Глава 24. А судьи кто?

Вы когда-нибудь на секунду останавливались в той точке, в которой есть? Думали ли когда-нибудь, как всё стало тем, что есть? Что ж. Это тот самый момент, когда спрашиваешь себя: как я докатилась до жизни такой? Кажется, я всегда такой была. Сколько себя помню, всегда лезла, куда не надо, лишь бы поступить правильно. Я часто недовольно морщилась, когда кто-то из близких прибегал к мелким ухищрениям. Мама говорила, у меня острое чувство справедливости. Видимо, так и есть. Я зачем-то делала то, что можно было не делать. Это называют помощью или состраданием. Но почему-то после моего "вмешательства" плохо становилось мне. Может и не надо было тогда помогать? Зачем? Многие люди ведь живут по поговорке: "Ничего не знаю — моя хата с краю". А у меня не выходит. И что я в этой жизни делаю не так? Живу. Тук-тук-тук-тук. Это стучит сердце. Ведь так? Словно выстрелы, звучала для нас эта тревожная дробь по деревянной поверхности двери. Я переглянулась с мертвенно бледной от страха Сашей. Её глаза распахнулись. Кажется, она в миг протрезвела. Девушка сглотнула. Я невольно тоже. Это конец. Стук повторился. Сильнее. Настойчивее. Потом задёргалась ручка двери. К нам ломились. По-настоящему. — Кто... там? — едва сдерживая собственную дрожь, спросила Саша. Я прикрыла рот рукой, чтобы не разразиться невротическим хохотом от происходящего вокруг меня пиздеца. Гера тихо всхлипнула, но я была уверена: её услышали по ту сторону. Она понимала, что надо молчать, но не могла сдержать стоны. Ей было плохо. К чему вся эта борьба? — Я. Одно слово, а нам было понятно абсолютно всё. Нам конец. За дверью сама смерть. — Открывайте, — тоном, который я никогда не слышала от Елизаветы Александровны, приказала она. Ручка снова забилась в конвульсиях. Однако замок ещё был на нашей стороне. — Да я тут... — растерянно начала Саша, ища оправдание запертой двери, — в туалете... Дайте мне пару минут. На секунду мне показалось, что нас действительно пронесёт. Несмотря на то что я так и не понимала, куда может привести меня жизнь дальше, я отчаянно верила, что Елизавета Александровна отступит. Не будет же она ломиться к человеку с нуждой? Но Геру стошнило. Сильно. Громко. Мерзко. Она закашлялась. Опять начала жалеть себя. Плакать. Тогда я поняла — поздно. Не пронесёт. — Что у вас там?! Открывай! Сейчас же! — панически закричала женщина за дверью. — Всё хорошо! — тщетно уверяла Саша в дверную щель. — Просто Гере немного плохо... Мне стало смешно с этого "немного плохо". Всё откровенно плохо. Ужасно! — Открывай! Сашина ложь не увенчалась успехом. Стоило понять сразу и прекратить эту клоунаду с самого начала... Она смотрела на меня, бесшумно шевеля губами. Старалась придумать отмазку одурманенным мозгом. Просила помощи своими холодными глазами, прямо как рыба, выброшенная на берег и бессмысленно дёргающая плавниками. Саша ждала от меня указаний. Всё — поздно. Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И приняла ответственность на себя. Гере было плохо. Так не могло больше продолжаться. Я не смогу оказать ей необходимую помощь в крохотном туалете. А если с ней что-то случится? Это нельзя допустить. Пусть лучше отругают, нажалуются родителям — что угодно. Но на себя я такой тяжкий груз не возьму. Да и что дальше? Только вперёд. Навстречу последствиям моих действий. — Сейчас всё будет хорошо, — на ухо прошептала я Гере, пока та погрузилась головой в унитаз. Я поджала губы. Встретилась с Сашей глазами и сказала: — Открывай. — Что? — она замотала головой, схватилась за ручку. Весь её вид твердил о страхе. — Я сказала "открывай", — отчеканила я. Следующие минут пятнадцать