крупным, высоким и крепким парнем. Но параллельно с этим проступала и хрупкость человеческого тела. И конечно, я не видела его тем парнем-немцем, каким он был до краха своей жизни, но мозг сам подкинул такой вывод. А ведь я столько смотрела на его скулы и вены на руках и только сейчас осознала их причину. И что-то во мне щёлкнуло как тогда, на уроке МХК, когда новенького чихвостила Глафира Матвеевна. То же чувство, то же желание прикрыть. На ум пришла ассоциация с материнским инстинктом. Но ведь я не мать. К чему бы это?.. Сказать, что мы продолжили обедать, значит, ничего не сказать. Мы все переглядывались и говорили на немом языке косых беглых движений зрачками. За нашим столиком повисла неловкая тишина. Я порывалась её разбавить, но постоянно говорить было не по себе, поэтому я быстро заткнула свой рот супом. С классной руководительницей мы доедали последними. Гера и Саша ушли дышать свежим воздухом на крыльцо кафе, а Райнер поставил локти на стол и скрепил пальцы в замок, упёрто смотря в стену. Когда мы шли в сторону реки огромной шумной толпой, растягивающейся по всей улице, я обсуждала с Елизаветой Александровной современный российский кинематограф. Я с пренебрежением рассказывала про новый фильм о Лермонтове — и до него добрались, сволочи — о моем негодовании и порче классики и классиков. С учительницей мы обе сошлись во мнении, что сериал с Аблогиным — прекрасная кинолента о великом писателе, и ничто её не переплюнет. Потом мы говорили о книгах, о других экранизациях, о ЕГЭ по литературе, о поправках в экзамене — в общем-то, разговоры у нас были сплошь интеллектуальные, если смотреть со стороны. И дело было не в том, что я желала выпячить свои знания и прослыть подлизой: мне просто было приятно говорить с взрослым, умным человеком на темы, которые мы можем обсудить. Наш диалог был живым, текучим и плавным, иногда мы прерывались, чтобы прокричать ушедшим вперёд парням, что сзади едет машина и им нужно уступить дорогу, а потом возвращались к беседе так естественно, словно границы ученика и учителя не стёрлись — мы возвысились над ними, став чем-то большим, чем наши социальные роли — мыслителями. Изредка на меня косились девочки из Полотенец и Альберт, когда оборачивался присмотреть за своей ненаглядной Наташей, что шла сзади, болтая с Эммой и Любой. Тихон тоже оборачивался на мой голос, когда я кричала: "Машина!" — или слишком громко и недовольно возмущалась. И в его взгляде было что-то, что, наверное, я должна была как-то понять и прочитать. Ох уж эти мужские намёки! Ходят вокруг да около, а потом удивляются, почему женщины выбирают других. Хотя... это совсем другая история, которую я расскажу как-нибудь потом. Грубо говоря, я шла в потоке своих одноклассников: спереди — парни, сзади — девушки. Бывало, мои соседки забирали внимание женщины на себя, и я решалась повзаимодействовать с другими. То одним брошу тему для разговоров, то к другим подойду, вежливо любопытствуя. И вы, вероятно, спросите меня: "А где же Райнер? Как он?" — и я отвечу: он был похож на тень того, кто дразнил меня немецким в кафе. Парень совсем поник. Он не смотрел на горы и живописные пейзажи Аршана, только себе под ноги, на слякоть и мокрый асфальт. Он не отставал, но и не спешил — старался не выделяться из толпы. Его губы сжались в тонкую линию, а кулаки спрятались в карманах куртки. Иногда он лениво краем носка ботинка отпинывал камень, встретившийся на пути, так... для мелкого развлечения. Я оторвалась от бессмысленной, но забавной болтовни с компанией девушек-курильщиц и, бросив на прощание вполне удачную остроту, догнала Райнера. Казалось, он не заметил моего смеха и хрустящего рядом снега или не захотел заметить: всё так же печально глядел на дорогу, погружённый в свои мысли. Я решила последовать его примеру и тоже уставилась в пол. — Интересно... — сама себе сказала я, — если всё время смотреть на дорогу и грязь, разовьётся ли от этого депрессия? Райнер повернул голову. Я чувствовала, как он смотрел на меня с ошеломлённым выражением. У него даже вырвалось хриплое: "...Was?..". — Всё так удручающе... — продолжила я, всматриваясь в свои грязные ботинки, — тоскливо... Браун абсолютно не понимал, с какой целью я говорила ему это, и потому нахмурился, отчего его лицо стало почти злым и раздраженным. Что-то подсказало мне, что я только ухудшаю положение, разрывая нашу тонкую паутинку связи, которую мы упорно (в большей степени я, конечно) строили на протяжении октября, и я поспешила добавить: — Что-то у меня настроение хорошее, вот и болтаю всякое, — я небрежно махнула рукой. — Извини, я, наверное, выдернула тебя из мыслей. Я просто хотела поддержать тебя. Я отвела глаза, смутившись собственных слов. Это было так, действительно хотела, но... но как же по-идиотски я это сделала. "Хотела поддержать." Очевидно, что я делаю это из-за его ступора в кафе, ненароком напоминая ему. Ужасно бестактно! Жаль, нет премии за самые уродливые слова поддержки. Райнер молчал, а мне оставалось лишь гадать, что в его голове происходит. Он, кажется, глядел на меня, а я внутренне сгорала от неуклюжести слов и неловкости и не видела. Почему он молчит? Не надо, я умоляю. Хоть слово. Хоть смешок, кашель, ругань — что-нибудь! Мне ведь непонятно ничего! Ни-че-го. Так и не дождавшись ответа, я решила сдать позиции и вернуться к Елизавете Александровне.