я помню смутно. А может, прошло гораздо больше времени — около получаса. Я уже не ориентировалась. Словно жизнь превратилась в старую киноленту. Помню, Елизавета Александровна опешила на секунду, смотря на нас троих. Она была напугана. По-настоящему. Помню, как её карие глаза впились в меня с Герой. Я боялась увидеть там гнев, разочарование, осуждение, злость, но не шок, не поражающий страх. Помню, как она присела ко мне, как я молчала, потому что нечего было говорить. Любой взрослый понял бы, что Гера перепила. Помню, как Гера подняла туманные глаза и заплакала от собственной ничтожности. Она залепетала извинения. И я бы сама заплакала от её искреннего пьяного раскаяния. Помню, как мы дождались, когда очередной приступ рвоты отпустит Геру, как она отчаянно цеплялась за ободок унитаза и отказывалась уходить, как мы вместе подняли её на ноги и повели в коридор. Саша тогда уже стояла у лестницы. Там же со скорбными белыми лицами возникли Наташа и Альберт. Остальные даже спуститься не сподобились. Отчётливо помню, как они смотрели на меня... Будто я оказалась в детективе, и меня поймали на месте преступления, которого не совершала. А они стояли, как уличные зеваки. Я даже видела эти красно-синие огни воображаемой мигалки. Чувствовала холод наручников кожей запястий. А рядом едва живая Гера — жертва этих страшных обстоятельств. Помню, Елизавета Александровна отправила меня наверх за телефоном Геры. Я поднялась на замерший второй этаж. Ребята, как восковые фигуры в музее Мадам Тюссо, смотрели на меня. Всем, не считая Тихона, который спокойно вливал в себя алкоголь, была неравнодушна их дальнейшая судьба. — Что там? — тихо спросил Аркадий. — Ничего, — я прошла вглубь комнаты, шаря по кроватям. — Она всё поняла? — осторожно спросил Сайжин. — Ребят, — я горько усмехнулась, — здесь пахнет так, что... только дурак не поймет. А Елизавета Александровна, как вы понимаете, — не дура. Все поникли. Люба и Камила переглядывались. Парни задумчиво разглядывали стены и пол. — Надо ж было так... — прошипел Дима. — Да поздно уже, — ответила я. — Если бы не Гера с Сашей... — продолжил Даня. — Что с нами будет? — Пиздюлей вставят, вот "что будет?"! — Да ладно вам, она нам ничего не сделает! — беспечно ответил Тихон. Я наконец нашла забытый телефон и кофту Геры и спустилась, ничего не сказав. Кое-как мы обули рыжую "Золушку" и укутали в куртку. Я вела, держа за плечи, Геру сквозь морозный воздух. На улице было так тихо. Будто и не было этой глупой, подростковой пьянки. Елизавета Александровна ушла вперёд готовить место. Саша отстала где-то. Помню, как Елизавета Александровна надеялась, что из бедняжки всё вышло, но — увы! Благо, я успела довести её обратно до уже знакомого белоснежного товарища. И я как упала рядом с одноклассницей, так и не отходила от неё. То гладила торчащие лопатки, то уверяла, что убивать себя после такого — глупость, то смывала за ней, то вытирала её лицо туалетной бумагой. Я завязала ей волосы своей резинкой. Иногда она без сил подала на ободок, я перекладывала её к себе на плечо. Сознание Геры было не в состоянии справиться с накатившим ужасом происходящего, и девушка говорила о себе ужасные, уничижительные вещи. Мне было больно это слушать. И ужасно страшно. Позже взрослые мне говорили, что не стоит слушать пьяных людей и отвечать им что-либо, но, что тогда, что сейчас я так не считала. Гере было плохо. Я знала ещё с нашей дружбы, что у неё проблемы, но в этом туалете я осознала, насколько они серьёзные и как много Гера держала в себе. — Прости меня... — За что? — убирая прядь за ухо, спросила я. Гера не смотрела. Она почти спала в обнимку с унитазом. — Я ужасный человек. — Это неправда. Она покачала головой и повторила. — Тебе сейчас плохо. Да. Но ты не плохой человек. И уж тем более не ужасный. Слышишь? — говорила я. — Ты сильная. Ты... такая творческая. И яркая... До сих пор не знаю, что значили тогда для неё мои слова. И мне хочется верить, что они не утонули в её сознании, а записались на подкорку, как мантра. Я помню, что сидела и удивлялась, что могу быть такой... доброй и нежной. Раньше я лишь представляла себя такой: терпеливой, сострадательной, мягкой, принимающей. А в тот вечер я ею стала. И это не могло не вызывать во мне гордость. Елизавета Александровна протянула в туалет полотенце и приказала его намочить. Сначала я не поняла зачем, но послушалась. Позже, когда Геру немного отпустило, я вышла проверить обстановку. Саша безжизненно валялась на кровати Елизаветы Александровны. Я остановилась, медленно соображая, что происходит. — Ага. Тоже готова, — женщина ответила на мой незаданный вопрос. Она вытирала полотенцем пол, сидя на корточках. — Что случилось? — А ты угадай с трёх раз. Знаешь, куда Саша решила блевать? Туалет ведь занят. — В мусорное ведро? — неуверенно ответила я. Классная оглянулась. Действительно, можно было бы и в ведро. Но женщина остановилась, глядя на меня снизу вверх. — Нет, до ведра она не додумалась. Мне стало стыдно. Ужасно. Я спросила, нужна ли ей помощь, но Елизавета Александровна только вздохнула: — Уже нет. Ты представляешь, у нас ведь даже тряпки нет половой! Пришлось полотенцем вытирать. — Его же выбросить придётся... — Да, и они за него заплатят, — она кивнула на спящую. Уже тогда стало ясно: эта ночь спокойной не будет. Я смотрела, как мой классный руководитель моет обблёванный пол за перепившей одноклассницей, и становилось непомерно, ужасно, нестерпимо, жутко стыдно. Мы довели эту гордую, интеллигентную, мудрую женщину до того, что она ползала на коленях здесь. Ночью. В своей комнате. Хотелось провалиться сквозь этот же пол. И почему всё это досталось мне? И ведь ни один не пришёл разделить со мной этот кошмар во плоти. Никого совесть не кольнула, не замучила, не заставила. Утешало лишь то, что на меня Елизавета Александровна не злилась. Я чувствовала, что была её опорой в эту страшную ночь. Единственной, кто понимал. И это делало нас ближе, чем просто ученицу и учителя. Что-то семейное было в этом всём. — Что пили-то? — Не знаю, — честно ответила я. — А сколько? — Тоже, — я пожала плечами. — Я пришла, а она уже была в такой... кондиции. Елизавета Александровна протёрла лоб тыльной стороной ладони и вздохнула устало. — Я даже ничего с собой не брала. Я ведь не знала, — призналась она. — И аптеки уже закрыты. Что же делать..? Тут до меня дошло страшное и одновременно освобождающее открытие: взрослые тоже бывают в тупике и растерянности, могут не знать, что делать, могут бояться. Я и раньше это понимала. Но Елизавета Александровна до сей поры оставалась для меня почти божеством — сильным, собранным, неуязвимым. — Пойду поищу, может в машине что-то завалялось. А ты за ними присмотри. Саше я тазик подставила на случай чего. И салфетки влажные на тумбочке стоят. На этот самый случай все инструкции и пригодились. Саша, не поднимаясь с кровати, наклонилась к тазу. Я сразу примчалась поддерживать и её, и таз, и её русые волосы. Я, конечно, не слаба желудком, но и меня начало подташнивать. Я уткнулась носом в плечо, втягивая собственный запах. Боже... Долго я под эти чудесные звуки человеческой физиологии не простою. В коридоре заскрипели половицы. Я понадеялась на классного руководителя, но это был заспанный Браун. Он удивительно долго не поддавался внешнему шуму. Видимо, спал он крепко. — Katja? Was ist passiert? — хрипло спросил он, протирая глаза. — Что происходит? — переспросила я. — Ребята перепили. Он кивнул с осознанием, потом приблизился ко мне. Браун быстро понял, что меня саму уже воротит. Может, моё лицо тоже позеленело? — Помочь? — Ага, за Герой присмотри. Он, не говоря больше ни слова, скрылся в коридоре. Мне казалось, эта ночь не кончится никогда. Хоть это и невозможно чисто физически, я представила, как состарюсь в этом пропахшем алкоголем туалете на деревянном прохладном полу с Герой и Райнером. Понятия не имею, как мы втроём уместились там. Гера неизменно обнимала белого товарища. Она положила голову на ободок, и сколько бы я не говорила ей, что моё плечо в разы лучше не самого чистого пластика, она всё равно стояла на своём. Видимо, ей было слишком стыдно использовать меня в качестве подушки. Гера была без сил. Практически спала. Я сидела рядом, полубоком к Брауну, подогнув одну ногу к животу, а вторую вытянув в сторону Геры и раковины. Мои руки то и дело касались девушки. Райнер сидел на коленях позади неё. За прошедшее время я узнала, что Аня, которая во время рейда Елизаветы Александровны затаилась на балконе, со страху выдула оставшиеся банки пива, а сразу после завыла от стыда и переполнявшего чувства вины. Позже в домике у девочек её пытались успокоить, а Золотарёву переклинило, и она набросилась с кулаками на Семёна. До меня донесли, что Аня запинала его ногами на лестнице, благо Семён — крепкий парень, и не обиделся на подругу за истерику. Кажется, мир сошёл с ума. Последние полчаса мы мало что делали. Пол прибрала Елизавета Александровна. Саша забылась в пьяном сне в комнате учительницы. Она сама тихо наблюдала за ней, сидя на стуле. Наверное, размышляла, как лучше поступить с нами. Райнер изредка зевал и потирал сонные глаза. Мы с ним тихо разговаривали. Вернее, я посвящала его в мрачную тайну этой ночи. Гера хоть и была в сознании, не слушала нас, даже когда мы говорили о ней. — Гера? — слегка касаясь её плеча, позвала я. — М?.. — Может пойдем спать? Она отрицательно промычала, едва перекатывая лоб по ободку. — Ты уже спишь, — продолжала я. — Давай, пойдём. — Блевать... — еле слышно протестовала она. Я вздохнула — делать нечего. Мы с Райнером переглянулись. Он одарил меня слабой улыбкой поддержки. — Ты хороший друг, — вдруг сказал он. — Мы с ней не друзья, — быстро поправила я. Он качнул головой и тихо, сам себе, произнёс: — Du bist sowieso ein guter Freund. — А ведь я даже не пила, — усмехнулась я. — А чувство, будто я самая главная пьяница здесь. Он улыбнулся чуть шире и опустил глаза к ковру, который он теребил пальцами последние пятнадцать минут. — Ты пила? — Браун снова смотрел на меня. — Как это сказать?.. За свою жизнь? — Нет, — Райнер слегка поднял брови от моих слов. — Ни разу. Никогда. — Не... пробовала? Сов-сем? — уточнил он, пристально глядя на меня. — Не-а. — Du hörst immer auf, mich zu überraschen, — пробормотал он, приглаживая растрёпанные волосы. Я поняла, что он был под впечатлением от меня и моей особенности. — Мой максимум — безалкогольное пиво. И то мне не понравилось. — У тебя не принято... в семье? — осторожно спросил Райнер. Вид у него был, как у сапёра, и если он не так меня спросит, то я взорвусь. — Ты мою семью не видел! — засмеялась я. — У нас в холодильнике стабильно стоит бутылка вина для мамы. А мой дедушка Мише, моему брату, предложил коньяк как-то. Знаешь, сколько Мише было тогда? Четырнадцать! Так что... моя семья самая лояльная из всех. Райнер долго серьёзно, почти строго смотрел на меня. Его удивление сменилось задумчивостью, что отразилось лёгкими волнами на лбу. — Тогда почему? — Не хочу. Не знаю, просто не понимаю, в чём суть. Мне чтобы расслабиться, тоника с головой хватит. А голову терять не хочется. Я и так веду себя, как... — я задумалась, с кем бы сравнить себя, но потом просто скосила лицо и покрутила пальцем у виска. — Неправда... — буркнул он, снова гладя костяшками ковёр. — Правда! Ты меня просто не видел. Если бы у меня совсем совести не было, я бы... Я не успела закончить, как почувствовала сводящую боль в ноге. Спазм. Я замерла, боясь пошевелиться. Даже забыла, что умею дышать. Браун тоже напрягся. — Was ist passiert? — быстро спросил он. — Ногу све-ло... А-ха-ха!.. — выдавила я смеясь. Да уж... Ощущение не из приятных, но такое знакомое многим тревожникам и спортсменам. А я, как назло, сочетала в себе оба типа. Мне стало смешно от абсурдности ситуации, и я безудержно захихикала. Райнер протянул руки к ноге. Я попыталась встать. Но от кончиков пальцев ног дальше по всему телу прошёл парализующий удар тока. И я повалилась обратно, морщась. — Jetzt, — сорвалось с губ Брауна. Он ловко обхватил мою лодыжку и потянул в сторону, выпрямляя ногу. Я в порыве странных болевых ощущений схватилась за его плечо, ища опору в его молчаливой уверенности. Ещё секунда, и я перестала извиваться на полу, как уж на сковородке. Боль прошла так же мгновенно, как и пронзила мою конечность. Теперь я только чувствовала его твёрдую хватку на голой коже и тёплые мышцы плеча. "Какой он... горячий..." — вихрем пронеслось в голове. Нет, это не то, о чём можно было бы подумать. В тот момент в моём слабом мозгу не было и намёка на сексуализацию. Только чувство. Настолько реальное, что его можно будет воссоздать в кончиках пальцев спустя года. Никогда раньше, прикасаясь к другим людям, я не чувствовала такого. Понятно, что всё люди априори тёплые (если они только не мертвы), но Райнер... Райнер был похож на ходячую грелку, печку, теплоэлектростанцию, вулкан... — So... — глухо раздалось. Только сейчас я поняла, как близко мы сидим. Ещё и трогаем друг друга за... части тела... разные. Хистория. Чёрт. Я отклеила руку от его плеча и подтянула ногу, которую недавно сводила судорога. Разорвала тёплый контакт. Отвернулась к Гере. И улыбка тут же увяла. Я спрятала губы, чтобы перемена настроения несильно ударила по нему. Но он заметил, что что-то не так. Снова потёр шею. Я знаю, он делал так, когда чувствовал себя неловко. Мне стало обидно за него. Райнер не знал, что я оторвала руки не потому, что он мне был противен, — ни в коем случае, Боже упаси! — а потому, что я узнала непоправимую правду. О его девушке. И я бы хотела с ним поговорить, но в голове никак не складывались слова в предложения. "Я знаю, что у тебя есть девушка." Но если она уже не его девушка? Что тогда? Я напомню ему о расставании. А если она есть, но их отношения рушатся под гнётом тысяч километров? Я надавлю на больное. Да не место и не время для таких разговоров. Чёрт, мы сидим на полу и ждём, когда Геру отпустит! Было три часа ночи, когда мы наконец-то отнесли тело Геры на кровать к Саше. В комнате уже не пахло алкоголем: всё выветрилось через распахнутое настежь окно. И мы благополучно разошлись. Елизавета Александровна поднялась ко мне на мансарду, заняла последнюю свободную кровать. Мы не говорили с ней в ночной тишине. Я краем глаза смотрела на неё, пока листала перед сном ленту Пинтереста. И могу сказать наверняка: это был самый некомфортный момент рядом с ней. В воздухе витали напряжение, недосказанность. Но я боялась начать. Вскоре я поставила телефон на зарядку и успешно устроилась на кровати, засыпая в долгожданном покое.